Заземление

...нас сшили из разных тканей — с одной на двоих душой. (с)

                    Пекло адское. Настолько, что кажется, вот-вот воздух расплавится.              Спина липкая и горячая, словно по ней кто-то с наслаждением размазал нагретый яичный желток. Футболка неприятно клеится к коже, под лопатками зудит. Дин в очередной раз бесполезно отдергивает указательным пальцем воротник и мысленно повторяет, как ненавидит Юту летом. Живописность природы его редко когда трогает в любом штате, а жара и раскаленный, засушливый воздух, колючками застревающий в горле при каждом вдохе, здесь бывают особенно невыносимы.              Не отводя взгляда от трассы, Дин тянется к полупустой пластиковой бутылке, затерявшейся под соседним сидением, вспотевшей ладонью откручивает крышку и делает пару глотков. Теплая, почти горячая, затхлая вода тут же рвется из горла обратно. Он сплевывает обратно в горлышко, все тело передергивает от отвращения.              — Дерьмо, — морщась, бормочет он. — Дерьмо, дерьмо, дерьмо.              Вернув крышку на место, Дин закидывает бутылку за спину и вдавливает педаль газа в пол. Красная точка на дисплее телефона перестала двигаться уже почти час назад, а он только что свернул на семьдесят второе шоссе. Маячок застрял где-то между городком Уипап и горой Олений Пик, на краю лесного массива, и только потом исчез. Наверняка там затесалось тайное логово в виде косого полуразвалившегося сарая, что еще. Ублюдки почему-то всегда считают, что это круто и жизнеутверждающе. Дин понятия не имеет, кто эти ублюдки, но набившая оскомину концепция крутости ясна как божий день. Совершенно идиотская, надо сказать. Самоубийственная.              Похитить у него Сэма? И не отключить при этом его телефон, чтобы Дин без малейших усилий засек их по GPS? Это либо очень глупо продуманная ловушка, либо похитители — просто самонадеянные идиоты. Впрочем, один хрен.              Но он опаздывает.              Когда, спустя четыре часа выбравшись наконец из гаража, он обнаружил, что Сэм все еще не вернулся из библиотеки, а гудки уходят в пустоту, он уже опаздывал. Как и был в замаслившейся футболке и испачканных мазутом джинсах, Дин вернулся в гараж, вывел Импалу и дальше не думал.Он старается не думать.              Красная пелена перед глазами от мысли, что Сэм в эту давящую духоту — наверняка — связанный, заперт в тесном багажнике, немного спадает, только когда он добирается до границы штата, и до того долгожданного мгновения, как он выкрутит сволочам все конечности, остается чуть больше часа. Дин сжимает зубы, аж сводит челюсти, руль — до скрипа под влажными ладонями. Ему опротивела жара, опротивел пот, стекающий с затылка за шиворот, опротивело, что кто-то опять посмел наложить свою грязную лапу на Сэма, опротивело считать секунды, метрономом отдающиеся в висках. Выходной, мать его. В понедельник.              Желто-бурые песчаники вдоль трассы смазываются в одну длинную грязную полосу, пока он проносится мимо на огромной скорости. Около десяти минут, всего-то.              Он всегда был плох в самовнушении.              ***              Ну, это было предсказуемо. Перед ним кирпичная развалюха, застрявшая в редколесье, которую только чисто из принципа можно было бы назвать… базой. Ничтожные стандарты. Дин еще вначале отбросил как вариант ангелов или демонов, даже взбреди им в головы на кой-то черт угонять автомобиль и запихивать Сэма в багажник, — не в их стиле. Они играют грязно, но не буквально. Если только через вторые руки. Но это как насмешка… Это все. Не отключенный GPS, необоснованный прыжок через один штат, недокатакомбы. Спонтанность и спешка читаются во всем — и это либо хорошо, либо нет.              