сахар

У Мирио в лавке ничего не бывает как положено — с таким усердием сложенные в стопочку пластинки разлетаются по залу реще листьев под дулом воздухомета. Неджире делает вид, что ни при чем, что это не она только что скакала тут как ненормальная под Jellylegs и сшибла задницей полстеллажа, ага. Мирио выкручивает тумблер на проигрывателе потише и строго хмурится на нее — говорить не приходится. — Я увольняюсь, — ноет она, ползая на четвереньках под кассой в попытках дотянуться до брошюрок с раритетными коллекциями, но Мирио не отказывает себе в искушении подпихнуть ее глубже, чтоб не вылезла. Но вообще Мирио любит ее всей душой, когда она не носится за ним тасманским дьяволом и не точит ему нервы пилочкой для ногтей. — Ты тут и не работаешь, — Мирио подтягивает свое обыденное дружелюбие повыше и сует аудиокассету Remioromen в приемник. Неджире демонстративно фыркает в ответ. В целом сегодня все как обычно, только осень началась как-то календарно — темнеет из яркого сразу в синий, парочки жмутся друг к другу на тротуаре, то и дело хлопает входная дверь. Кофейня напротив, открывшаяся только вчера, переливается неоновыми буковками на любой вкус, параллельно приманивает народ и к Мирио в магазин — у него тут винтажного винила на любой вкус, музыка из каждого укромного уголка, авторский дизайн а.к.а. «выгреб из гаража старые гитарки и прочий хлам и фэншуйно раскидал по стенам». Неджире как обычно трогает фигурки и диски, переставляет, выносит ему мозг любыми доступными методами — ей край надо сходить через дорогу и все разведать, потому что она не может не закинуться плюшками под вечер, да, и нет, не доставать Мирио под конец смены она тоже не может. Мирио на уговоры закрыться пораньше не реагирует. — Ну хоть кофе мне купи? — Неджире получает пару купюр в лоб и уносится за добычей — возвращается взбудораженной, заполошной, с коробкой кондитерки на развес и эспрессо для Мирио. Мирио нон-кон узнает кучу нового, грозится выгнать ее на улицу — на самом деле ему плевать, как зовут парня с кассы, какие там скидки в честь открытия и сверкающие витрины. На последних минутах рабочего дня он прибирает на столике, врубает рандомный диснеевский саундтрек Неджире в уши. Все как всегда. Неджире цепляется за его локоть по дороге на парковку, не возмущается, стоит Мирио включить эмбиент. Он намеренно не смотрит на высоченные окна уже закрывшейся кофейни, даже не поворачивается в сторону вензельной вывески. Опускающаяся на Мусутафу ночь доигрывает в динамиках, оставляет Мирио выстукивать бит пальцами по рулю. Он действительно не роняет ни единого взгляда мимо.

♫♪♫

Ну, парня с кассы все же зовут Тамаки — Мирио не хочет знать, честно, но Неджире подвергает его такой осаде, что проще запереться в подсобке и не слышать, что они одногодки, и что Тамаки пятый день подряд дарит Неджире что-нибудь с собой. Что от халявных пончиков у Неджире заметно растут щеки, не хочет слышать уже она, но Мирио беспощаден — на краю сознания ему любопытно, что там за Тамаки и с чего это он устраивает акции для малахольных, из последних сил здравого смысла у него нет времени на всякую ерунду вроде новых знакомств и странноватых челкарей в окне напротив. Все ж он глянул разок — мельком на обеде, когда работы по минимуму и голубой вихрь хаоса имени Хадо Неджире не громит ему зал. Господин Тамаки за прилавком кажется буквальным воплощением среднестатистического аутсайдера из старшей школы Мирио — щуплый и верткий, подкрашенный ровно настолько, чтоб можно было заметить, лишь присматриваясь. Бело-черный, ссутуленный, с пальцами как струны, с низко опущенной кепкой-козырьком и уже замусоленным бейджем «Амаджики». Но чутье у него явно стойкое, острое до пореза — он прекращает сосредоточенно натирать двери изнутри, едва застывший на бордюре снаружи Мирио сознает, что пялится на него дольше положенного. Поднимает скомканный взор и будто спотыкается стоя. За спиной Мирио по левой полосе проезжает машина, догоняет шорохом протекторов по асфальту, еще не улетевшие на юга птички перекрикиваются на вянущих вишнях. И тут Мирио слышит его — слышит через два метра воздуха, через толщу дверного стекла, слышит как какое-нибудь олдовое классическое инди, как бряцанье медиатора из металла по нейлону, как чисто осеннюю историю на патефоне. Мирио слышит его ясно, как никого до этого не слышал, — Мирио прячет нос в снуд на синий сигнал светофора, отворачивается. Переходит дорогу и взлетает на ступени своего магазина уже почти сочинившимся аккордом, ловит участившийся пульс на рукав. Тамаки в окне больше не видно. В голове его еще звучит ненавязчивая мелодия.

