Red Ice

Пакетик с «красным льдом» лежит на самом видном месте в комнате допросов — прямо рядом с досье и прочими бумагами, на столе, за которым сидит задержанный. Гэвин рад, что выбрал такую идеальную позицию — за чужими спинами, ближе к стеклу, чтобы лучше рассмотреть дозу. Всего одна. А жаль. Маленький пакет, с поблескивающими кристалликами — предмет мечтаний многих несчастных, потерявших работу, и просто тех, кому в этой жизни не повезло лишь потому, что они способны только прожигать её, топя себя в порошке. Казалось бы, и Гэвин должен чувствовать себя так же, но психика его, пока ещё устойчивая, не даёт сбоя, и он повторяет себе раз за разом одни и те же слова. Я не подсел. Я стабилен, как и всегда. Ричард смеётся над этими его словами так, что обычно мороз идёт по коже. Ричард указывает на опустошенные за день пакетики, и в немое осуждение сохраняется в его глазах ровно до того момента, пока он сам не закурит. Тогда уже Гэвин смеётся над ним — потому что спустя пять-десять секунд могильный холод и бурное веселье, играющее яркими всполохами красок в мозгу, забирает их из этого мира. Обдолбаный андроид — это для Рида в новинку. Впрочем и он сам употребляет не так давно, поменьше, до привычной следующей за этим депрессии вперемешку с апатией. Они оба с Ричардом, кажется, окончательно сошли с ума от страха заскучать — алые кристаллики в полиэтилене для них теперь важнее всего остального. Кому нахрен нужны эти произведения искусства, картины и скульптуры, дешевое кино и грязные улицы Детройта, когда глаза Ричарда, неестественно мутные, с пробивающимся сквозь пелену лихорадочным блеском — сами по себе прекраснейшее, что есть вообще в мире? Ричард сейчас в комнате для допросов, и рука его лежит очень близко к «красному льду», вот-вот возьмёт, казалось бы — но пальцы не будут дрожать так, как у Гэвина, и ничто не выдаст в RK900 торчка. Хотя они, конечно, употреблять это слово между собой не любят. «Красный лёд» — не избавление от проблем, не способ убежать в иную реальность. Гэвин следит за рукой Ричарда. Дышится спокойно, и вроде бы с прошлого раза прошло достаточно времени, чтобы полностью прийти в себя, и не было безумного, почти смертельного передоза, но Гэвина начинает ломать. Ломать с такой силой, что он чуть не опрокидывает чей-то стаканчик с кофе неосторожной рукой. Отвратительный холодный свет участка слепит глаза, и ладонь Ричарда накрывает собственные пальцы, отдаваясь едва слышным шуршанием передаваемого пакета. — Только завтра на работу приди, ладно? Гэвин смеётся, а потом цепко хватается за локоть RK900, шепча ему на ухо: — Хрен ты меня сегодня одного оставишь, сволочь пластиковая. И Ричард, конечно, не оставит, потому что хочет свою долю этого медленно убивающего яда. Смесь лития, тириума, ацетона и черт пойми какой херни — бьёт по мозгах, заставляет сердце биться сильнее, и вызывает у них обоих такое желание, что сожрать друг друга готовы. «Ты — моя нестабильность». Ядовитые сменяющиеся вспышки неоновых вывесок около здания участка раздражают. Гэвин идёт к машине, щупая влажными от волнения пальцами хрустящий полиэтилен в кармане — на месте ли, там ли, где ему положено быть? Разумеется, нет. Разумеется, он должен был быть изъят, но у Ричарда слишком ловкие руки и слишком отсутствует совесть. Как только Гэвин садится в салон машины, хлопнув замызганной дверцей, тело его сразу же тонет в мягкости подушек кресла, и он слепо шарит в поисках бардачка, где лежат трубка и спички — сдавленно матерится, всё не находя желаемого, и почти задыхается от счастья, распаковывая наркотик. Ричард запретил делать это без него, но… — Ты пахнешь опьяняюще. Андроид на удивление не ругает его за то, что Гэвин начал без него, а даже наоборот — ухмылка расцветает на его лице, когда он шумно втягивает носом воздух. Дым проникает во все уголки дома, освещённого всё теми же надоевшими вывесками, с выключенными разбитыми лампами — след их давнего угара, пьяного, укуренного, с привкусом едкого дыма на языке. — Меня не мог подождать? Гэвин расшаркивается, ухмыльнувшись уголком губ — мол, что поделать. Сегодня у них не так много кайфа, не так много этого красного порошка, при свете приобретающего алый оттенок, переливающегося на