Задняя дверь закрыта снаружи на обыкновенный навесной замок. Дин хмыкает, подкидывает в ладони отмычки, перехватив удобнее, и проталкивает шпильку в замочную скважину. Ручка тихо щелкает. Приоткрыв дверь ровно настолько, чтобы хватило протиснуться внутрь, Дин шагает в темноту. Полоса солнечного луча разливается по грязному дощатому полу, высвечивая парящие в воздухе клубы пыли. Больше ничего разглядеть не получается, а распахнуть дверь полностью Дин не рискует — слишком уж ржавые петли. Взять с собой фонарик он не додумался, так что приходится ориентироваться на ощупь. Пристройка совсем небольшая: он в три длинных шага достигает следующей двери — обшарпанного куска дерева — и осторожно толкает. Та поддается с едва слышным скрипом.              Даже в тусклом свете, который пробивается сквозь крошечные запылившиеся окна под потолком, Дин замечает, как по шее Сэма ручьями стекает пот — здесь, в этом ледяном кирпичном гробу. Его подбородок темно-вишневый от крови, но глаза в полумраке блестят по-прежнему — ярко и яростно.              Сэм поднимает на него взгляд, который за мгновение из свирепого перетекает в мягкий, — без капли удивления, — и Дин коротко улыбается. Палец на спусковом крючке чуть подрагивает.              — Я не опоздал на вечеринку? — нарочито беззаботно спрашивает он.              — Нет, ты как раз вовремя, — Сэм машет ему ладонью, дернув в ответ уголком распухшего рта.              Он прикован к двум железным трубам, параллельно идущим вдоль стены, в позе распятого на кресте Иисуса. Запястья под наручниками покрасневшие, но в целом, кроме разбитой губы и стертой кожи, Дин никаких повреждений не видит. Острое облегчение, зародившееся в момент, когда дверь открылась, теперь затапливает девятибалльной волной.              Дин останавливается прямо перед Сэмом и шумно вдыхает, когда тяжелое дыхание обжигает ему лицо.              — Уже начал подбирать саундтрек на ближайший вечер?              Сэм кривится так, будто проглотил лимон, но, к его удивлению, отвечает:              — Меркьюри, «I want to break free». Песня дня.       — Слишком конченое место для отличного трека.              Дин затылком ощущает на себе его взгляд. Он садится перед Сэмом на корточки, откладывает в сторону пистолет и вытаскивает из кармана отмычки.              — Какого черта меня не было в списке приглашенных?              На секунду оторвавшись от освобождения ног брата, он вскидывает голову и смотрит ему в глаза. Сэм подмигивает, но Дину категорически не нравится серая бледность, залившая его лоб и щеки.              — Дин, тут даже закусок не подают, так что тебе не понравилось бы. Я тоже не собирался, но три мушкетера меня не спрашивали. Со спины хлороформом свалили, как котенка.              Дин скрипит зубами. Когда такое бывало? Да никогда, пожалуй.              Через пару минут он щелкает последним замком, и Сэм тут же начинает трясти руками, восстанавливая кровоток. Дин не отходит от него ни на шаг.              — Где? — он мотает головой в сторону второй двери.              — Смылись куда-то полчаса назад.       — Повезло.              Сунув Сэму запасной ствол, Дин ведет ладонью по рукаву темно-зеленой рубашки, от кисти к плечу. Сжимает, мазнув большим пальцем по чуть влажной шее, по судорожно бьющейся пульсирующей жилке. И только после этого спрашивает:              — Бижутерия по случаю? Что это еще за глаз Агамотто на тебе? Что они сделали? — он переводит взгляд на грудь Сэма, чтобы вблизи разглядеть округлый медный медальон, свисающий на длинной цепи с его шеи. Черный вытянутый камень, похожий на змеиный зрачок, поблескивает в центре — то ли обсидиан, то ли оникс. Побрякушка с виду кажется довольно тяжелой. Пальцы тянутся в желании или коснуться, или раздавить ее.              Он собирается без лишних вопросов содрать эту безвкусную дрянь с Сэма, но тот мгновенно взбрыкивает:              — Не трогай!              