♫♪♫

Сказать по правде, Мирио озадачен. Он спонтанно заказывает на Ebay дискографию британской андеграундной альтернативы, перетряхивает загашники в подсобке на предмет чего угодно, что потенциально могло бы понравиться ему. От тинейджерского пост-хардкора Неджире морщится и на просьбу переключить получает игнором по макияжу, от густого джаза клюет носом на диване в зале с недоеденным маффином в руке — Мирио кышкышкает на нее, чтоб валила уже на работу и не отпугивала покупателей своим мельтешением, Мирио выводит запасные колонки на улицу. Так поп-панк с его ноутбука чуточку слышнее напротив, так у него чуть сокращается диапазон поиска того самого. Тамаки закрывает лавочку в девять, на час раньше Мирио, стоит у пешеходного перехода будто б в нерешительности. Мирио запускает изящную эмо-акустику, с затаенным дыханием наблюдает за ним со своего места, как с трона, — видит узнавание на его усталом лице, подмечает неловкое движение руки в кармане. Словно он хотел сделать шаг, но невовремя сдержался — Мирио хватается за ниточку, лезет на gnoosic.com за похожими исполнителями, чтоб завтра быть во всеоружии. Тамаки стыдливо опускает взгляд и втягивает голову в плечи, укатывается вниз к проспекту спутанным клубком. Мирио подлавливает себя за улыбкой в ладонь, крутится на кресле. Почти угадал, надо же. На следующее утро у Тамаки привоз, но Мирио делает все, чтобы пассивно отвлекать его — у него в динамиках негромко гранж, капелька русского твинкл-эмо, шугейз для верности, сборник всего и сразу. Тамаки медленно поворачивается на звук, навостряется, как зверек на знакомый запах — не помогает ни присутствие начальника, ни стопочка накладных у кассы. Мирио забавляет его отрешенное выражение, запихнутые в кенгурятник на фартуке наушники. Ну, в принципе-то он и сам может в любой момент зайти и познакомиться нормально уже, но так ему не интересно, так любому под силу. Именно на это его подначивает мисс сваха Неджире, а Мирио всегда поступает ей наперекор — такое у них хобби, вечный двигатель дружбы со стопроцентным КПД. Тамаки вежливо машет ей на прощание, кладет в пакет с углеводной бомбой маленький комплимент в виде пироженки — Неджире единолично приканчивает коробку эклеров, пытается склонить Мирио к чревоугодию, но Мирио к сладкому равнодушен чуть менее, чем полностью, а вот к затяжным плейлистам и иссиня-черным макушкам в окне напротив, как выяснилось, — едва ли. Тамаки замирает, стоит ретроспективному полотну глубоко уважаемых Мирио спейс-рокеров влиться к нему в кофейню сквозь приоткрытую фрамугу, завороженно смотрит, как Мирио из кожи вон лезет, рисуясь перед посетителями, типа не обращая на него внимания, — на самом деле Мирио тоже на него залипает. К тем простым трем ноткам при первом взгляде на него примешивается что-то маткористое, даже рейвовое — Мирио записал бы его как партитуру, разложил бы по грамоте, но у него полный магазин народу, терпение на исходе. За смену присесть удается лишь раз и то под вечер, когда остается только успокаиваться под Mogwai и созерцать его узкую спину у холодильников с напитками. Тамаки задерживается на улице гораздо дольше. Мирио делает вывод, что постоту он тоже любит. Под вторую неделю осени за ним частенько заходит какой-то парень — вырвиглазно красные волосы и походка локомотива, и Мирио гадает, кто они друг другу. На друзей не шибко похожи, на бойфрендов — тем паче; Тамаки демонстративно закатывает глаза всякий раз, как колокольчик над его дверью врезается в стену, а идеально отполированное стекло двери заляпывается отпечатками размером с планету. Парень пихает его в плечо и тянет к остановке скорей, рассказывает что-то увлеченно, сам себя перебивая, Тамаки в лучших традициях гироскопа тупит у светофора и с приоткрытым ртом слушает Travel is Dangerous, будто она тоже его любимая, будто он как и Мирио знает лирику наизусть и сейчас мысленно повторяет, едва шевеля губами. Мирио задерживается допоздна, снимает с подставки бас-гитару. С непривычки его чуть заносит. — Почему вы еще не знакомы? — Причитает Неджире тремя днями спустя. Она сидит себе на диванчике в зале и наяривает мороженое-сэндвич — щедрая душа напротив, видимо, решила откормить ее к весне. Мирио хочет возразить, что уже достаточно знает о нем, достаточно выудил наугад и собрал путем элементарной подборки. Тамаки через шесть метров проезжей части словно слышит, что о нем говорят, — робко выглядывает из-под козырька и позволяет себе полуулыбнуться в ответ на кивок Мирио. Мирио выкручивает Paramore на половину максимального, усмехается, стоит Тамаки отвлечься от выдраивания столиков и повернуться заостренным кончиком уха к фрамуге. — Как-то некогда, — он трет нижнюю губу большим пальцем, скребет щетину по подбородку рассеянно, больше не вникает в ее нравоучения. Неджире нереально милая, заботливая и все такое, но Мирио поди уж разберется сам. Последняя ее попытка навязать ему свою коллегу кончилась из разряда «ну такое», поэтому с того года Мирио — гордый холостяк, в итоге проклинаемый всеми своими партнерами обоих полов за помешанность на работе и единственно искреннюю привязанность к магазину. А, ну и правда некогда. Вдобавок Тамаки сам приходит к нему вскоре после релиза кой-какого гаражного инди, слитого Мирио во всеуслышание эксклюзивно для него, — Мирио тонет в инструкциях по эксплуатации звукового редактора и не сразу замечает его, враз уменьшившего, сжавшегося в одно лишь восприятие на пороге. У Мирио мелькает мысль, что мимикрия у него за квирк. В плеере на ноуте уже полминуты размеренно играют The Neighbourhood. — Мне у них больше нравится Daddy Issues, — внезапно говорит Тамаки, разом возвращая Мирио на бренную землю. Мирио прислушивается к тексту — это Sadderdaze с одного из их старых альбомов, и по его мнению она один в один Тамаки сегодня, но он только откатывается на кресле, снимает очки и встает тихонько. Один в один Тамаки означает, что в относительной близи он точно такой же, как через дорогу, — немного дерганый, наглухо пропахший ванилином, одновременно мягкий и плавный, без дисторшна, без сахара, зато с молоком. Настольная книга начинающего инди-фолкера, затертая прикосновениями виниловая пластинка — под припев у Мирио в виске окончательно складываются финальные аккорды, хор ангелов разрастается до простых строчек, до бессловесной рифмы. Мирио вдруг отпускает тупняк. — А мне — Sweater Weather, — честно признается он. У Тамаки в руках два ведроподобных стакана латте, у Тамаки ногти выкрашены в фиолетовый, ресницы до бровей, еле заметный румянец на скулах то ли от морозца на улице, то ли от стеснения — Мирио забирает у него один стакан, кивает от благодарности невпопад. На часах — пять минут десятого, в латте у него — мята и, кажется, коричная палка. Тамаки озирается по сторонам, как в музее, вращается под ловушкой для снов на светильнике, закусывает трубочку с кофе — кто вообще пьет кофе так по-дурацки, а. Мирио снимает крышку со своего. Sadderdaze на шаффле переключается на Daddy Issues. Ну, она и впрямь подходит Тамаки куда больше — с его глазами преждевременно постаревшего человека, с его пушащейся челкой, с расстегнутой паркой до колена и бомжовскими перчатками без пальцев. Мирио отпивает по-царски, идет за ним следом, как заколдованный, как будто это Тамаки ведет его по его же собственному магазину, куда-то вглубь стеллажей с дисками и кассетами, куда-то мимо нагнетающейся ночи за окном и непривычного холода сентября. Мирио допускает, что заочное знакомство состоялось, и да. Да, Daddy Issues точно про него.

