Жизнь, полная радости

** Я плохая. И я влюблена. Это две вещи неразрывно связанные между собою. Если бы я не была влюблена, то я бы никогда не узнала, что я плохая. Если никогда не выходить из уютной комнаты, то ты не узнаешь, что ты трус, потому что никогда не столкнёшься с опасностью. Это не та история, которая должна рассказываться, она зеркальная. Ведь по всем правилам жанра рассказывать её должна не я. Рассказывают истории те, кто ранен, а не те, кто наносит… хорошо, буду немного справедливой… те, кто расколупывает раны. И вот я оказываюсь в позиции, когда я плохая. И это чертовски неприятно и больно. И даже больно-то из эгоистических побуждений. Просто оттого, что мне страшно, а мне не должно быть страшно, и просто я не знаю, что делать, хотя это-то и очевидно. Если ты влюблён, ты должен любить, но ведь ты должен любить того конкретного человека, живого и настоящего – полностью. Люблю ли я так? ** Звонит Яра. Глубокое тёплое контральто, настолько глубокое, что невозможно вообразить её в городе, хотя бы несколько отдалённом от моря. Говорит, приехать. На всё лето, ну, хотя бы на месяц. Мне всё равно, но отец подхватывает эту идею с огромным энтузиазмом и собачится с матерью на кухне. Я не слушаю, потому что прекрасно знаю, о чём там. Девочка переутомилась от учёбы - ты совсем загнала её своими требованиями-посмотри чем закончились твои стремления сделать из неё отличницу - (и почти шёпотом о профессии Яры)- что мол девочка будет под присмотром и если что-то, то Яра поможет. И в ответ. Лишь бы гулять – я в её возрасте уже то и это-ещё и работала по ночам и публиковалась в научной литературе - это всё блажь и не надо потакать этим капризам – но кому её мнение интересно – пусть едет хоть на четыре стороны и вообще работает техничкой в поликлинике. Отец переходит на вопли, а я надеваю наушники и зарываюсь лицом в увертюры Россини. Первый приступ произошёл сразу после экзамена. Второй при отце, так что у матери просто не было шансов его увидеть. Папа тогда смешил меня и говорил, что я похожа на утку, которая сильно тужится, выталкивая яйцо. Это чтобы рассмешить и успокоить меня. Третий – после стрижки. Хотя стрижку можно саму назвать приступом. Потому что обкорнать волосы почти до пояса, ещё и такие отборные, - хм… выражения бабушки я не повторю, потому что её высказывания уже почти соотносятся со сферой искусства. Это была почти поэма. С вкраплениями крымскотатарского, украинского и языка жестов, правда, очень импровизированного. Но основное послание, что Алие чокнулась. ** Я не знаю, когда началась эта история. Не могу же я объяснить это словами, что вот в один прекрасный миг я оказалась среди определённых людей. Потому что все в один миг оказываются среди определённых людей, но соль ведь в том, чтобы показать, почему это для меня так важно и почему ещё годы и годы до того я знала, что принадлежу к этим людям. Эта как быть частью какого-то народа, чувствовать свою связь с ними, даже не зная о их существовании и томиться всем телом и душой, потому что ты совсем неуверенна, что они – вот похожие, именно такие - есть на самом деле. Нет, потом ты понимаешь, но вас разделяют годы, километры, гул небытия, звёздные моря и прочие непреодолимые вещи. Ты снова томишься, но надеешься встретить их в вечности, когда все моря сольются в одно. А потом происходит невероятное, и ты сидишь с ними за одним столом. Смеешься над их шутками. И всем оказывается плевать на эти самые моря и этот самый гул, всем плевать на то, как ты выглядишь, сколько ты лет и…какого ты пола… А потом ты влюбляешься в самого лучшего человека, звонкого, как колокольчик, нежного, как руки Божии. И это ведь тоже не пояснить просто так, если не знать, что я – вот я – до двадцати одного года вовсе не влюблялась. Даже в детском саду. Даже в актёра какого-нибудь в период полового созревания. И ещё нужно знать кое-что другое, потому что моё созревание не состоялась. Я застыла психически на уровне девочки одиннадцати лет, потому многие вещи – естественные, нормальные для других – вызывают у меня тошноту и приступы паники. Я о сексе, например. Я знаю о нём всё. Сейчас это легко – с доступом ко всем видео и картинкам. Мне было интересно, и я всё изучила. Но мне противно думать, что такой тип взаимодействия вообще есть на свете. А если я подумаю, что это может произойти со мной, меня передёргивает. И вот… Влюбиться с такими особенностями (и с другими тоже…) – это как чудо. Или как удар под дых. ** Бабушка-бабушка, почему у тебя такие большие уши/глаза/зубы? А это чтобы лучшие тебя съесть, внученька! Радость сердца моего, отчего у тебя такие тонкие пальцы и запястья и отчего твои кольца мне впору? Ты прекрасен, как Келлское Евангелие, только мне почему-то страшно. Каждый раз, когда я вижу тебя, мне приходится перезагружать свой мозг, потому что он откровенно зависает. Каждый раз ось мира приходится подправлять и наводить фокус на глаза. Это не потому, как сильно я люблю, а потому как ты выглядишь. Наведение резкости занимает секунду или две, а потом всё в порядке. Потом я вижу тебя, ты красив и нежен. И я думаю, что это со временем пройдёт, я привыкну. Ты ведь и сам знаешь о специфике твоей внешности. Я говорила тебе об этом. А ты посмеялся, а смеёшься ты очень красиво. ** Когда мне было пять лет мне подарили огромную энциклопедию, которую я вдумчиво листала потому что знала, что я должна быть умненькой девочкой. Это главная аксиома моей жизни – нужно быть умненькой. Никто не может учить стихи лучше меня или решать задачи лучше. Я не помню, чтобы меня так уж ругали, просто спрашивали, а почему это у Светы оценка лучше. И я скукоживалась внутри от самого вопроса. Если бывает врождённый комплекс отличницы, то у меня именно он. Если не бывает, что же… значит, я чего-то не помню в своей жизни. Хотя я вообще почти не помню детство. На одной из страниц этой энциклопедии был космос. Разные картинки и небольшие статьи. И рисунок, который показывает размер человека по отношению ко Вселенной. Вот эта книга была самым большим кошмаром моего детства. Я всегда старалась пролистывать этот рисунок, но ничего не помогало, он запечатлелся у меня в мозгу. И именно тогда, скорее всего я не могла засыпать ночью. Мне всё казалось, что я задохнусь и исчезну. Если мы такие маленькие, то мы умираем и никому не нужны. Я не могла спать, потому что от страха не могла нормально дышать, потому включала свет и читала ночью книги, чтобы успокоиться. Родителям я в таком не признавалась и никогда бы не призналась. Страх смерти и вера в Бога – были два табу, которые я никогда не с кем не обсуждала, а варилась в них самостоятельно. И потому я боюсь космоса, боюсь моря, боюсь степи, боюсь того, что людей слишком много, хотя самих по себе людей не боюсь, страшит только их миллиардность. И вообще много чего боюсь. ** У Яры есть домашний любимец, которого зовут Мефистофель. И он череп. Можно было бы списать это на профдеформацию, мол, заразилась от психов, с которыми работает. Но я-то знаю, что Яра такая была всегда. Приехав, я начала рассказывать о попутчиках и о том, как я добралась, но она меня остановила и сказала: - Алие, если тебе