ладонях застывшими каплями крови. Ричард подносит к губам Гэвина раскуренную трубку — вдох обжигает ему рот, глотку, нос и лёгкие. Дым словно льётся через все его тело, через сердце, душу — сладковатый, удушливый, до судорожного вдоха, потом ещё одного и ещё одного, и ощущения удерживающих рук, не дающих упасть. — Ричард… — Блядь, Гэвин, только на ногах держись. Пелену горячего дыма, наполняющего изнутри, разрывает жадный и сухой язык, грубо насилующий стенки влажного рта, пораженного ожогом — Гэвин глухо смеётся. Смех у него ненормальный, просящий, чтобы Ричард его ударил наконец по лицу, вернул ему хоть малейшую трезвость… Вот только она им сейчас нужна в последнюю очередь. Кристаллы рассыпаны на кофейном столике в маленькой гостиной, где всё замызганное и старое, однако такое милое, вызывающее непрошеные воспоминания — значит, никакой новой мебели, никакого ремонта, и уж тем более никакого нового дивана, на котором Гэвин лежит, прижатый к подушкам. «Красный лёд» бьёт ему прямо по нервной системе, растекаясь ручьями ярких огней перед глазами, когда смеяться хочется и плакать — потому что Ричард, подобно злой псине, кусает в шею, ключицы и грудь. Гэвин ещё осознаёт, что это он, и чуть не рыдает, и спрашивает тихо, за что тот с ним так. Андроид готов его убить — убить за чёртову наркоту, за непослушание и обдолбаное состояние, и сам вместе с ним затягивается дымом. — За что, блять?! Ричард хватает его за грудки, встряхивает и медленно отпускает. Его хриплый смех музыкой льется на ухо Гэвину. — Верно, за что?.. Он сплевывает Риду между ягодиц — его же едкой слюной, сероватой, пропитанной дымом — грубо, резко, бесцеремонно. На Ричарда находит постоянно: от такой же ненависти и зависимости от наркотика, от Гэвина, от всей их блядской жизни. Ричард чувствует очень многое, но когда он накуривается, то трахнет всё, что ему понравится, а детектив жестянке нравился всегда, что бы кто ни говорил. И когда они обдалбываются на этом древнем диване с загаженной обивкой, Гэвин по-настоящему счастлив, хоть и скрывает это за агрессией, смехом и плачем — от одного прихода к другому. Кровь внутри течет вязкая, сердце заходится в бешеном ритме, превращаясь в чуть вибрирующий комок где-то в груди, под ребрами, свернувшийся с лёгкими в одно целое. — Трахать тебя хочу… — слышит Рид над ухом и довольно усмехается, потому что, кажется, ещё не всё кончено, и Ричард так просто не может оставить, потому что, черт возьми, привязан к нему так же сильно, как зависим от порошка Гэвин. Но «красный лёд» — это просто добавка, и их чувства она заменить не сможет. Не заменит ревнивого удара по морде, царапин на спине, безумного хохота и жжения на языке от очередного вдоха и выдоха, когда во рту растворяется дым наркотика. Не заменит алого света неоновых вывесок и приглушённой музыки из бара. — Обещай, что больше не будешь курить, — шепчет настойчиво на ухо Ричард, проталкиваясь в жаркую тесноту и словно проваливаясь в бездну ещё более глубокую и безумную. Ему, надо сказать, там и место, ведь RK900 — зло, которое провоцирует мир на появление добра. Должен же кто-то заниматься такой грязной работой. Гэвин не слышит и не даёт никаких обещаний. Втискиваемый в грязный диван, он только смеётся и стонет — сначала от боли, потом от удовольствия, а после и вовсе переходит на плач навзрыд, обуреваемый всеми страхами на свете, и в то же время счастливейший человек из всех. Потому что сегодня у него доза и Ричард, который вертит его как куклу, не стесняясь ставить в любые позы. Во рту привкус жженого сахара. Этот же привкус ощущается на сухом языке Ричарда, когда удаётся его, наконец, поцеловать. Всё сейчас иллюзия, кроме них двоих — кроме этой комнатки в неоновых огнях, кроме кусочка месяца где-то в небе, с глазом внутри. Гэвин сходит с ума. Он не знает, не помнит, сколько они выкурили, но Ричард, держащий его под коленями и насаживаюший на свой член — вдруг кажется чистейшим ангелом. Таким, что даже спермой его пачкать не охота, и Гэвин скорее испачкает себе живот, чем позволит такое. Для него в этом мире нет никакой грязи и никаких других блядских андроидов. Есть тот, от которого он тащится почти так же, как от «красного льда», и ничуть по этому поводу не жалеет.