♫♪♫

Тамаки заметно так нервничает всякий раз, но стабильно заходит к нему после закрытия смены. Они разговаривают ни о чем, обсуждают дежурную хрень типа провальных EP-шников джей-рок сцены за прошедшие полгода, горячо спорят, у кого из испанцев скримо шикарнее — Тамаки часто заикается и мямлит что-то себе под нос неразборчиво, но исправляется тут же. Мирио косится на него с осторожностью, приближаться первым не отваживается — это то же нелепое чувство, словно стоишь один обнаженный, потому что когда обнажен кто-нибудь еще, оно исчезает. Как и Тамакина неловкость. Мирио уверен в своих впечатлениях — с его-то квирком, лол. Мирио странно даже смотреть на него, неприкаянного и явно вымотавшегося за рабочий день, скромненько мостящегося на краешек дивана, на который мисс Неджире обычно прыгает с разбегу с ногами. За блестяще выигранные дебаты о том, стоит ли выделять джент в отдельный жанр, Мирио выносит ему из подсобки лакшери аудюху с золотой подборкой индитроники — его личной подборкой, между прочим. Тамаки долго отказывается на все лады, сверлит кассету противоречиво голодным взглядом. В конце концов принимает подарок, прячет в свой драный рюкзачок с флуоресцентными зомби. Мирио прихватывает губами трубочку и тянет фраппе с лакричным корнем — познал-таки прелести пряностей и лично для него сваренного кофе, ес. У Тамаки на другом конце дивана стрелки чернющие и такие острые, что Мирио ненароком укалывается, будто о веретено. Одним вечером они уютно молчат, просто слушают, что им преподнесет великий рандом в Winamp. Вообще-то Мирио охота спросить, не подвезти ли его до дома, и как он делает такой вкусный негорький эспрессо, и о чем он думает, пока до них долетают последние секунды Epitaph от God Is An Astronaut. Разумеется, он был прав — Тамаки обожает пост-рок, Тамаки в целом меломанит аналогично Мирио, библиотека на десять тысяч треков на одном плеере и с собой терабайтник олдскульной мешанины всех направлений. Еще Тамаки наизусть знает текст любой из любимых песен Мирио, блестит глазами так, словно хочет подпеть, но физически не может. Как маленький. Мирио вновь слышит его изнутри, и от этой его способности деваться некуда, незачем — Тамаки зажмуривается вполсилы, тяжело откидывается на спинку дивана. Мирио в некотором роде предпочел бы, чтоб он так и заснул здесь, с выключенным верхним светом, под мерцание бра на стенах и с бумажным стаканом на коленях. Побитые после привоза куски тортов в коробке на столике завтра утром обязательно доест Неджире, потому что списанное надо куда-то девать, а Тамаки тоже терпеть не может сладости — Мирио не различает, что из всего этого ему нравится больше. Либо то, что он сопит неодинаково, либо то, что из него даже в состоянии нестояния рвется какая-то совершенно разрозненная музыка — он или замолкает посреди предложения, неспособный выразиться по-человечески, или горит взором так, что Мирио вскочил бы и закружил бы его по залу вместе с его поплывшим кайалом и патологическим интересом ко всему новому. Но пугать его тоже не стоит, наверное. Тамаки трудно разлепляет веки, как мышь летучая на восходе, — телефон его вибрирует новым сообщением, но он его свайпает, не читая. И тут вновь начинается Travel is Dangerous. — Знаешь, — ни с того ни с сего у Тамаки прорезается голос, и он звучит припыленно, хрипловато, как со сна. — Они этот трек написали по реальным событиям. Про катастрофу на русской субмарине. Мирио в курсе всей истории — вроде фильм смотрел на эту тему или даже документалку. Он упирает подбородок в кулак, следит за его слегка погрустневшими подрагивающими уголками рта. Равносильно ли это признанию в пожизненной верности песне или же просто факт из ниоткуда, Мирио не берется судить. Тамаки онемело повторяет за вокалистом, запинается на последнем куплете с таким триггернутым видом, будто у него тоже когда-то тонули ракетоносные крейсера, будто у него за пазухой стопки и рулоны надорванных давлением записок от капитанов на поверхность. Будто он вместе с Мирио собственноручно топил нечто важное, самое дорогое. Провожал в последнее плавание и больше никогда не видел. Но только не в этой вселенной, а в каком-нибудь другом параллельном мире, где кофейня никогда не открывалась через дорогу от музыкального магазина «#lemillion», где они никогда не встречались, не пялились друг на друга с завидной регулярностью. Мирио почти протягивает руку, чтобы стряхнуть с плеч его бегущую строку со скидкой на сожаление. — Извини, — Тамаки встает под разрывающийся смсками телефон, забирает с собой пустой стакан. — Я пойду, меня брат ждет. К Мирио в копилку с бейджем «Амаджики» падает еще кое-что — так он узнает, что мэйл-версия Красношапки по имени Эйджиро приходится Тамаки младшим братом и совмещенно большой занозой в одном месте. Мирио провожает их взглядом в окно — ему не приходится ждать, ибо Тамаки почти сразу оборачивается к нему напоследок и так и идет полдороги, отвернувшись от спутника на сто восемьдесят аки филин. Мирио улыбается ему невольно, кружится под ловушкой сновидений. Переслушивает Travel is Dangerous на репите до десяти, гуглит «К-141 «Курск» история гибели» и долго рассматривает картинки покореженной подлодки, пока у него самого воздух не кончается в легких. До него доходит, что Тамаки пытался сказать.