паршиво, и ты не хочешь разговаривать, то так и скажи. Ты не у себя дома и вовсе не обязана постоянно изображать счастье и полнейшую удовлетворённость происходящим с тобой. Я признала, что мне паршиво, и ничего я не хочу рассказывать, потому сейчас сижу и испытываю полное удовлетворение от расслабленного лица и трагического выражения на нём. В нашей семье принято считать, что если ты позволяешь себе выражать печаль, но это значит, что ты неблагодарен по ношению к тем, кто о тебе заботится. Сейчас, наверное, можно даже порыдать и никто мне ничего не скажет, но плакать мне вовсе не хочется. Хочется просто сидеть и тупить, потому я разглядываю череп, украшенный сентиментальным бантиком. Яра уходит на работу к своим психам, а я остаюсь сама с собой и с морем, в которое врезается этот город через два квартала от Яриной квартиры. И с Мефистофелем, конечно. Я собираю себя в охапку и выдвигаюсь по направлению к морю, которого я боялась всё детство, но почему-то теперь мне кажется, что этот страх растворился. Если я пережила это, то море будет для меня сущим пустяком. Тем более окунаться в него я вовсе не собираюсь. ** Аккурат перед третьим приступом было утро, была я и моё отражение в зеркале. Отражение отличалось удивительной свежестью, удивительной, потому что ночь я не спала. Я словно находилась внутри языка колокола, и меня мотало между его стенками. Дзынь-имя, краткий полёт, в котором ты проваливаешься в сон, но снова дзынь-имя, и никакого сна нет и не будет, будет только такая череда коротких полётов, и имя звенящее. И тени, которые становятся серыми, потом розовато-лиловыми, а ближе к тому времени, когда нужно вставать и вовсе голубыми. Так вот для человека, который провёл ночь летая между бронзовых стенок, я выглядела весьма неплохо. Говорят, что в юности, даже после ночи беспробудной пьянки, молодой организм справляется с интоксикацией быстро и по нему ничего незаметно, но пьянок в моей жизни не было, потому тут доверяю специалистам. И вот я смотрю на себя и пытаюсь понять, где же находится во мне то, что даёт мне твёрдое понимание того, что я девочка. Как именно я себя ощущаю девочкой? И вообще ощущаю ли я себя? Я знаю, что я есть. Я знаю, что мне хочется сделать. Например, если мне хочется снять сандалии и пойти босиком, я ощущаю это, снимаю их и иду. Это просто желание, толчок изнутри. С желаниями и ощущениями физиологического характера и вовсе всё просто. Может, я знаю, что я девочка, когда ко мне обращаются так, я это запоминаю и живу так всю жизнь. Но ведь ко всем девочкам в раннем детстве обращаются, как к девочкам. И все это запоминают. Может, быть я девочка, потому что вижу девочку в отражении? Тогда я пошла в салон и остригла волосы. Коротко. Стрижка была похожа на стрижку одного моего друга-рыцаря. Настоящего. Побеждающего в турнирах и прочее такое. Я посмотрела в зеркало и попыталась вообразить себя не девочкой. Только у меня ничего не вышло. Тогда со мной случился третий приступ. А через четыре дня позвонила Яра. ** Момент знакомства главного героя и главной героини – всегда очень важен в литературном произведении. Всё-таки это поворотный пункт, точка невозврата и прочая-прочая. В век интернета описание этой точки становится невозможным, если ты действительно хочешь передать всё впечатление. Ты не видишь, как развеваются его волосы на ветру, или там как солнечный луч скользнул по его одухотворённому лицу. Сейчас при этом знакомстве, которое переворачивает твою жизнь ты видишь только белый фон чата, аватарку с рисунком, имя и строчки. И как объяснить, что эти строчки согрели тебя изнутри и развернули как подарок. И ты сама себя стала ощущать подарком. А до того тебе было паршиво и вот ты уже года два не была счастлива. Тебе бывало нормально, а счастливой ты не была. А тут вот такое. И как мне это описать? Или знакомством надо считать момент личной встречи или как ты говоришь «развирт»? Но ведь это неправда, я ведь знала и любила тебя ещё до этого. Ещё до того я по ниточке передавала тебе части меня: воспоминания, страхи, надежды, моё восхищение, мои ощущения от общения с тобой. И точно так же ты передавал мне ниточку за ниточкой, какие-то факты, которые я бережно обдумывала и поворачивала то одним, то другим боком, слова утешения, песни и музыку, истории о других людях – страшные, весёлые, воодушевляющие. И так ниточка за ниточкой. То с твоей, то с моей стороны. И получилось полотно, дорожка между мной и тобой. Ещё задолго до встречи. Если это не прикосновение, то что тогда может быть им? Или этот тот момент, когда моя подруга, которая присутствовала при нашем «развирте», спросила меня: «А он случайно не…?». «Нет-нет! Что ты такое говоришь! Я бы знала!» Глупости. Я быстро забыла об этой фразе. Она не показалась мне важной или хоть сколько-нибудь близкой к реальности. Так что это всё не в счёт. Имеют значения буквы на белом фоне, аватарка и прямое подключение к сердцу. Без физического контакта. Даже без знания о том, как ты выглядишь. ** Звонит Яра. (Повторение похожей синтаксической конструкции в тексте называется параллелизмом, но я вовсе не собираюсь впихивать сюда постмодерную метатекстуальность, просто она ведь действительно снова звонит, разве я виновата?) Словом, звонит и приглашает на какую-то там интересную встречу с интересным человеком и объясняет, как добраться. Зная Яру и её специфические вкусы, хорошо если встреча, которую она назвала прямо-таки интересной, не окончится ритуальным жертвоприношением курицы. И хорошо, если только курицы. Но я собираю свои бёдра, колени и лодыжки, облепленные со всех сторон песком, заставляю их стоять вертикально и направляю по указанному адресу. Ага, как же. Навигатор в телефоне опять играет в увлекательную – только для него, скотины – игру покажи стрелочкой в совершенно противоположную сторону от той, в которую надо идти Алие. Возвращаюсь обратно и бегаю вокруг отмеченного синей пупырышкой дома до посинения. Дорогу приходится спрашивать в итоге у людей. На самом деле всё не так уж страшно. Это просто поэтический вечер. Девочка с синими волосами читает стихи так быстро-быстро, что текст, наверняка, можно разобрать только если ты предварительно читал его. Я не читала, потому особо не вслушиваюсь. Судя по её уверенной осанке и несколько нервному артистизму, манера нарочитая, а не от неуверенности в себе. Кафе разрисовано совами разных профессий. Фотографирую сову-филолога и высылаю тебе. Смешная. Незаметно вечер заканчивается, я оказываюсь в компании каких-то людей и изображая всяческое одобрение на лице киваю девочке, которая рассказывает о своей мечте открыть магазин БДСМ-атрибутики. Она расписывает в деталях оформление предполагаемых залов и предлагает пойти на мастер-класс по шибари, рядом болтают о том, как пагубно религии воздействуют на людей, но всё-таки самая прогрессивная религия – ислам, потому что она самая молодая по возрасту, просто нужно изучать первоисточник, а не руководствоваться предрассудками, а я думаю, как мне тошно от этого всего, и что хочется просто прижаться к тебе и слышать, как бьётся твоё сердце. Потому что ты чистый. Потому что ты – произнеси я это слово здесь вслух меня, наверняка, заклевали бы – целомудренный. А тем временем я молчу, когда хают мою религию. Просто встаю и выхожу. Словно в туалет. Я выражаю одобрение тому, что мне противно. Просто не умею сказать. Всё равно получится глупость. Но это те люди, с которыми я должна общаться. Они практически одного со мной возраста, может, на пару лет старше. Они творческие, как и я. Они как-то на волне. На той волне, на которой должна плыть и я. Становлюсь на доску и пытаюсь держаться. Соглашаюсь на встречу. Парня зовут Росс. Тащит на какой-то концерт. По крайней мере можно ведь попробовать. Он объективно хорош собой. Объективно умён. Объективно парень. ** Я помню сосны за окнами башни. Башня настоящая, круглая, прохладная. Когда курящие люди выскакивают во двор, меня ошпаривает морозом с улицы, потому что двери слева выходят прямо туда. Так что курение – зло, хотя бы по этой причине. В башне живёт кот. Вернее, я очень сомневаюсь, что он ограничил свой ареал исключительно башней, скорее всего шляется по периметру всего университета. Но само построение фразы: «В башне живёт кот» звучит утешительно. Потому что похоже на сказку. Года два меня воротит от любой литературы, кроме детской и нон-фикшена всякого о истории повседневности, где-то год, как умер товарищ-рыцарь, года полтора до моего присоединения к католической церкви и чуточку меньше до встречи с тобой. Так вот от сосен меня тошнит. Вечер за окном меня пугает. До ужаса. Это не страх, как, предположим, при виде паука, это мерзкий, безнадёжный хтонический ужас. Так со мной последнее время часто, хотя об этом никто не знает. Я сижу, задыхаюсь от ужаса и смотрю поэтический перформанс, посвящённый четырём стихиям. Видео и аудиоформление безмерно хороши, но поэты – не выучившие тексты и читающие их с телефона - ...! Я возмущаюсь потом этим всем, пытаясь хотя бы этим отмахнуться от накрывающего страха. Ага, как же. (Перечитываю это. Оно выглядит пафосно-трагически, как будто мне 14 лет. Или как будто я постмодернист. Но я вовсе не виновата, что мне несколько лет было так паршиво. Тем более, я не собираюсь на этом сосредотачиваться.) ** Если ты девушка и хочешь целовать руки человеку, которого любишь, это нормально? Меня утешает та мысль, что это живущий внутри меня куртуазный трубадур. Или мушкетёр. А ещё то, что я – поэт. А быть поэтом – это хранить внутри себя прекрасные частички давно ушедших эпох. Это не моё определение, а одного хорошего человека, потому я не буду извиняться за его выспренность. И вовсе оно не выс-пре… Господи, какие слова хранятся в моей голове и откуда я его взяла? Просто, правда, в каждом времени была своя красота, а такие как я выцарапывают её оттуда и собирают внутри себя. А мне, и правда, хочется. Целовать твои руки. Не лицо или губы, как логично предполагать было бы при влюблённости, а вот так. Наверное, в знак преклонения и восхищения, такое чистое и звонкое стремление, растущее внутри меня. Оно захватывает меня и иногда – не постоянно, нет, иногда – не даёт мне возможности думать о чём-то ещё кроме этого. А ещё мне как-то это приснилось. ** Звонит Росс. На моём счету уже четыре встречи и я… я стараюсь. Он восхищён. Мною, как девушкой, читавшей Макиавелли, мною как поэтом, мною, как красавицей. Но я не в том смысле стараюсь, я стараюсь не заинтересовать, а заинтересоваться. Восхититься в ответ. Я бы не сказала, что я соглашаюсь с теми схемами, которые встраиваются в меня роднёй. Я не соглашаюсь. Но, видимо, оно действует изнутри. Я знаю, что я должна выйти замуж, не так должна, как должна, например, чистить зубы по утрам, а так должна, как исполняют Конституцию. Это правило и закон. И если тебе часто говорят о том, что страшно остаться одному, то ты начинаешь действительно об этом порой думать и грустить. Только это ненастоящая грусть. Как мел, которым тебя обсыпали сверху, потом ты отряхиваешься и вроде бы снова возвращаешь свой изначальный цвет, но всё-таки лёгкая припорошенность остаётся. И – да – иногда на меня накатывает мысль о том что надо выйти замуж, почему я до сих пор не там и что же со мной будет. Мысль-то чужая, но мечется-то внутри меня. И я должна выйти замуж за отца своим детям. Мне эта формулировка кажется жестокой. Неужели имеют значение только мои потенциальные дети? Неужели моя радость не имеет значения? Но как бы там ни было. Росс умный, пожалуй, умнее и эрудирование меня, хорош собой, и получше меня, ибо я-то в качалку не хожу, он из…из хорошей семьи, я-то из небогатой. И он влюблён меня. Он всё время хочет меня обнять, берёт меня за руку. А меня от этого выворачивает. Внутри моего живота скручивается плотный клубок, и мне дурно. Паршиво. Весь следующий день после встречи я чувствую эту сжатость всех мышц внутри меня. Как зверюшка, которая собралась в комок, чтобы драпануть отсюда при первом подходящем мгновении. Мне кажется, если сделать этот стресс регулярным, то можно нехило так накачать себе пресс. Будут просто стальные мышцы. Но с другой стороны иногда же люди нравятся не сразу, надо узнать человека получше. Если он мне понравится, это будет так логично и правильно, ведь он подходит по всем критериям, которые я озвучивала при разговорах о потенциальном избраннике внутри своей семьи. А я хочу быть…правильной. ** Я думаю над тем, что я оказалась плохая и пытаюсь понять, почему. Дело ведь не в том, что я это делаю специально, что я хочу ранить человека или подстроить под себя. Дело в том, что я действительно боюсь, только не самого человека, а чего-то другого и масштабнее. Это всё задевает не моё отношение к человеку – оно не смотря на приступы и всё прочее осталось ровно таким же. Я в тот же день поехала и проверила: ничего нового, ничего пугающего я не увидела. Так что страх не туда направляется и не оттуда исходит. Наверное, это всё события одного ряда, только я их все не упомню. Сюда же пойдёт страх определённых мест в моём городе, которые кажутся мне далёкими или незнакомыми. Они совсем не обязательно такими являются, и могут быть прямо в центре Киева. Или момент, когда выходишь на поверхность из метро на какой-то станции, на которой ты очень редко бываешь. Или когда испытываешь ужас от того, сколько людей когда-то жило и умерло. Или от феномена детей-маугли, если они не могут адаптироваться, то, может, и наша душа – фикция, социальный продукт, а потому мы все исчезнем и следу не останется. Словом, это страх-страх-страх. От чего-то большого, от того, что заставляет меня сомневаться… в наличии Бога и соответственно наличии меня самой. Поэтому, если я плохая, то я ведь не специально плохая. Я просто слабая и пугливая. Почему-то любая мелочь рушит меня и сносит. Мелочь, даже не относящаяся ко мне напрямую. Например, тот факт, что женщина, которую я скорее всего в жизни не увижу, католичка, живёт с женщиной. И не в том беда, что католичка. Не в том беда, что живёт с женщиной и любит её. А в том, что это всё одновременно. Истерика со мной была страшная тогда. На несколько дней вся защита с души содралась, и я торчала живым мясом наружу. И почему больно? И что мне за дело? Совершенно непонятно. Ну, пускай она лесбиянка и хочет оставаться католичкой. А… а я