♫♪♫

К концу месяца Мирио понимает, что больше всего ему нравятся нарисованные Тамакины серые веснушки в цвет глаз и то, что он зовет его исключительно «Тогата-сан». Тамаки просит брата не встречать его больше, ну правда, сколько можно — Мирио смешно смотреть, как Эйджиро тормошит его под светофором, вываливает гору, судя по всему, необычайно полезной информации о парах и преподах с его ветфака. Тамаки вздыхает театрально, покорно плетется следом, пока его тащат за рукав и в динамиках у Мирио затихает постпанк. Теперь он заходит еще и на обеде, похожий на старое дерево в лесу в своем длинном фартуке бариста и замотанный наплывом покупателей, — Мирио быстренько ставит ему новинки местной радиостанции, деликатно не сообщает, что латте-арт в его исполнении людям лучше не показывать. Тамаки более-менее осваивается у него и даже не сбегает сразу же, стоит «Хадо-сан» ворваться в магазин смерчем в форме лапши-спиральки и с важным видом ухватиться за локоть Мирио. — Моя сестра Неджире, — коротко представляет он ее — никакая она ему не сестра, но у него язык-то поворачивается, и Неджире хватает ума не возникать. Почему-то для Мирио нежелательно, чтобы Тамаки подумалось что-нибудь лишнее или с потолка взятое, — мало ли, да и Неджире он понемногу отпихивает от себя и стоит с невозмутимым выражением «вам подсказать что-нибудь?». Тамаки трет шею в смущении, все ж тикает пораньше. Мирио лихорадочно соображает, чем бы таким его приманить обратно. Лекарство находится как по волшебству — в тот же вечер Мирио натыкается взором на задвинутые на самый верх диски наиканоничнейшего инди всех времен. С первого же выбранного им альбома Broken Social Scene Тамаки аж отвлекается от сборки заказа и застывает лицом в его сторону, как олень в свете фар, — Мирио ликует молча, выбрасывает пакетики растворимого пресного кофе в урну. С ручным бариста в шаговой доступности ему такое больше не требуется. — Лучшее. Прям лучшее, — с порога выпаливает Тамаки, запыхавшись и почти врезавшись в косяк. Дальше у него кончается словарный запас, и он по-дурацки жестикулирует, едва ли не роняет сегодняшний гостинец для Мирио в виде полуметрового термоса с чаем — Мирио в некотором смысле разделяет его отчаянное рвение и эмоции не умеющего разговаривать ребенка. Эту группу он тоже трепетно любит, и весь вечер под Sweetest Kill и прочие ништяки от Кевина Дрю они треплются о прошедших когда-то мимо них фестах лэндфил-инди и о бесценном вкладе канадцев в священную стезю. Мирио по-настоящему смеется над его попытками шуткануть и верит, действительно верит, что вот оно, то самое особенное для Тамаки. То, что он искал с самого начала. От Good Sex Тамаки впадает в стеснительность, но быстро отмирает, от Superconnected щурится, как на солнце, от I’m Still Your Fag чуть сникает, от Shoreline спокойно сидеть не может — Мирио приглашает его в подсобку, где втайне от всех стоят его именные стеллажи с сакральным винилом и ограниченными изданиями дней минувших. Именно там, под Looks Just Like The Sun и запах полыни от двух литров травяного чая на двоих, у Тамаки глаза становятся как звезды, а белые от воды ладони тянутся ко рту — он видит на полках что-то такое, от чего у него натурально спирает дыхание и черные блестки сыпятся с век по щекам. Мирио по наитию запускает руку глубже в завалы синглов, достает потрепанную желтоватую картонку с пластинкой. Силится вспомнить, пришла ли она в подарок от таких же коллекционеров с Amazon или же досталась ему от кого-то по обмену, но ничего не выходит. Тонкие Тамакины губы складываются в безупречно круглое «о», и он ажно отшагивает назад, словно ему обломок метеорита под ноги прилетел. Мирио плюсует два и два. — Моя любимая. Прям вообще-вообще. Именно эта, именно это издание, — тараторит Тамаки, сбивается через раз и продолжает благоговейным шепотом, эхо разносящимся по подсобке. — Две тысячи второй год, октябрь, эпический «You Forgot It in People», второй студийник. Dancefloor Killa Mix. «Слюна любовников». Нет, Redux тоже хороший, Файст поет как в раю, но вот это, вот это… Он захлебывается восторгом и неверяще смотрит, как Мирио со степенным видком отплывает по залу к патефону у выхода и ставит ее, недолго возится с иголкой. Lover’s spit, значит. Примерно что-то такое Мирио и слышал в нем, только будто обтесанное волной, обветренное и загрубевшее со временем, — он вспоминает. Эту пластинку он нашел на чердаке отчего дома лет десять назад, когда шарился в поисках годноты и наткнулся на материн чемоданчик со старыми шмотками на выброс — именно с этим чемоданчиком она вернулась в Мусутафу из Токио, именно с ним переехала в дом к свекрам, а вскоре стала его матерью. Мирио не знает почему, но для него это тоже важно — именно этот Dancefloor Killa Mix она тайком напевала на кухне, пока возилась по хозяйству и мокрым полотенцем прогоняла таскающего со стола Мирио. Именно этот Dancefloor Killa Mix Тамаки сейчас слушает, как послание свыше, как загадывают желание в Новый год или клянутся на всю жизнь. Внезапно он начинает подпевать. Неумело, приглушенно, вполголоса, но воистину про себя, для себя, и у него по коже словно текст идет, словно эти слова когда-то были написаны именно для него и на нем же сошлись; Мирио лучше всех осведомлен, что у каждого есть такая песня, именно для него, именно она одна, среди океанов исполнителей и бездн коллективов целого мира. И Тамакино удлиненное «I like it all that way» перед бриджем западает ему в грудь прям по нотам, заставляет смотреть только на его посветлевшее лицо, на него, усталого и такого же взъерошенного, погрызенного небрежной судьбой как та картонка, — Тамаки взирает на него из-под спутанных прядей точно так же, будто перед ним не еле знакомый Тогата-сан из магазина напротив, а какое-нибудь древнее божество из янтаря и золота, раздобывшее для него сие сокровище. Бридж кончается. Дрю допевает за них припев и оставляет их наедине с двумя минутами магически прекрасной инструменталки. Тамаки отлипает от двери подсобки и каким-то неведомым образом в два шага оказывается у патефона рядом с Мирио. — З-забирай, — настает черед Мирио краснеть и заикаться на все лады — он снимает пластинку, стоит песне закончиться, аккуратно засовывает обратно, лишь бы не таращиться больше на него так открыто и не сносить эти его естественные чары взамен. — Дарю. — Я куплю! — Оправдывается Тамаки, машет руками, да только проку нет — Мирио впервые приближается к нему настолько и прицеливается пластинкой ему в лоб. Тамаки тут же хватает ее своими нежными ладонями поверх наждачных пальцев Мирио, и сырое прикосновение почти вынуждает их разойтись, но ни один не двигается. Мирио готов от смущения фазнуться сквозь пол и очутиться желательно сразу дома, а не вот это вот все. — Забирай. Оно твое, — повторяет он настойчиво. Тамаки прижимает винил к груди, как новорожденного ребенка, хлопает накладными ресницами так часто, что радужек не видно, сыплет торопливыми «спасибо» и кланяется ему на прямых ногах так низко, что капюшон парки сам собой на макушку накидывается. У Мирио по какой-то причине колотится сердце, и он не может с собой справиться. Lover’s spit еще играет у него в голове, и он не сразу замечает, что в магазине теперь очень тихо. Что времени уже пол-одиннадцатого, не замечает только Тамаки. Ему удается выгнать одуревшего от радости Тамаки домой только через минут двадцать, когда они расставляют раскрытые диски по местам и закрывают кассу с опозданием, — Тамаки зачем-то ждет, пока Мирио приберется, но на предложение подбросить отказывается и сваливает в темноту, пожелав ему спокойной ночи. Мирио выглядывает на улицу как раз вовремя, чтобы скорее услышать, нежели разглядеть, как он бежит вприпрыжку вниз по тротуару и повторяет припев урывками. Оно и впрямь его.