технически теперь кто вообще? ** Я никогда не любила прикосновения. У меня есть подруги, мы обнимались, например, при встрече или если кого-то нужно утешить, но я всегда чувствовала лёгкую неловкость от этого. Я понимала, что нужно пробыть в этой позе какое-то время, а только потом отстраниться, но момента, когда уже будет прилично отстраниться я ждала с нетерпением. Объятия – это ещё недурно. Как-то в поэтическом кружке, куда меня привела старшая и более продвинутая поэтесса классе эдак в восьмом, при первой встрече юных поэтов она расцеловалась со всеми девочками в щёчки. Бррр… Такая близость – крайне неприятна. Во времена моей учёбы в школе – целовашки в щёчки были необходимым ритуалом, благо, когда у меня наконец завелись друзья – он пропал. А вот как теперь описать, что я чувствую, когда я тебя обнимаю? Я продолжаю дышать так же спокойно, как дышала, но кислорода словно попадает в лёгкие больше. Словно все внутренние органы до этого бродили по организму натыкаясь друг на друга, рёбра и натянутую кожу, а тут они стают на своё место и успокаиваются. И ещё я не хочу, чтобы это заканчивалось. Но нельзя же обниматься всё время. Потому я сажусь рядом, но так, чтобы верхние части рук соприкасались. И я – как старый телефон, который надо прислонить к другому, чтобы передать песню через ИК-порт. Никогда бы не могла подумать, что вот просто контакт двух кожных покровов – даже такой незначительный – станет для меня очень важным. ** Яра проводит какой-то психологический мастер-класс в благотворительной организации. Один из тренингов – вообразить себя маленьким счастливым ребёнком. Все стоят в кругу, закрывают глаза и воображают. Что нужно было делать с этим ребёнком после того – понятия не имею. На первых же секундах я разрыдалась, а после и вышла. Чтобы не смущать людей. Все блоки и страхи принято искать в своём детстве. Самое глупое воспоминание из оттуда – о том, как я рассказываю однокласснице, что я чувствую, что я из другого мира, и что меня туда заберут. В седьмом или восьмом классе. Вообще, полагаю, я была идеальной мишенью для школьного буллинга: рыдающая на уроках физкультуры, стесняющаяся есть при одноклассниках, хорошо учащаяся, не особо красивая, не гуляющая с ними после школы и вообще очень отстранённая. Но не стала. Ученица общеобразовательной школы с окраинного района – такая вот – и не стала. Это ли не чудо? Потому здесь я ничего не смогу найти. Меня не обижали. Меня не били в детстве родители. Меня не пытались изнасиловать, я даже не видела ни разу эксгибициониста. Я просто вот такая была. Мне кажется, что, если найти дыру, из которой вылез этот страх, его можно будет засунуть обратно, заколотить сверху фанерой и не думать постоянно об этом. Только никакой дыры-то нет. Яра говорит, что у меня невроз, при чём сильнейший, и чуть ли не силой суёт какие-то капли. Объясняю, что я и так на успокоительных, куда мне ещё. Если я буду жрать их в таком количестве, то разучусь вообще воспринимать, радоваться и любить. «Любовь – относится к волевой сфере, а не эмоциональной, так что жри». Ну, жру. ** Придумала себе игру – воображать себя тобой. Только тобой в детстве. Вернее, игра пришла самостоятельно, сразу следом за желанием снять босоножки и идти по асфальту босиком. Я сняла их и тут же начала играть. Вот я иду по асфальту, мне 10 лет и вокруг меня конец восьмидесятых, я прикрываю глаза и словно действительно переношусь туда – во время, в котором я не жила и в тело другого человека. Вызвать этот состояние специально не получается, оно приходит само и, кажется, связанно с одеждой, которая ассоциируется в моей голове с тем временем. Деревья чёркают по небу, раскачиваясь, асфальт морщинист, темная ткань платья впитывает солнечный свет, мне 10 лет - и вокруг меня конец восьмидесятых. Мне кажется, что так я могу попасть внутрь тебя и понять, что с тобой случилось, почему это произошло, потому что я даже не могу вообразить себе отчего так может быть. А спросить я не могу. Ни за что и никогда. ** Росс говорит: «Давай обсудим это. Давай начнём с самого начала. Тебе нравится со мной общаться?» Я: «Нравится». «Гулять со мной нравится?» «Нравится». «Я тебе нравлюсь?» «Нравишься». Отвечая, я исхожу из объективных категорий. Если он подходит по всем пунктам, которые я считала важными для себя, то значит он мне нравится. Просто ставишь галочку напротив каждого, а если их набирается должное количество, то человек нравится. Автоматически. Или нет? ** Я научилась смотреть на красоту и радоваться ей. Этому я училась специально, потому что это умение редко бывает врождённым. Однажды я поехала в лагерь, и как-то не смогла сразу подружиться. Вообще ни с кем. Каким-то чудом поселили меня в двухместную комнату, но девочка, с которой я жила уже знала много людей, потому со мной она совершенно не общалась. А дружиться я тогда умела плохо. Потому я выходила за территорию лагеря и ходила по селу, в котором мы жили. Село зажато между горами, прорезано наискось речкой со старыми подвесными мостами. И тогда я стала учиться радоваться. Потому что не для грусти же я ехала на отдых. Радоваться тому, что вижу и замечать его. Этот навык разросся во мне с того времени, я научилась целовать цветок, чтобы поблагодарить его за то, что он красивый, я научилась гладить кору дерева и хвалить его при этом, обнимать снег и передавать через него эти объятия Творцу, к Которому я пока могу прикоснуться только так. А ведь так хочется поблагодарить. ** Третья неделя в чужом городе. Море замусоренное и бурное из-за дождей, которые идут третьи сутки, потому мы с Ярой соображаем бутылку вина на троих: я, она и череп Мефистофель. Воздух в квартире, до того взвихрённый нервными перемещениями творческих личностей и чтением новой верлибровой поэмы улёгся и разгладился. Творческие личности ходят с ранами нараспашку, которые они старательно расковыривают и прирумянивают, чтобы не дай Бог не затянулись. Раздражают своей подчёркнутой обиженностью. У каждого первого невроз, депрессия или маниакально-депрессивный синдром, жалуются на свои проблемы так, словно хвастаются ими. Бесят. Как можно: всё наружу, всё хвастливо напоказ? Как можно эстетизировать свою боль, если она настоящая? - Ты не хочешь поговорить о том, что произошло с тобой? Ты ходишь в таком трауре, словно ты дочка сельского православного священника, которая внезапно осознала себя лесбиянкой? Яра говорит, что это было похоже на эпилептический припадок. А я не помню, я помню, что хотела сказать, что я нормальной ориентации, но как-то отключилась. На несколько секунд. Мне, наверное, надо прекратить думать об этом и начать говорить. Очерченный страх не так опасен. ** Когда я училась в школе, мы писали диктанты и прочие всякие упражнения по языку. Если в тексте попадалось слово «Бог», то я всегда старалась его написать, как можно лучшим почерком, чтобы хотя бы так выразить любовь. Это было моё тайное и секретное послание, как воздушный поцелуй, о котором никто не должен знать. Я ведь из совершенно неверующей семьи, в которой намешались разные национальности, и предположительно, могли бы намешаться разные религии, только их там вовсе не было. Из православия – приготовление определённых блюд, из ислама – только крымскотатарские имена. Вот моё например. И всё. Потому я бы никому никогда не призналась в своей вере и нежности, ни с кем бы не стала об этом говорить. Потому что стыдно, как раздеться догола. Потому что не поймут. Я даже имя Божие не могла произнести в каком-то ничего не значащем разговоре, у меня перехватывало горло, и я чувствовала, что вот-вот покраснею, но по счастью типаж кожи не располагал к стеснительному румянцу. ** И вот ещё что странно осознавать. Меня словно развернули, расстелили и разгладили тёплой рукой. Как скатерть. И скорее как карту. Вот была Алие, такая какая была всегда. Погружённая во всякие разные страхи, кусающая себя изнутри за несоответствие высоким стандартам (не лучше всех, мало зарабатывает, быстро устаёт, сделала ошибку в тесте). И внезапно распрямилась и выровнялась. Я даже не знаю, когда и как появилась внутри эта сила, это самоуважение что ли. Просто в какой-то момент я услышала о том, что одногруппница зарабатывает больше и не ощутила желания себя ударить и обозвать ленивой дрянью. Потом снова откат назад и снова ощущение своей малости и недостойности. И вот снова момент, в котором я должна отреагировать самопогрызайно, но я не реагирую так. Ошибка-удар, ошибка-удар… ошибка-молчание. Словно твоя любовь и твоя нежность собиралась внутри меня, накапливалась, как радиация, как трансжиры, и внезапно распрямила мне хребет и согрела моё сердце настолько, что оно перестало трепыхаться от всего этого. И даже то…то что случилось потом, хоть и повалило меня наземь, хоть и лишило меня дыхания и раскрошило мой мир, никак не повлияло на вот этот вот внутренний стержень. Ты подарил мне его навсегда. ** Я погружаюсь вовнутрь себя и собираю эти мелкие кусочки моей личности, сгребаю их в кучу, а потом пытаюсь разложить в правильном порядке. Потому я говорю исключительно о себе. Ты прекрасен. Тут не о чём говорить, но тем не менее я постоянно говорю о тебе, о том, что ты умеешь или любишь, как ты шутишь, рассказываю какую-то историю из твоей жизни, как сагу, как сюжет хорошего фильма. «Вот у меня есть хороший друг и он…» Только… Ну, я ведь не из лесу всё-таки. Сперва в детстве я очень мало общалась с другими детьми – со взрослыми или учителями замечательно, это совсем другое дело, про школу я говорила, что больше всего в ней не люблю перемены – но потом, классе в седьмом-восьмом, я всё-таки освоила искусство общаться. У меня была одна подруга в школе, у нас были свои шуточки и мы строчили письма одному писателю, глупые-преглупые письма. У меня была подруга из лагеря, с которой я познакомилась, в тот самый одинокий год, когда я училась красоте, прямо под конец заезда. И у нас были долгие разговоры по телефону, прогулки, жаркие теологические споры. У меня был товарищ-рыцарь, хотя он и умер до того, как мы увиделись на самом деле. Но я его полюбила, он был мне важен и близок. И ещё какие-то приятели из поэтов, из одногруппников. Я говорила слова: «Я тебя люблю». Они были лёгкие, летучие, как воробьи. Просто вот. Я. Тебя. Люблю. Мне с тобой весело и приятно. Ты мне дорог. Я рада тебя видеть. Но я никогда не говорила «Я тебя люблю»…так. Можно обмануть своё воображение. Можно обмануть свой разум, но своё тело – никогда. Когда я говорю тебе «Я тебя люблю» у меня дрожит голос (его не унять и это не от волнения), у меня дрожат руки (и ноги и все мышцы) - у меня трепещет душа. Вот мой друг. И я люблю его. Вот мой…друг? ** И вот Росс. Говорит, что купил билеты в кино, раз уж я такая традиционная. На последний ряд кинотеатра. Сворачиваюсь калачиком и трясусь. Я не хочу, я не могу. Ни за что, никогда. И ведь я сама виновата, что общаюсь с ним, что гуляю, я ведь сама начала, значит, теперь я должна ему, я не могу его обидеть, он хороший же. Нужно постараться влюбить себя в него. Я ведь пытаюсь. Я должна выйти замуж, родить дочку – обязательно дочку. Это моя функция, это же прописано у меня в мануале. Ну, же, давай же. Влюбись. Думай. Что в нём хорошего, перечисляй это, пытайся о нём говорить. Он хороший парень, за таких выходят замуж, он говорит: «Я хочу тебе помочь, я хочу сделать тебя счастливой». Но странный же он. Странный. Присылает мне статьи с описанием того, как нужно научиться доверять партнёру в отношениях, как поцеловаться первый раз. Показываю Яре, смеюсь истерически. Яра тоже смеётся, говорит, что это, наверняка, его первая попытка завести отношения. Ох, и тошно мне от этого, ох, и тошно. Аж желудок внутри скукоживается и тошнит. Я-не-хочу-ни-в-какое-кино. Я-не-хочу-чтобы-он-меня-касался. Но ещё раз, я должна привыкнуть, он хороший парень, и умный, и любит меня. Давай же, Алие, давай моя девочка, давай моя хорошая. ** Я приживаюсь щекой к ребристой ткани дивана и закрываю глаза. Представляю, что я прижимаюсь к твоей груди и слушаю твоё сердце. Я вжимаюсь в тебя, врастаю, как одно дерево в другое, тесно-тесно, крепко-крепко, не-раз-де-ли-мо. Потом встаю, и внутри словно качается распустившийся цветок, нежно баюкаю его, греюсь об его ощутимое тепло. Ноги - в сандалии, плечи – в ручки рюкзака, голову - в шляпу и вперёд туда, где снова вышло солнце, где уже почти не пахнет дождём, но уже снова пахнет морем. На киновечер в одном из психологических клубов, который поддерживает Яра. Но не всё ли равно куда? Я оставляю дома мысли о Россе, о родителях, о своих страхах и просто несу цветок внутри меня, не называя его никак и почти не касаясь его. Пусть подышит снаружи. ** Вот так вот живёшь. Всю жизнь ощущаешь какое-то смутное и непонятное стремление, тягу к каким-то людям. Не к одному человеку, а к какому-то сообществу людей, но даже не знаешь, как их назвать. Я и сейчас не знаю, как их назвать, ни одно слово им не подходит, ни одно слово их не описывает. Это люди, с которыми ты сонастроен. Которые твои: они могут быть мудаками, но они твои, и ты – их. Это не общие книжки и не общая музыка, это что-то такое трудноуловимое. Я ощущала это ещё в детстве, такое секундное погружение в тепло и атмосферу. Иногда от какой-то мелочи в книге, иногда от взгляда на чьё-то окно в обычном многоэтажном доме. Вот оно, есть, что-то такое. И вот я сейчас ворвалась в это чудо, с разбегу, внезапно. И до сих пор ошеломлена счастьем, до сих пор потрясена и благодарна. Я недостойна этого, я не волонтёр, и вообще не очень добрый человек. Но вот они эти люди, к ним можно прикоснуться, их можно обнять, с ними можно говорит о том, что у меня на сердце, даже о глупостях. И разница в возрасте никакого значения не имеет. Я хохочу, лёжа на паркете, я забиваюсь от смущения под стол, я пляшу под музыку, исполняемую ими. Я наполнена ощущением дома и близости и никогда не была такой живой. И ещё… твоя рука у меня на голове. Твой голос нежный и ласковый. И твоя жизнь, которую ты открываешь передо мной так доверчиво и уязвимо. Мне. Именно мне. Вот такой вот мне. Доверяешь такую большую драгоценность, такую красоту, такое страдание. Отдаёшь это мне… ты – такой невероятно прекрасный, мне – такой… Какой? Вот рядом с тобой я ощущаю себя хорошей. Рядом с тобой я такой и есть, потому что ты видишь это во мне, и оно