♫♪♫

Октябрь начинается мелкими противными дождями и сезоном лаунж-джаза для Мирио. Он подбирает что-нибудь свежее для Тамаки, записывает на чистую cd-rку — Тамаки под стать ему в вечно активном поиске незамыленных треков для бесконечного плейлиста, и Мирио улучает моменты по дороге с обеда, когда Тамаки особенно занят в час-пик или разговаривает с самим начальником. Фэтгам навещает его не то чтобы часто, но этих нескольких минут Мирио с лихвой хватает, чтобы незаметно сунуть диск Тамаки под подставочку для мелочи и уйти инкогнито. Тамаки ведет себя, как сверхподозрительное дитя из приюта, — в руки не берет, озирается у окон, прежде чем до него докатывается, от кого презент, и он рассыпается в кривоватой улыбке. Мирио демонстративно не отвечает ему тем же в рабочее время — Мирио до жути доволен собой и уже шазамит им альбом на вечер. В свою очередь Тамаки наведывается к нему, пока он двигает ящики с офисными принадлежностями в подсобке, и оставляет полюбившийся ему пряный имбирный латте стаканами и пакеты с вкусняшками, которые все равно потом съедает Неджире. Она пищит в восхищении над коробкой глазурованных перламутровых донатов, заедает круассанами и прикидывается, будто такое явление, как целлюлит во второй слой, ей в принципе не ведомо. Мирио только строит недовольную мину, отбирая у нее четвертый кусок подряд, ворчит, что к весне гнать ее в зал из-под палки больше не будет. Неджире, как зрелая, взрослая двадцатичетырехлетняя женщина, показывает ему язык и откидывает голубой хвост за спину. Мирио раскапывает в залежах еще кое-что абсолютно потрясающее — под The Most Serene Republic Тамаки тоже не может спокойно работать, заскакивает на обеде, чтобы пошуметь напару с Мирио над их иконичным EP «Phages». Закрывает кофейню на пять минут раньше и переходит дорогу на красный, потому что одетый Мирио уже ждет его на крыльце — тоже решил сегодня закончить раньше положенного. Тамаки смотрит непонимающе, но прогуляться до моста соглашается сразу же. Он, видимо, рассчитывал приятно провести время в магазине за кофейком и перепалками о том, какой альбом шикарнее, переслушать что-нибудь из старенького, да только Мирио в единственный выдавшийся за неделю теплый безветренный вечер хотел бы разбавить рутину и вывести его куда-нибудь подальше от задолбавшего дивана и зала с ловцом снов вместо колокольчика. Конечно, в программе все еще волнующая их обоих «безмятежнейшая республика», те самые «фаги» и море всего классного и их любимого — у Мирио дома все это играет чаще прочего, даже отец заценил. Тамаки традиционно вручает ему горячий капучино, подстраивается под его неширокий шаг. Мирио достает наушники. Под Sherry And Her Butterfly Net он сам запел бы в голосину и завертелся бы волчком, но настроение немного в другой уклон, куда-нибудь в ранние треки или даже романтичные лайвы две тысячи восьмого — не «Mediac», не «Fantasick Impossibliss». Скорее, Multiplication Desks. О, даже не так. Они доплетаются до моста как раз в тот момент, как Мирио отыскивает в папке на телефоне Stay Ups. — Мне ее пели как колыбельную, — еле слышно произносит он, стоит им приземлиться у каменных перил со стаканами наперевес. — Мама тоже выросла на инди того времени. Эта ее любимая. — И я ее люблю, — сознается Тамаки не к месту, придвигается ближе, чтоб наушник не выдернуть, а то куплет почти прошел. — А больше всего Neurasthenia. И Photocall. Мирио дословно помнит вторую и с трудом — первую, но это ничего страшного, ибо они следующие на очереди. Тамаки сконфуженно подшагивает еще, поправляет трубочку в крышке и высасывает капучино до дна. Вздрагивает крупно, когда Мирио медленно кладет руку ему на плечи, но не отстраняется, даже льнет поближе — с реки до них доносится гогот подростков у причала, легкий бриз выдыхает им в лица, и Мирио чуть поворачивается, закрывает его собой. Тамаки смотрит на него в тусклом свете фонарей с пирса, закусывает нижнюю губу, но у него в морщинках у глаз какая-то давнишняя печаль, будто бы вместе с рукой Мирио на него лег груз потяжелее. Будто бы ему колыбельных никогда не пели, не лупили свернутым в рулончик полотенцем за проказы, не отвешивали любовные подзатыльнички для профилактики. Эммино ласковое «stay up for me» у них в ушах как никогда в тему. — Слушай, — Мирио наконец решает взяться за то самое, о чем они явно подумали одновременно и даже малость наклонились друг к другу, как в мультиках. — Я с тобой дружить не буду, понимаешь же? От неожиданности Тамаки шуршит стаканом и немного бледнеет в полумраке — Мирио, конечно, выражаться красиво и правильно не мастер, да и ухаживать не знает как, но в целом мысль донести сумел. Тамаки с такой же скоростью становится розовым обратно и даже кивает мелко, ныряет глубже к Мирио под крыло. — В следующий раз на свидание позову, — предупреждает Мирио на берегу. Так-то оно и вполне себе очевидно было — ну, по его мнению. Что ходить вокруг да около. Тамаки вроде разделяет его мнение, оробело скользит ладонью по спине его и тоже приобнимает слабо. — Ладно, — он шепчет Мирио в шею так, словно обещает хранить секрет или сам себе спойлерит этот самый следующий раз. Заповторенная Stay Ups в наушниках опять кончается мягко, меланхолично. Безмятежнейше. Мирио опять получает отказ со своим «подвезти или да?», но до остановки его провожает все-таки — Тамаки первым берет его ручищи в свои митенки, не возражает, стоит Мирио не удержаться и коротко клюнуть его в ухо на прощание перед подошедшим автобусом, делает то же самое с ним. Уже по дороге до парковки — аналогично вприпрыжку — Мирио задумывается над тем, как вообще его угораздило подписаться на тошнотные прогулочки ранним вечером, будто малолетку, но ответа не находит. На пути домой слушает подряд Photocall.

♫♪♫

— У, — цокает госпожа Плюс-пять-кг, чинно восседая на кресле Мирио с чизкейком на вилке. — Попахивает служебным романом. Вытирающий пыль с верхних стеллажей Мирио взирает на нее типа «сириусли?», но не отпирается — как бы Неджире собственной персоной все старалась их свести, а сейчас будто удивляется. Ну, совпадающие вкусы в музыке и вообще во всем им придумала не она, слава небесам, а в остальное Мирио посвящать ее не намерен. Обещанное свидание он сочиняет наспех, выдергивая Тамаки на обед посреди недели чуть раньше, — отвозит его в любимую раменную неподалеку, потому что у них сорок минут на туда-обратно, а тем для обсуждения точно на несколько лет вперед. Там Тамаки непреднамеренно показывает ему свой квирк — заплетает ему бедро осьминожьими щупальцами из руки, почти падая с высокого стула и пытаясь хоть как-нибудь удержаться. Мирио хихикает в сгиб локтя, возвращает ему равновесие, из вежливости спрашивает, не ушибся ли он о воздух — Тамаки вспыхивает цветком от смущения, но тут же смеется с ним на весь ресторан. У него правый клык чуть заострен, смех как интро к какому-нибудь летнему сплиту от местных поп-панк групп. На улице моросит с утра и отдает промозглой сыростью, но Мирио жарко то ли от красного перца, то ли просто так. На свидания в виде поесть от души по-скоренькому он не ходил не то что со школы, а никогда, и Тамаки тоже норм — за раменом они придавливают по тарелке гедза, еле встают из-за стола. Мирио уже по нраву, как Тамаки приоткрывается ему, как дышит свободнее и почти не путает слова. — А у тебя какой квирк? — Интересуется Тамаки как бы невзначай в одну дождливую пятницу. У него первый законный выходной за всю осень, но, отоспавшись, он все равно как по расписанию притащился к Мирио в магазин. Они возятся с картотекой фанка в зале и оба предпочитают не смотреть, что там устраивает в кофейне подменяющий Тамаки Фэт-сан. Мирио хмыкает неопределенно и просовывает руку прям через стенку стеллажа с пластинками, чтобы завести черную прядь Тамаки за ухо. Он ахает изумленно, притупляет взор в пол, цветет пуще майской розы от такого простого жеста. Мирио откладывает папку с номенклатурой подальше, поправляет вторую его прядь другой, свободной рукой — прямо сейчас Тамаки выглядит так, словно очень хочет, чтоб его поцеловали покрепче да увезли в киношку на свидание дубль два. Подобные перспективы прельщают Мирио, и он даже приподнимает его к себе за подбородок, но вовремя оглядывается на дверь и нехотя отпускает. Через ливень к нему из погрязшей в шуме и гаме кофейни несется греться целая толпа. Надо работать. Тамаки помогает ему весь день, сидит за него на кассе, пока он консультирует пожилую пару, пришедшую за чем-нибудь вроде Скотта Гамильтона и Джона Колтрейна, продает медиаторы россыпью примчавшимся по лужам пацанам с музыкалки через квартал выше. Ближе к закрытию они обнимаются на диване под последние треки Хозиера, притворяются, что их здесь нет, когда в лавку с улицы ломится Неджире. У нее в сумкошоппере килограмм всяких разных поков — она имитирует ими барабанные палочки, вгоняет Тамаки в краску своими вкрай детскими дразнилками и поминутными подмигиваниями, но Мирио с колен его не спускает, только сильнее жмет к себе. Уж Неджире он точно стерпит. В угоду имениннице Мирио включает Tenacious D, Lady Gaga, пару треков Bloodhound Gang. Варварски захваченное Неджире место на переднем сидении его машины по велению Мирио ныне переходит Тамаки. Постепенно их отношения перетекают в стадию, когда становится тяжко не трогать друг друга хотя бы минуту, не обмениваться взглядами и сообщениями в лайне ежесекундно, и Мирио понимает, с чего вообще ему захотелось сблизиться с ним, — Тамаки тоже словно никогда не спешил впасть в нечто особо серьезного масштаба, не искал перепихона и случайных связей ради самих связей, чтоб как у всех и родители не доставали с просьбами привести пассию на семейный ужин. Он своеобразный, это да, даже пришибленный чутка, диковатый до умиления, но тут же искренний, и честный, и открытый в своем образе, как плохо поддающаяся железная дверь, которую всего лишь надо тянуть на себя без резких движений. Про резкие движения и тактилку Мирио не преувеличивает — пускай у него самого адский хронический недотрах с его трудоголизмом и равнодушием к налаживанию сколько-нибудь прочных межличностных уз, он не торопится. Его влечет, это неоспоримо, но он не кидается в омут с головой — достаточно лайтово обнимать его за талию и утыкаться носом в волосы, достаточно вовремя затыкать Неджире с ее бестактными вопросиками и шутейками ниже пояса. Оно, конечно, само собой разумеющееся и ни в коем разе не платоническое, ибо безрезультатный юст Мирио не курит, и ему до смерти надоело по-мужски ебсти кулак утречком-бодрячком, но он, наверное, пока лучше подождет инициативу с другой стороны, чем все похерит. Как-то так. Ну или хотя бы пятьдесят процентов инициативы. Он уверен, что у зашивающегося от кастомеров и удвоенного ассортимента Тамаки тоже пока не о том голова болит. К середине месяца Мирио случайно совершает новое заочное знакомство и впервые опрометчиво лезет не в свое дело — оказывается, не зря. То есть мог бы и дальше разбираться с бумажками и собирать им на вечер микстейп нойз-рока, но мигом вскакивает с места, стоит ему расслышать чей-то ор из кофейни — там какой-то парень в черном пальто распинывает стулья и явно буянит в адрес Тамаки. Этого Мирио достаточно, чтобы нахмуриться и отправиться на разборку через дорогу, оглушительно бахнуть стеклянной дверью, чтобы на него обратили внимание. — Все нормально? — Он обращается к притаившемуся за кассовым аппаратом Тамаки ровным тоном, даже слишком спокойным, но чуть склоняет голову вправо и скрещивает руки на груди, оглядывает незнакомца сверху донизу. — Да, тут просто немного… — Тамаки лишают единственной возможности договорить — парень поднимает опрокинутый им стул, выдирает свою карточку из терминала. Он невысокий и блондинистый, злой как стадо чертей и светлоглазый, с плотно поджатыми губами и яростными искорками по казанкам — Мирио раньше его здесь не видел и, по правде говоря, еще б столько же не видел, но Тамаки как ни в чем не бывало вздыхает с укоризной, будто хорошо его знает. — Это кто? — Он не церемонится особо, резво разворачивается к Тамаки — пыла поубавилось, перца в ауре — ни на грамм. Мирио смеряет его пристальным взглядом, тоже отбирает у Тамаки право голоса. — Охрана, — выдает Мирио с усмешкой, подходит ближе в чуть угрожающей манере. На любителя помахаться просто так он похож мало, но выкинуть его отсюда за шкирку сил точно хватит — обычно Мирио на квирк шибко не полагается, однако ж почему-то с ним никто не жаждет связываться. Видимо, парень тоже трезво оценивает свои шансы против сердитого дядьки на голову выше и в два раза шире — больше ничего не говорит, раздраженно фыркая, стаскивает с прилавка выставленный Тамаки несчастный торт в коробке и топает на выход, обходит Мирио за метр, хлопает дверью так, что чуть стекло из рамы не вылетает. Мирио одолевает желание догнать его и тоже прихлопнуть чем-нибудь пару раз, но Тамаки выкидывает вылезший чек и утаскивает самонареченного телохранителя в слепую зону, подальше от камер. — Бакуго, — веско объявляет он, закидывая зернышки и пряности в кофе-машину. — Сегодня не в духе. Мирио прислоняется к стене и хочет возразить, что таким недуховным за дебоши вообще-то и в обслуживании отказывают, и вон из зала гонят, но у Тамаки черты лица смягчаются до зефирной улыбки, пока он рассказывает о нем. Этот самый Бакуго — его лучший друг и по совместительству будущий зять, жених Эйджиро. Сыр-бор, кстати, из-за Эйджиро и получился — у него пагубная привычка не брать трубку по пути с пар и в соцсети не заходить неделями, а Бакуго на их головы попался вспыльчивый и ревнивый. Подумаешь, вышел из себя немного, пошвырялся мебелью, Тамаки просто под руку подвернулся, ага. До Мирио со скрипом доходит, что это у них вариация на тему нормы, дружеские пиздюли и регулярные ссоры с последующими примирениями, — ну, у него с Неджире тоже бывают скандалы похлеще давно женатых пар. Мирио становится немного неловко, но он правда не знал. — Надо познакомить вас нормально как-нибудь, — отмахивается Тамаки, извиняется за беспокойство в виде сложенных лодочкой ладоней и ноль четыре несладкого маккиато. Мирио щелкает его по козырьку и неопределенно поводит плечами, все еще настороженный и сбитый с толку, — Тамаки вдруг подступает к нему вплотную и цепляется за пуговицу на его клетчатой рубахе. — Приду пораньше. А, и спасибо за заботу, — вымучивает он еле слышно, притягивая Мирио за бока. Мирио почти давится кофе от его интонации, отвлекается на что-нибудь там постороннее, чтобы не позволить лишнего. Отменяет нойз-рок на вечер в пользу ритмов почувственнее, возвращается к себе с обжигающим стаканом и легкой-легкой головой. Тамаки и впрямь закрывается раньше обычного, трет белое лицо и падает в объятья Мирио с порога магазина, отказывается вылезать. Из последних новостей сообщает, что два придурка все ж встретились где-то на территории кампуса, что Эйджиро тупо заснул в библиотеке после факультатива и уже получил по заслугам, что Бакуго донес торт в относительной целости и сомнительной сохранности. Мирио может только представить, каких он приключений натерпелся с ними — не торт, а Тамаки, хотя тут как посмотреть. Тамаки валится на него без сил и обмякает ему в сгиб шеи на диване, чешет нос о его ключицы — Мирио удается себя контролировать при таком уровне физической близости, задвинуть за подлокотник порыв раскатать его под собой. На Тамаки сегодня прикольный хипстерский свитер с хэллоуинскими тыквами и летучими мышками, и он наверняка податливый и гибкий под тонким слоем ангоры и двенадцатичасовым мейкапом, но Мирио рили не стоит об этом думать сейчас — до десяти всего-ничего потерпеть, а потом он подвезет его до съемной и опять полночи будет пялиться в потолок с его свежим запахом сквозь пальцы. Да. Все по плану. Тут случается непредвиденное — в колонки после Хироюки Савано и Viva Belgrado через шаффл возвращаются The Neighbourhood. Тамаки махом смаргивает усталость и консистенцию вареной сосиски, взлетает на минималках вместе с Мирио под ловец сновидений в центре зала — это же визитка «#lemillion», любимая хозяином Sweater Weather под восемьдесят децибел и басы до упора. Мирио поистине не совестно орать текст во всю глотку в унисон с Тамаки, весь куплет повышать громкость и к припеву идеально совпасть с ним по тембру и тональности, выложиться на полоктавы вверх от возможного и сквозь смех и ошибки подхватить его на руки. Они переплетаются и горланят бридж в какой-то долбанутой смеси танцев пого и самбы, и бесятся, как дети, и ржут синхронно, и почти сносят столик на тридцатом круге, и все горит, и плавится, и Тамакино отрывистое «one love, two mouths, one love, one house» c закрытыми глазами в лобовую сталкивается с зашкаливающим сердцебиением Мирио. И Мирио перестает сомневаться, сжимает его облепленные пластырями пальцы, проглатывает конец строчки за внезапно подкатившим желанием забрать его домой и никогда не выпускать, потому что в жизни ни с кем так не угорал, потому что этот трек про них, потому что у Тамаки то же самое капсом на лице написано, и кто бы еще стал плясать с ним в такой холод за окном под песни мейнстримных ребят, кто точно так же живет с музыкой в крови и с полной сдвинутостью на диссонансах и грязном вокале, кто, кто еще такой как Тамаки, такой странный и непосредственный, и Мирио все с ним ясно. Мирио замирает на выбросе адреналина ровно в тот же момент, как Тамаки допевает все до последнего слова, задыхается, держится за него будто за спасательный круг. Грубые руки его по локти в растянутых рукавах свитера с тыквами.