просыпается. Как голос. Как нежность. Как всё то, что хочется отдать, разделить, выплеснуть наружу и укрыть тебя этим, обхватить со всех сторон. ** Вот так вот я как-то одновременно и здесь, в городе, пропитанном морем, где мне, по правде, тошно среди людей, но спокойно и даже сладко в одиночестве, и в том городе, где мне так хорошо, неизмеримо хорошо с тобой, но тошно в одиночестве, потому что я всё думаю-думаю. Пока не затошнит, пока не закружится голова, пока голова не начнёт терять способность думать. И ещё я одновременно в своём детстве. Где я ищу причины своей плохости. Своего предательства. Испугаться тебя, бояться мыслей о тебе – это ли не предательство. Я ведь знаю, как на это нужно реагировать, я читала статьи, но я… не могу. Я даже не могу сделать вид, что мне это нормально. Мне это ненормально. ** И ведь я не тебя боюсь, ты ведь вовсе не виноват в этом. Это же как грипп, как ветрянка, пришло к тебе само и поселилось внутри. Можно подумать ты его звал или тебе это доставило удовольствие. Потому я тебя не боюсь, я тебя не виню, это так же глупо, как обвинять заболевшего гриппом человека. От него даже прививки толком не помогают. От этого тоже. Я боюсь мира, в котором возможно такое, мира. Который делает такое с людьми. Потому что если возможно это, то возможно всё, то всё зыбко, всё невнятно, и нет ответов ни на что, всё нащупываешь в слепую и не факт, что то что нужно. Если нет никаких ответов, то есть ли Главный? Есть ли Бог? Я Его люблю, но разве это доказательство? Любить можно хоть Сейлор Мун, это не сделает её реальной. И даже не в этом, даже не в этом дело. Меня накрывает этой огромностью и непонятностью. И я не понимаю, как это может поселиться внутри человека, как это там растёт, цветёт, плодоносит, что ты ощущаешь, как ты это увидел, как ты это понял. Как ты с этим живёшь. И как мне теперь с этим жить? И ещё я чувствую себя обманутой. Хотя если вдуматься, то ты меня не обманывал. О, моё честное, кристально честное чудо, теперь я понимаю, как ты умудрялся не отвечать на эти вопросы, отшучиваться. Мне теперь смешно и забавно понимать это. И тревожно. И страшно. Господи-Боже. ** Звонит Росс, пока я иду – запрокинув голову - и впитываю в себя небо, синее, звонкое, весёлое, пользуясь тем, что на аллее кроме меня никого, так что и врезаться не в кого. Звонок меня пугает, ведь я так расслабилась, что и вовсе о нём забыла. Меня нет: есть только небо. И его нет. И никого больше нет. Разговор тягучий и мучительный, липкий и неприятный. Говорит, что он же не дурак, что он всегда видел, что у меня нет чувств ко мне, что мои убогие отбрехивания о том, что у меня просто не было раньше опыта в отношениях, очень нелепо смотрятся и хватит это всё делать, хватит тянуть кота за яйца. Я с облегчением соглашаюсь, бросаю трубку и смеюсь истерично. Теперь призрак кинотеатра с задними рядами мне не грозит. Вообще никогда больше не пойду в кинотеатр. К чёрту кинотеатры. И задние ряды к чёрту. И зачем я это делала с собой? Он говорит: «Да тебе вообще никто не нужен, тебе нужен только друг, ничего больше». Вдогонку шлёт смс: «Я желаю тебе принять свою настоящую ориентацию». Мне становится и смешнее, и страшнее. Всё. У. Меня. В порядке. С Ориентацией. У меня всё в порядке. Я нормальная… а он… это что же? Если он не понравился девушке, значит, она непременно либо лесбиянка, либо асексуальна напрочь? Это же какое у него самомнение, о Боже. И я нормальная. Вообще-то. И даже вовсе ни разу не… Господи-Боже, сотворивший небо, синее-синее, звонкое, весёлое, пропахшее морем и этим безумием. Мне кажется, я непременно нуждаюсь в шоколадке. Большой. Молочной. ** Я падаю на пуфик, расслаблено и богемно, но тут налетает сюжет фильма и вколачивает меня в этот пуфик, в паркетный пол. Я сижу и не могу пошевелиться, я и дышу-то через раз и начинаю плакать. Не так, как всегда с истериками и соплями, а мелодраммно: изящная слеза, вытекающая из уголка глаза, потом из второго, и так одна за одной, одна за одной. Они почти не ощутимы. Всякие всхлипывания и рыдания очень даже реально унять, а это совершенно неощутимо и потому неостановимо. Я плачу не потому, что мне жалко глупого французского дипломата , влюбившегося в прекрасную китайскую певицу, прожившего с нею много лет, и оказавшуюся мужчиной-шпионом. Я плачу, потому что мне жалко глупую девочку, влюбившегося в мужчину, прекрасного и чистого, как слеза, оказавшегося… фактически и реально женщиной. Короче, исключительно из жалости к себе. Господи-Боже. И меня словно накрывает крышкой от кастрюли, все звуки и картинки смазываются и становятся нечёткими, но мне почему-то становится легче и спокойнее. ** Нет, Яра, нет я не хочу об этом говорить. Нет, всё в порядке. Нет, не в порядке. Но я не хочу об этом говорить. Не с тобой? А с кем? С тем, из-за кого плачу? Нет-нет-нет, я не могу, я не буду. Он не должен знать, что это для меня так. Он не знает этого. Нет, не из-за Росса. Да, расстались. Да, слава Богу, во вышних и везде где только можно слава Ему. Да, я бестолковая и зря это вообще делала. Нет, я не знаю, зачем я это делала. Что я пыталась доказать? Слушай его больше, вот человек, который знает меня всего лишь месяц, по-твоему, больше разобрался в моей ориентации, чем я за все эти годы. Нет, я не плачу снова. А чёрт, ну, пускай, снова плачу. Да, фильм растрогал. Ну, не верь. Нельзя меня оставлять в таком состоянии? Что ты хочешь, чтобы я говорила? Ну, слушай. Французский дипломат Рене Галлимар полюбил самую прекрасную в мире женщину-китаянку, идеальную и нежную. И белый наряд у неё очень красивый. Такой вот… как лилия. Не знаю. И он прожил с ней в любви двадцать лет. А женщина оказалась шпионом, и не женщиной совсем, а переодетым мужчиной. А он и не знал об этом, не догадывался. И я не догадывалась…. О чём не догадывалась? Ни о чём не догадывалась. Яра, пожалуйста оставь меня. Вода? Спасибо. Чёрт, руки… трубочка, ага спасибо, так можно. Понимаешь, это я виновата. Я не должна так бояться. Я не должна вообще бояться и расстраиваться. Это же как предательство. Я мудак-мудак-мудак. И мне страшно, понимаешь. Всё как-то так знаешь… ну, падает, валится. И я тоже. Ну, валюсь вроде. Нет, я не имею права испытывать те эмоции, которые я испытываю. Выключи психолога, пожалуйста. Я не должна. Так нельзя. Сейчас вообще нельзя. Ну, время такое же. Все вот могут, а я не могу. Вот не могу. Мне страшно. И спросить не могу. Чтобы понять. Ну, чтобы он объяснил. Что объяснил? Ну, вот как это он, как он вот так. Как так случилось… Нет, я не скажу. Не скажу. Я его люблю. Понимаешь, люблю. Только мне страшно. И я не понимаю, кого я полюбила. Кого я люблю. И что теперь… Люблю и боюсь. А так нельзя. И говорить об этом нельзя. И думать тоже. Ну, то есть… я же получается одного человека полюбила, а получается, что он другой. Вернее, он такой же. Ну, ничего же не поменялось, просто я это узнала… и мне теперь страшно. Я не понимаю. Как так, Яра, как так? Да, я знаю, что ты не можешь мне ответить, если я не расскажу, в чём дело. Нет, я не не хочу, я просто не могу. Мне, правда, лучше. ** Просыпаться на следующее утро после очень слезливого вечера всегда так