♫♪♫

Мирио сам не до конца вдупляет, как все так вышло. Не далее как полгода назад в баре он клялся бухущей Неджире, что ни ногой больше в отношения, что вот ну даже чтоб не предлагали, отпирался и отнекивался в ответ на ее заманухи в караоке с подружайками, а теперь влюблен до одури в ходячий рефрен самых долгих баллад в окне напротив, в сливочный вкус бревэ, посвященного ему одному, — Тамаки с трудом функционирует со столь мощно бьющим фонтаном взаимности вместо мозжечка, залипает на Мирио с мечтательным видом и сыплющимися из глаз смайликами-сердечками. Мирио даже становится стремновато дожидаться темноты и выкраивать свободные пять минут на обеде, когда вовсю охота выхи и завязать уже с обоюдным пайнингом, а то пытка какая-то. В пытках Мирио, как выяснилось, тоже шарит — в третий четверг месяца у него в магазине по обыкновению генеральная уборка под Black Veil Brides и MCR, а Тамаки лишь цокает обиженно и вместо реальной помощи проходится пипидастром по верхушкам стеллажей, так и не возвращается к Мирио на колени. Но Мирио-то помнит, что на завтра Тамаки уговорил начальника подмениться аж на два дня, и мотает на ус — затарился всякими штуками для романтик-атмосфер в аптеке и заблаговременно выдраил хату. Господин бариста еще не знает, на что подписался. Но чуйка у него и впрямь отменная — в пятницу он приходит в «#lemillion» около пяти вечера, выспавшийся и с подкрашенными тинтом губами, с надтреснутым после их трибьюта The Neighbourhood горлом, полный сил и немножко взволнованный хитрым прищуром Мирио. В магазине народу негусто, ибо конец недели, и Мирио быстро разгребает отчетности по скоросшивателям и вновь включает с ноутбука глитч-хоп — актуально как никогда, но вроде чего-то не хватает. Тамаки на диване рассматривает свои матовые ногти недолго, хлещет солодковый сироп от кашля, затем под Дель Рэевскую Videogames все ж перебирается к Мирио за кассу — узкачи с кедами и прочий неформальный шмот идут ему безумно, кофейный аромат никак не отмывается из впадинки за ухом и у самой линии роста волос, и Мирио соглашается на медляк под лоу-фай из динамиков, стоит им остаться вдвоем ближе к восьми. Под этот же сказочный лоу-фай Тамаки прикладывается к нему вплотную, обхватив за шею, и они впервые целуются именно под Half Way Fine от Ovlov, продолжают под Baby Alligator — именно тогда, именно под них, лирика, что ни один из них не разбирает за фузз-педальками и грязищей вместо звука, масляный свет бра, осознанно и поначалу как-то лениво, потом жаднее, ярче. Тамаки первым соскальзывает языком в его влажный рот, откидывает голову — у него губы терпкие от солодки, свой такт и оттенок солоноватой карамели на выдохе. Мирио обвивает его тонкий стан обеими руками, поддается на провокацию и отвечает с троекратной пылкостью. Враз убеждается, что не у него одного либидо воспалилось и распухло на фоне всех этих их фонетических извращений длиной в пол-осени и откладываний на потом, — Тамаки умирает от стыда, но вклинивает бедро меж его ног, трется по-кошачьи, беззастенчиво гладит по паху. Мирио отлепляет его от себя аккурат вовремя, чтоб на диван не завалить, велит собирать монатки и опускает жалюзи на запотевшие окна. Пожалуй, сегодня можно и пораньше накинуть табличку с «Закрыто». Возвышенный настрой его быстро скатывается до острого желания исключительно из-за Тамаки. В машине по дороге домой он не тянется к магнитоле, не дает ему сунуть диск с Oomph! — уже не хочет слышать ничего, кроме его стонов, кроме его вкрадчивого голоса. У него ощущение, что прям в эту минуту преследовавший его всю жизнь вселенный глюк ломается, ибо Тамаки всегда должен был сидеть на нем верхом — именно тут, в темном салоне его «камри» у подъезда, покусывать его за кадык и задевать длинными ногами селектор, пока Мирио подбрасывает его на бедрах и расстегивает рубашку под паркой. Кое-как они вылазят, поднимаются в квартирку Мирио, присосавшись друг к другу и швыряясь полустащенной одеждой в направлении постели. Наутро «#lemillion» так и не открывается.