странно. Чувствуешь себя совершенно пустой, словно из тебя выгребли, вымели все, что было внутри, и сквозняки гуляют, и солнце светит, и пыль поднимается, раззолоченная, летучая. Руки и ноги, пальцы и веки тяжёлые, ленивые, но это даже приятно. И мысли ворочаются отупело. И это тоже приятно, потому что никуда гнать их не хочется. Я устала от своего страха. И от осознания своей плохости, от того, что я это всё постоянно перегоняю внутри себя, постоянно ломаю и крушу что-то. Потому мне сейчас никак, и мне хорошо от этого. Можно просто встать и на мягких ленивых ногах слазить на кухню за черешней, которая исполнит роль завтрака. Можно забраться с этой черешней на балкон и залезть на сундук, который исполняет там роль скамейки. А ещё я знаю, что успокаивает. Можно приготовить что-то. Печенье… или лучше пирожки. Когда что-то готовишь, то ты делаешь что-то такое материальное и нужное. Настоящее. И от этого тоже становится хорошо. А ещё можно написать тебе. Можно сфотографировать черешню и балкон - и поделиться кусочком моего утра. А кусочком вечера не делиться. Или просто рассказать, что разволновалась, ты знаешь, в каком прекрасном состоянии мои нервы были и до того. Мне хочется раствориться в этом никаком ощущении и перестать быть, чтобы не мучиться вопросами, не пытаться понять, как вообще, и как дальше, и что делать. А ещё мне просто хочется уткнуться носом в твою шею и ни о чём не думать. Просто наполняться твоим присутствием. ** Да, мама. Да, я занимаюсь, повторяю лексику. Да, я смотрю фильмы и слова выписываю. Да, я видела, что ты мне высылала тот учебник. Нет не начала его. Да, у нас всё нормально. Ну, на море хожу. Общаюсь с людьми. Ну, обычными людьми. Нет, у меня нормальное настроение. Нет. Я хочу общаться. Я понимаю, что надо уметь разговаривать. Я разговариваю. Просто голова болит. Да. Выпила таблетки, жду пока попустит. Ага, пока. Нет, я не хамлю. Ой, Боже ж ты мой. Но я… я не чувствую себя снова плохой. Как раньше. Понимаешь, на меня вроде обиделись, но я… я себя не бью, ку кусаю. Не как раньше. Всё, всё по-другому. ** Я не знаю, как назвать и объяснить то, что приходит. Это не слёзы, не истерики. Это вообще ни на что непохоже и что самое – самое замечательное – это никому незаметно. Это запросто можно скрыть, с этим, расползающимся по организму, можно шутить и смеяться, дурачиться и танцевать. И я это делаю. Потому что я не выдержу ещё одного вопроса: «Алие, что с тобой?» Не выдержу в смысле развалюсь на куски или не выдержу в смысле расскажу, что же со мной – не знаю. Но точно хватит. Больше никаких вопросов. Зато приходит это. Страх. Нет, не так – ужас. Холод, который выходит из груди и разбегается по телу, если пытаться дышать спокойнее и глубже, он разбегается всё сильнее и сильнее. И ещё тошнота, вот тошнит, словно скоро вырвет. И идти тяжело. Страшно и тяжело. Помогает петь, как ни странно. Петь я не умею, потому скорее орать песни, или проговаривать их. И желательно, как можно более низким голосом. Не знаю, почему оно срабатывает, то ли дыхание стабилизируется, то ли мозг переключается, но срабатывает, правда, к сожалению, только на тот момент, когда я пою. И вот так уже неделю… почти каждый день. ** Мне тяжело смотреть на цветы. То есть нет, мне радостно смотреть на цветы, те цветы, которые продаются. Сейчас появились лилии – нежно-белые, как на картинах с Благовещением или тёплые шафранные. Они прекрасны. Они нежны, и меня пробирает до слёз, когда я смотрю на них, потому что мне хочется покупать их и дарить тебе. Такое сильное и острое желание, как голод или как жажда. Дарить тебе цветы. Лилии и другие. Но сейчас, пока сезон, именно лилии. Непременно лилии. Какая жалость, что я сейчас в другом городе, но право, желание такое терзающее, что я скоро не выдержу и сорвусь ночным поездом с цветами. Глупая, глупая, странная девочка. Блин-блин-блин. ** Счастье накатывает внезапно, как тошнота. Неудержимо, неостановимо накрывает, и я не понимаю, как его вынести. Оно такое большое, а тело у меня такое маленькое, и я не знаю, как его туда впихнуть, как разместить внутри меня. Просто не помещается. И вот так выплёскивается на встречающиеся мне деревья, на бабочку, которая залетела в подземный торговый центр, и которую – доверчивую, щекочущуюся – я сегодня выносила оттуда на ладони, на окружающих людей – улыбкой, на Господа моего –молитвой и мурчанием в Его сторону. Счастье от того, что есть ты, что ты прекрасен и ласков, что ты любишь –непременно-непременно – любишь меня. Счастье от того, что не только ты есть, а все они – вот эти вот мои новообретённые друзья, которые вряд ли были бы, если бы не было тебя. И то, что вы все есть, - это как долгое тёплое объятие, ощутимое даже на расстоянии, потому что вашу любовь, в которую вот я теперь - наконец - поверила и которая раньше меня пугала своей нелепостью – любить? вот так? меня? да ладно! – вот она питает меня и распрямляет. И ещё иногда пьянит, вот так вот – сладко и невыносимо. ** И хорошо бы вырваться отсюда. От Яры, которая видит во мне девочку, угнетённую родителями-тиранами, девочку, которую она, наверняка, подозревает в нетрадиционной ориентации и очень одобряет эту самую ориентацию, девочку, которую она тягает по всяким творческим тусовкам, потому что считает, что девочка от этого тащится. И хорошо оставаться здесь. С Ярой, которая, которая реально понимает из-за чего у меня некоторые перекосы в психике и винит в этом не меня, с Ярой, которая скажет «окей» на моё любое осознание себя, с Ярой, которая искренне тащится от моих текстов и моего актёрствования на сцене. Почему-то одно и то же и раздражает и притягивает. Раздражает, потому что всё, что она обо мне думает, даже если и правда, то очень и очень косая. Притягивает, потому что ей доброжелательно пофиг и рядом с ней не надо изображать из себя что-то, следить постоянно за выражением лица и каждой ноткой интонации. Так-то. ** Мне вот всё-таки интересно. Почему я так всегда ненавидела себя? Я не помню, не помню, не помню. Хоть убей или раскрой черепную коробку, чтобы найти это в ней. Ничегошеньки не вижу. Почему я рыдала под столом в начальной школе от ошибки в задаче? Почему я билась в истерике от первой двойки? Почему я шла из школы по морозу, сняв рукавицы (а от холода я испытываю невыносимую боль), чтобы наказать себя за то, что поругалась с одноклассницей? Почему я била себя, когда нужно было выходить из дому, а я не могла найти ключей? Почему я потом… позже стала бить себя по голове, а иногда даже при людях? Я не помню, не помню. Меня ведь не избивали, меня ведь не гнобили в семье. Совершенно ничего не помню. Откуда это? И сейчас, когда меня накрывает страх, то меня накрывает одновременно и виноватость, огромная, невыносимая, давит на меня, копошится во мне. И я запихиваю её вовнутрь, сворачиваю в клубок, сплющиваю, не даю ей расползаться. Потому что ты моё солнце, ты мой свет, ты моё счастье. И бить себя из-за тебя я не буду. Потому что ты любишь меня и не хотел бы, чтобы я делала это с собой. И я не буду. Ни за что. Метаться по квартире буду. А бить себя нет. ** И Яра говорит: «Идём на поэтический вечер». О, какое редкое. Какое редкое и удивительнее событие, можно подумать не девяносто процентов моих вечеров тут поэтические, интерактивные, мотивационные или что-то подобное этому. Я уже и не помню, чтобы какой-то вечер был просто вечером. И Яра говорит: «Приезжает очень интересный поэт и прозаик. Он…». И тут я замираю, я вдыхаю и выдыхаю, а изнутри снова расползается ужас, холодный, многощупальцовый ужас. Твою мать. Я улыбаюсь и гворю: «Да, да. Конечно». «Где?», - говорю. «К которому часу?» - говорю. Нет, я не… не боюсь этого слова. Просто я была расслаблена и вовсе не ожидала его услышать и потому вот так. Потому вот так снова накрыло. Твою мать. Снова. Но вообще-то нет, я даже, даже могу повторить это слово. Пока не вслух, мысленно, я даже могу написать. Ну, давай же. Клади пальцы на клаву и печатай. Во-первых, эти записки никто не читает и не прочитает. Во-вторых, в самом слове ведь ничего страшного нет. И в-третьих, как так: любить человека и бояться слова? Что такое вообще слово? Ничто. Набор букв. Термин. Ну, он трансгендер. Писатель этот. Поэт. И ты тоже. Видишь, ничего страшного. А теперь вдыхай. Вдыхай, дурочка. Молодец. Умница. ** «Мне страшно. Мне очень-очень страшно. Нет, я не могу. Не могу сказать из-за чего. Просто мне страшно, я сейчас кажется задохнусь этим страхом, и будет жить только он, а не я. Ты обними меня. Вот напиши об этом, подумай об этом. Ты расскажи мне, какая я. Скажи, что я хорошая. Расскажи какая я хорошая. Какая именно из всех хороших я. Вот так вот… Ты моё счастье, и я люблю тебя. Ты моё счастье…» ** И вот так вот я слушаю и не слышу. Смотрю и не вижу. Слышу только тёплый и ласковый голос и вижу только клетчатую рубашку. Какие-то обрывки впечатлений, которые не собираются в одной. Я слышу отдельные строчки, каждая из которых хороша, но почему-то они не собираются в цельные тексты. И картинка никак не собирается в цельную. Потому что изнутри вырывается холод, и мне хочется стать меньше, сжаться, распластаться до формата 2D. И мне больше невыносимо бояться, хотя я кажется, уже так привыкла к этим приступам страха, что они вызывают во мне болезненный восторг, как на американских горках, которые я ненавижу. Вообще всё адреналиновое ненавижу, не терплю. И вот я так задыхаюсь то ли от страха, то ли от восторга, то ли от ясного осознания того, что поможет. Это не мысль и не образ. Это как надпись, цена на вещи или проба на золоте. «Поговори с ним». Вот так просто. Я именно этого боюсь. Что он узнает о моём страхе и…обидится. Нет, даже не так. Я знаю, как я боюсь, когда боюсь обидеть, это страх внизу живота и лёгкая тошнота. А тут не так. Как только я подумаю, что я говорю об этом с ним, у меня перемыкает горло, оно вовсе нефигурально говоря сжимается. Это другое. Чего я боюсь? Почему я боюсь настолько? Я боюсь не человека. Нет, можно впихнуть психоаналитичесие штуки и сказать, что я боюсь обнаружить подобное в себе. Потому и страх такой сильный. Но это бред-бред-бред. Не потому бред, что я хочу отмахнуться, а потому бред, что я бы заметила хотя бы проблеск подобного в себе. Я же постоянно копаюсь внутри себя и ни разу – ни разу - не думала в подобную сторону. Потому тут один выход: говорить с ним. И если я окунусь в этот ужас, но не одна, а рядом с ним, то можно нырнуть вглубь и увидеть, что там за айсберг. Ну, или мне окончательно сведёт горло молчанием, как сейчас сводит уши от ласкового тёплого голоса. И становится так легко, что я почти засыпаю. Если не смотрю. И мне снится клетчатая рубашка, а от лица я отвожу взгляд. ** А заснула-то я на самом деле. Вот так закуталась в голос и вросла в сон, наверное, на добрую половину выступления. Боже, храни вот эти мягкие пуфики. Последний раз я вырубалась на них, когда работала в лагере во время тихого часа. И это было круто и расслабляюще. И сейчас тоже. Чувствую себя замотанной в что-то мягкое и потому утешенной, словно по голове погладили. Потягиваюсь и лежу, прислушиваясь к разговорам вокруг, реплики какие-то вялые, словно идут через стену или через толщу воды. Или это я такая вялая, потому уши ещё не включились на полную. - Нет, не могу, я прямо сейчас буду ехать в Киев. Специально весь день продрых, чтобы по жаре не переться. У меня же кондиционер в машине приказал долго жить. Я не понимаю почему, но уши, глаза и вообще всё моё тело напрягается, какая-то охотничья стойка, мда. Сажусь. Шарю глазами. - Та нет, я же через три дня вернусь. Да, помню я. Парня, говорящего с Ярой, я знаю. Ну, как парня. Мужика, которому за сорок с тремя детьми и бородищей. Называют его Воином Света, во-первых, потому что он светорежиссёр в театре, во-вторых, жена у него - Света, и он с ней регулярно воюет. Ну, или она с ним. Хотя судя по тому, что они до сих пор не развелись, бои идут с переменным успехом и кончаются подписанием мирного договора. Подползаю ближе и раскачавшись мысленно прыгаю в разговор: «А когда Вы выезжаете? А можно с Вами? Я за час бегом домой и заберу вещи. И сюда. Нет, я очень пунктуальная. Обратно? Не знаю…» Брови Яры медленно ползут вверх и кажется вот-вот стукнутся об обруч на голове. «Нет, я не могу объяснить. Мне надо. Очень надо поговорить с человеком. Увидеть, понимаешь? Та нет… вернусь, поездом, наверное. Не знаю. Только родителям не говори». Боже мой, это какой-то фарс, маразм. Но или так… или я продолжу молчать, и молчание разорвёт меня, лишит меня себя и…. И не знаю. Только сегодня. Алие, ну, ты и дурррра сентиментальная. А лилии ведь и в киоске продаются. Ох, и хороша ты будешь с ними, ох, и дура. Они же сдохнут в дороге, их ведь можно и в Киеве купить. Но всё равно дура. Дурочка. ** Что я скажу тебе и смогу ли говорить? Я ведь растеряю все слова, которые заготовлю заранее. Счастье моё, мне страшно и непонятно, но я не могу произнести то, чего я боюсь. Я даже не могу понять, чего же я боюсь. Я даже не могу сказать, чьи стихи я сегодня слушала. Я даже слово-то с трудом написать смогу. Я даже слова боюсь. Счастье моё. Что я скажу тебе и как мы войдём в этом вместе? И пойдёшь ли ты со мной? Вот в это. В этот преступный, в этот глупый страх, в этот страх, который сводит меня с ума, которому нет имени и объяснения. Но, может, мы назовём его вместе. Мы объясним его вместе. Мы победим его вместе. Если это холод, такие морозные щупальца, знаешь, то твои руки тёплые, ласковые, и рядом с тобой я сама согреваюсь. Изнутри. И страх ведь тоже приходит изнутри. Мы его… растопим? Счастье моё. Что я скажу тебе? Я боюсь – безумие моё, мой страх – и я хочу быть рядом с тобой всегда. Гладить твои руки и гладить тебе рубашки, идти всю жизнь с тобой и идти всю жизнь к тебе. И ещё узнать твои недостатки, вещи, которые будут бесить, а они точно есть, я уверенна, не бывает такого чтобы их не было, это закон жизни, совместной жизни. И во мне тоже такое есть, но так ведь надо: мириться, прощать, уступать… и настаивать на своём тоже надо. Обязательно надо. Вот так вот прорастать друг в друга, притираться, иногда будет неприятно, я знаю, но… Это ведь как поле, и как сад, и как цветник, и как Царство Божие: растёт из малого, порой больно, но счастье, счастье неимоверное. И ты моё счастье. Ты моё счастье. Счастье моё.