♫♪♫

В конце октября Тамаки вкрай надоедает мотаться к нему на ночь и возвращаться домой через день или два, и они окончательно съезжаются — Тамаки, ровно как Миримама в свое время, привозит один лишь чемодан с винилом и косметикой, раскладывает пожитки к своим вещам в комоде Мирио. По-хозяйски забивает шкафчики в ванной сотней бутыльков и баночек, громко жалуется Мирио на кухне — Бакуго поселился в их с Эйджиро съемной, и Тамаки правильно сделал, что самовыпилился от греха подальше. Благовидным предлогом не мешать бомбическим обрученным Тамаки прикрывает собственную только-только устроившуюся личную жизнь и второпях завтракает с Мирио на балконе — у них категорически мало времени до начала рабочего дня, но поцеловаться на прощание они успевают. В магазине Мирио между дел заказывает по телефону двуспальный матрас с Ikea, потому что вчера они долго скрипели кроваткой и уже успели расшатать ножки, да и вдвоем не помещаются на полуторке — о небо, как он счастлив, что теперь просыпается с ним на руках. Ну, по правде говоря, ничего особенно не изменилось: их заповедный час после отбоя в кофейне и до закрытия музыкальной лавки по-прежнему принадлежит лишь им двоим и американо с налетом нью-вейва на стенках, уютные вечера под офф-тюновое пение и твист-попурри в стиле Турман и Траволты из Pulp Fiction все так же оседают меж ними невесомо, прогулки под песни Дина Мартина и выдержанный эмокор до сих пор магнитят их воедино по всем законам соулмейт-вселенных. В этой реальности, в этой зябкой осени Мирио тепло как никогда — в этих несмолкающих буднях Тамаки редко слушает подкинутое Мирио на дисках новье, потому что кантри и EDM ему не по нраву, а Мирио всегда отдает поставляемые сласти «сестрице», потому что она все равно безбожно поправилась за два месяца. В этом удивительном мире они словно солнце и луна, сошедшиеся на небосводе вместе да так и оставшиеся друг у друга на орбитах. Мирио напяливает на свою луну вязаный снуд и включает им в наушники U.S. Royalty, дома затирает следы от укусов на его по-вампирьи белоснежной шее — хорошо хоть о его утренних стояках теперь есть кому позаботиться орально. Тамаки, конечно, все остальное время та еще стесняшка, скромно отворачивается в ответ на подколы Неджире, изображает культурный шок при слове «член», но, стоит свету выключиться, робость его под чутким руководством Мирио превращается в пламенный запал, даже в развязность — Тамаки любит его, как любит все его восемь акустических гитар и три электрухи, Тамаки коррелирует с ним и по темпераменту, отзывчивый и неутомимый, откровенный до неприличия и точно так же изголодавшийся по нему за день. Мирио несет его в комнату на плече, будто добычу в пещеру, заводит руки за спину, чтобы не жульничал, — ему нравится, как Тамаки старается, как расслабляется и урчит от удовольствия, как выглядит на коленях, с размазанной тушью и стекающим по подбородку семенем, глаза сверкают в полумраке их крохотной спаленки, лубрикант кончается. Мирио на собственной шкуре узнает, каково это — непрекращающийся гон после года воздержания, шестьдесят девятая в виде аперитива и качественный секс трижды за вечер, выключенные мобильники и лишь их имена на губах, утром рука в руке. Задолбленный снизу Тамаки только поспевает ухватиться за изголовье новой кровати, чтоб не так сильно трясло. Мирио невыразимо легко привыкать к завтракам в постель и участившимся общим выходным под пиццу и киномарафоны. Медовые три дня объединяются в медовую неделю, затем в две — среди слоняющихся по все еще украшенному к Самайну магазину школьниц Мирио внезапно натыкается на, ахем, господина Бакуго. Он не хуже Тамаки озирается с пораженным видом, подвисает у закрытых витрин с кассетами не для продажи. Мирио больше не смотрит на него с кассы, вновь утыкается в ноутбук, прибирая рабочий стол. Девочки покупают по гарнитуре Sennheiser и хихикают, переглядываясь, делают по неглубокому книксену в ответ на добродушную улыбку Мирио. Он все так же невозмутимо раскладывает скрепки в стакане по размеру и делает вид, что в упор не замечает подошедшего к кассе Бакуго. Broken Social Scene в динамиках под потолком сменяются Патриком Вульфом. — Эльф не пробегал? — Бакуго прокашливается в кулак, усердно имитирует самообладание. Мирио приподнимает белесую бровь, а потом на него нисходит, кого он имеет в виду — Тамаки второй день прячется от него на обеде в подсобке у Мирио, слезно просит не выдавать себя. Срок свадьбы все ближе, и Бакуго с Эйджиро напару вымотали Тамаки нервы с организацией семейных посиделок, ресторана и сопутствующим мандражом в двойной дозе — деваться от них ему шибко некуда, а Мирио он нужен рядом, целым и невредимым, чай не маленькие, сами управятся. — Никак нет, — скупо бросает он, вновь обращает взор на монитор. Бакуго топчется на месте нерешительно, тянет носом пряный запах — ясное дело, Мирио врет. Он него за милю несет цветочным парфюмом Тамаки и стакан романо клубится паром на прилавке. Бакуго резко поворачивается, чтобы, наверное, свалить по-хорошему, но тут застывает на полшаге в сторону отдела с вижуал кей. — Alice Nine есть? — Бурчит он без особой надежды в тоне. Мирио секундочку копается в плее и пускает из недавнего 9th Revolver. Бакуго преображается на глазах. — Вся дискография. Ещё Extended и компиляции. Моя любимая у них — Waterfall, — от такого заявления Мирио явно поднимается на ступеньку выше в его личном рейтинге, но останавливаться не собирается. Как образцовый консультант он увлекает Бакуго за собой в такие дебри прогрессива и их родненькой японской альтернативы у дальней стены магазина, что аж сам припоминает что сложил сюда годы назад, проникается ностальгией с одного лишь взгляда на их лимитированный пятый студийник, «9». Были ж времена. Для Бакуго, кажется, времена эти непроходящи круглогодично — он хапает в стопку упакованные пленкой Supernova, и Vandalize, Ideal и Gemini, до кучи коршуном кидается на соседних D'espairsRay и Dir En Grey. Мирио как-то интуитивно экстерном понимает, почему вот именно этот цундеристый хулиган уже столько лет Тамакин бэст бро эва — у них или реально извилины в одну сторону закручены по-вижуаловски, или они и впрямь вылезли однажды из одного подвала. Бакуго даже звучит синхронно с заканчивающимся «девятым револьвером» — это его, все про него, строй свободный и лирика до дрожи, целая эпоха за плечами, невидимый груз. Мирио не хочет вслушиваться, но оно само проступает сквозь Бакуго заломом у переносицы, пепельным отливом в мокрых после дождя волосах — Мирио спускает ему сверху парочку винилов ONE OK ROCK в честь только что придуманной акции. Ему точно нужны, а незадавшиеся заочные знакомства все равно надо исправлять. — Пусть хоть позвонит вечером? Эй скучает, — говорит Бакуго, расплатившись. Мирио складывает пластинки в фирменный непроницаемый пакет, косится на него из-под компьютерных очков, кивает неоднозначно. Тамаки в подсобке стопудов все слышит, но не выходит, чтоб не опиздюлиться жестче, чем потенциально мог бы, не будь Мирио рядом. Мирио почему-то уверен, что Тамаки от своей природной скрытности не сказал им, к кому и куда съехал, но Бакуго впечатление дурачка не производит. Он уходит, заныкав добытое в рюкзак — точь-в-точь Тамаки, гордо задрав голову, хлопает дверью так, что ловец снов подлетает к потолку, — у Мирио рождается стойкая ассоциация с А9, белыми винами, взрывами повсюду. У Мирио чувство, что встреча дубль три где-нибудь на церемонии их с Эйджиро бракосочетания наконец закончится для них нейтрально. У Тамаки от обеда остается полчаса, и Мирио застает его наспех доедающим свой удоновый вок и заметно так выдохнувшим с минувшей угрозы. Брату он все же звонит с кофейни, дорабатывая смену из последних сил, — на вечер у них тонна вижуала, разумеется, и тонкоцу-рамен с собой, а то готовить влом. В машине вразноброс слушают ванокроковскую Taking Off, Гакта, Sigur Ros, ибо у Мирио в лавке ничего не бывает как положено — у Мирио в декабре контракты на поставку и выход тучи интересных релизов, у Мирио возлюбленный тараторит что-то про подарок на свадьбу да так и засыпает от усталости щекой к окну, продолжает бормотать даже во сне. Мирио слабо улыбается, паркуясь. Шаффл, словно живое существо, преподносит им на ночь Lover’s spit — не Redux, хоть Redux тоже невыносимо хорош. А колыбельную для Тамаки, Dancefloor Killa Mix, две тысячи второй год, октябрь. Под культовое «I like it all that way», покорившее его однажды с уст Тамаки, Мирио забирает его домой.