Дин машинально отдергивает руку и отступает назад. Под ботинком хрустит корпус телефона Сэма — его остатки. Сэм сжимает губы, молча сдергивает с себя медальон, так, будто действительно снимает с себя живую змею, и запихивает его в задний карман джинсов. Только после этого кивком указывает куда-то в левый угол. Дин, повернувшись, вздрагивает: на полу у стены валяется мертвая туша какого-то животного. Собаки или койота, отсюда не определить.              — Волк, — спокойно отвечает Сэм на невысказанный вопрос. — После превращения он бросился на них, и они его застрелили. Парень был здесь уже до меня, я когда очнулся, они как раз собирались примерить на него волчью шкуру. Примерили, видишь. Ему всего лет двадцать было.              Дин сглатывает вязкую кислую слюну.              — В смысле это… человек?              — Да. Был. Где-то здесь еще один, если его уже не раздавили, конечно. Вряд ли они передо мной кривлялись. — Сэм передергивает плечами. — Они вроде как накормили его какой-то хренью, и он стал размером с муравья.              — Алиса? — спустя долгую, мучительную паузу спрашивает Дин. Свербит неожиданным желанием нашпиговать пулями стены. Он все уже понял. И это понимание заставляет желудок провалиться куда-то вниз. Твою мать. Твою. Мать.              — Вряд ли это был пирожок, но сходство есть, — жестко отвечает Сэм. — Как я понял, они сюда магическую контрабанду привозят партиями, испытывают на тех, кого поймают, а потом продают. Я не знаю, где они эту мерзость выкапывают, что у них еще есть и что было. Не повелись, — он с мрачным выражением касается указательным пальцем разбитой губы. — А если у них там затесались какие-нибудь волшебные бобы, рука Мидаса, или трезубец, да неважно, ты представь, что они могут натворить. Уже натворили.              — С тобой, например, — резко обрывает Дин. Он быстро осматривает комнату в надежде, что эти оставили какую-нибудь, например, экспериментальную рукавицу — по ней, может, они могли бы выйти на ублюдков, — но по нулям. Устроить засаду — идея логичная, но рискованная. Хрен знает, сколько здесь этих недоисследователей, для них с Сэмом тут минное поле. Сэм видел троих, но Дин отчего-то уверен, что если даже они их положат, то дальше число вырастет вдвое, подобно отрубленным головам Гидры.              И в то же время чудовище, которое поднимается изнутри при одной мысли, связанной с Сэмом, контролировать становится все труднее. Произошедшее хуже, чем лупоглазые инопланетяне и зондирование, хотя бы потому, что реально.              Прежде чем успевает передумать, Дин шагает к двери. Пока и эти трое не явились и не заставили какого-нибудь гребаного джинна из лампы придушить их.              — Что это? Ты понял?              Сэм за спиной молчит. Его молчание как гудение высоковольтного провода.              Дин останавливается, будто напоровшись на прозрачную стену, оборачивается. Внутри клокочет от неожиданно вспыхнувшей ярости, от страха неизвестности, который вот так сразу не подавить. Он душит порыв схватить Сэма и трясти до тех пор, пока то, что в него засадили, не вылезет обратно.               — Сэм, — низким, вибрирующим голосом тянет он. — Я только что узнал, что тебя упаковали в багажник каких-то три утырка не потому, что ты Сэм-гребаный-Винчестер и тебя десятилетиями пытаются стереть с лица Земли для поддержания круга жизни ангельско-демонического дерьма, а просто как подопытного кролика, который случайно попался им на пути. И знаешь что? Я чертовски рад. И я в ярости. Ты не представляешь, насколько я зол. Так что я буду тебе благодарен, если ты…              — Не дергайся ты так, — Сэм кладет руку ему на плечо. Дин удерживает себя от того, чтобы стряхнуть ее. Чтобы вцепиться в нее, как утопающий.              — Да с чего бы, и правда, тебе же тут путевку на курорт подписали.              Сэм стискивает пальцы сильнее. Дин морщится.              — Я не знаю, что это за медальон, никогда подобного не видел. Мне тоже… — Сэм проглатывает окончание фразы. — И они понятия не имели, что делают. Надевали эту штуку на меня через три пары перчаток и сразу шарахнулись по углам. После волка-то. Хотя в случае шкуры любой понял бы результат... А меня оставили дожидаться. Но я… я нормально.              — Да, — Дин откашливается. — Да, ты нормально. Точно. Мы разберемся. Пошли. — И добавляет негромко, скорей себе самому: — Но пусть это все-таки будет способность нарезать порталы и поднимать фуры. Неплохо бы.              Сэм усмехается, закатывает глаза в ответ, но через секунду на его лицо набегает туча, Дин не успевает уловить это изменение.              — Мы его бросим, — тихо говорит он.              Это должно было стать вопросом, Дин понимает, и то, что Сэм хочет от него услышать, — тоже. В ответе, который Дин может дать, нет надобности, но он все равно бормочет:              — Извини.              Он и сам не знает, у кого просит прощения: у мертвого парня в шкуре волка или у Сэма за то, что, да, они его бросят. У них нет времени на похороны. Вообще, у Дина гадкое чувство, что у них ни на что нет времени. Сэм коротко дергает головой, затвердев челюстью, и первым исчезает в темноте за дверным проемом. Дин не оглядывается, выходя следом.              Когда они выбираются наружу, практически темно. Солнца нет, все небо черное от туч, словно кто-то перемотал время на часы вперед. Духота стала еще ощутимей. Грохот грома чередуется со вспышками молний — вот-вот хлынет.              — Импала в четверти мили к северу отсюда. Успеем до дождя, — то ли спрашивает, то ли утверждает Дин. Он пропускает Сэма вперед и всю дорогу до машины не отводит взгляда от цепочки, которая концом змеится из его кармана.              ***              До Импалы остается шагов десять-пятнадцать, не больше. Выстрел сливается в одно с очередным раскатом грома, и Сэм, идущий чуть впереди, дергается, как от удара. Дин не слышит вскрика — его заглушает еще один взрыв в небе.              — Сэм!              Дин бросается вперед и рывком роняет брата на землю, когда еще одна пуля чиркает по стволу дерева над их головами. Он перекатывается на спину и, сев, стреляет наугад. Сэм с тихими ругательствами пытается подняться, но Дин надавливает ему на лопатки, вынуждая не шевелиться. В тот момент, когда темно-зеленый форд, запрятанный в кустах, зажигает фары, он вскакивает на ноги, жмет на спусковой крючок еще несколько раз, целясь в переднее колесо. Форд с визгом сдает назад. Дину нужно три секунды, чтобы перепрыгнуть кусты, но их ему и не хватает: когда он выбегает в пролесок, машина скрывается между деревьями, мигнув напоследок задними огнями.              Дин матерится сквозь зубы и ломится обратно через густые заросли на поляну. Сэма нигде не видно, и в груди екает.              — Сэм? Сэмми!              Сбоку трещат ветки, и Дин резко оборачивается, вздернув пистолет.              — Эй, осторожней на поворотах, это я.              Сэм вылезает из кустов, отряхивая одежду, его волосы взлохмачены и покрыты древесным мусором. С облегчением Дин опускает оружие.              — Где тебя носило? Я только отвернулся.       — А я за это время успел разглядеть номер.              Дину по большей части плевать, успел он или не успел. Он не глядя сует пистолет за ремень и быстро, но бережно дергает за отвороты рубашки Сэма, спуская ее на предплечья. Вот-вот должно расцвести под пальцами алым, затопить горячим. Дин не чувствует.              — Куда? — требует он. — Я видел. Сэм, где?              — Под ключицей, — помедлив, отвечает Сэм. Ладонь, которую он прижимает к груди, нервически сжимается в кулак и разжимается. — Ничего… ничего страшного.              Его голос звучит чересчур высоко, чтобы Дин хоть на миг ему поверил. Он бросает взгляд на потемневшее застывшее лицо и, вынудив Сэма опустить руку, стягивает правый рукав футболки на плечо. Сэм его не отталкивает, лишь тяжело дышит куда-то в висок. Он мелко дрожит, эта дрожь передается Дину, как электрический ток.              — Пуля прошла навылет, — сообщает очевидное Сэм, издав неправдоподобный смешок. — Кажется, я теперь термитник.              Дин молча мотает головой, как болванчик, касается ладонью его кожи там, где ее разорвала пуля. Под пальцами прохладно, это первое, что врезается в сознание. И только потом, когда он опускает ладонь чуть ниже, следом: пусто.              Пуля разорвала Сэма — буквально. Там, где под рукой должна толчками пульсировать кровь, нет ничего. В груди Сэма сквозная дыра размером и формой с пятицентовик. Проносится безумная мысль, что он может просунуть в нее проволоку и вытащить через другую сторону. Сделать из брата елочную игрушку.              Дин открывает рот, но горло неожиданно сдавило, и он не может выдавить из себя ничего, кроме тихого сипа. Он отводит руку, и из дыры — из раны — крупицами ссыпается нечто похожее на крупный песок.              — Греческая «мю», вот что это, — Сэм возвращает рубашку на место.— Там буква на обратной стороне. Я понял.              Дин тянется пальцами, чтобы бездумно отбросить отделившуюся прядку со лба Сэма. Сэм перехватывает его руку своей — теплой. Не дрожит уже.              — Медуза, — шепчет он глухо. — Это Медуза, Дин. Ее глаз.              Они мгновение молча смотрят друг на друга. У Сэма во взгляде едва заметный испуг и неуверенность. Дин вдруг ясно понимает, что должен сделать.              — А я подумал… я подумал, что настойка из мандрагор поможет. Что ж, сварим что-нибудь другое.              Чарли, девочка, им бы гордилась. А Сэм лишь возмущенно фыркает и пихает его в плечо.              До Импалы они дойти не успевают — снова. Дождь обрушивается на них с небес, как из пожарного гидранта, неудержимо и тяжело. За те несколько секунд, что требуются, чтобы добраться до спасительной крыши, они промокают насквозь. Оказавшись внутри, Дин сразу же заводит мотор и включает печку.              — Знал бы заранее про дождь, не стал бы убивать столько… Ох ты ж твою.              С них, заливая пол в салоне и сидения, потоками льется вода, а с Сэма: по лицу, по рукам — с перебоями то грязная, то прозрачная. Это выглядит немного жутко, но Дин смотрит беспрерывно. Сэм проводит рукой по мокрому лбу, и грязь не размазывается под его пальцами расплывчатыми разводами, не пачкает ладони. Она стирается.              — Мы же в Юте с ее глиняными грибами, — сухо замечает очевидный факт Сэм, разглядывая себя в боковом зеркале. — Поэтому я сейчас разбухну, как бентонит, как кошачий наполнитель? Или меня растворит?              Дин не видит его глаз, но слышит его голос и потому уверен, что страха в них больше нет. Но отвращение — это тоже не то, что он собирается ему позволить чувствовать. Дин слизывает с губ стекшие капли и касается щеки Сэма, медленно поворачивает его лицо к себе, проводит большими пальцами по скулам. Сэм смотрит так, будто ему стыдно, будто он рассыпается.              — Я только шесть часов назад порадовал новым карбюратором и вымыл свою девочку, — мягко говорит Дин. — А ты намарал. Так что с тебя уборка, Сэмми.              Сэм моргает несколько раз, как сова, словно не осознает сказанного, а через мгновение смеется, откинув голову назад, — хриплым, лающим, совсем не своим смехом, но Дину этого достаточно. Пока достаточно.              — Звездный час Дина, — отсмеявшись, выносит вердикт Сэм. — Ты сколько — три — года угрохал на то, чтобы подловить меня на этом? Поздравляю. На этот раз мне не отвертеться.              — Схватываешь на лету, — довольно соглашается Дин и поворачивает ключ в замке зажигания.              Тугой, словно из переплетенных змей, комок внутри становится немного слабее. Ладони на руле испачканные — он собирал с лица Сэма темную воду, которая на нем самом не оставляла следов, но к Дину липла, как кровь.              ***              — Кас сказал: полная лажа.              — Что, прямо так и сказал? — хмыкает Дин, не отвлекаясь от экрана монитора.              Сэм падает на стул напротив и грохает о стол внушительной стопкой талмудов из библиотеки бункера.              — «Я никогда раньше не встречал подобной вещи, создание темных артефактов уходит своими корнями еще к тому времени, когда Люцифер склонил людской род к греху. Медальон имеет отпечаток такой же древней силы — это все, что я сейчас могу сообщить», — буднично цитирует Сэм. — Да, так и сказал. Обещал разузнать по своим каналам. Не думаю, что поможет. Ангелы испокон веков шарахались от магии, как и она от них. Но эта штука на него не действует.              — Ты, что ли, дал ему попробовать?       — А то тебе неизвестно, что он не спрашивал.              Дин мизинцем потирает подбородок.              — Может, она одноразовая.       — Сомневаюсь. Вот ты даже не вздумай проверять!       — Да не собирался, отвянь.              Сэм, что-то буркнув, утыкается в книгу, бездумно чешет правое запястье. Дин наблюдает за движениями его пальцев, точно загипнотизированный. Сэм стирает с себя кожу, как рубанок — шершавую кору с плахи, только вместо опилок на стол ссыпается мелкая труха. Это то ли серая глина, то ли размельченный песчаник.              Дин заставляет себя отвести глаза.              — Я пробил номер, вышел на одного из наших славных парней, — говорит он ровно. — И — бинго! — как ты и думал, он светится в полицейской базе рождественской елкой, уже лет десять как. Несколько грабежей, несколько разбоев.              Сэм с силой закрывает книгу и чертыхается, когда от ударной волны воздуха по всему столу разлетается пыль. Сметает оставшуюся на пол ребром ладони.              — Выйдут на него — заберут и остальных, — он подтаскивает к себе очередной талмуд, но на его лице уже нет и четверти той решимости, что была там в самом начале. Дин чувствует себя погано.              — Я все еще считаю глупой, отвратительной, ненормальной твою идею пустить их по ветру, — злость прорывается наружу упрямо, как росток — сквозь землю навстречу солнцу, поднимается и набирается сил.              — И что бы ты сделал? — в тон ему отвечает Сэм. — Пристрелил бы?              — Они…              — Ничего не знают! — перебивает Сэм. — Они устраивали свое исследовательское шоу уродцев чисто наобум и тряслись каждый раз, что ты хочешь с них взять?              Дин знает, что он прав, но мысль, что тюрьма — это все, что они заслужат за сотворенное дерьмо, за Сэма, не дает покоя. Впрочем, Дин собирается помочь выйти полиции на похищение и убийство того несчастного парня, — это меньшее, что он может сделать.              — Хотя можно разузнать, где они брали эти артефакты и что там вообще еще было, — добавляет Сэм.              А вот это Дина сейчас совершенно не интересует. Полежит заколдованная мерзость пока там, где лежит, вряд ли кто ее еще так быстро найдет. Когда разберутся со своей проблемой, там и будет видно, что дальше.              Дин сжимает зубы, проглатывая ответ, и открывает следующую вкладку. Строки на английском и греческом мельтешат перед глазами бессмысленным роем черных букашек. Они не находят ничего — ни через два часа, ни через четыре. Он практически наизусть выучивает все, что находит, о греческом и заодно еврейском оккультизме, все вариации мифа о Горгоне и големах, но ничего толкового в них нет. Еще спустя час Сэм уходит спать, не сказав перед этим ни слова, и Дин не останавливает его.              Он сгребается минут через сорок. Шея уже не разгибается и гудит, веки будто налиты свинцом. Он сгребает все книги в одну кучу на столе, выключает свет и в коридоре поворачивает к Сэму. Комната брата одна из самых холодных в бункере, но Сэм никогда не выражал желания выбрать другую. Дин, признаться, не очень ее любит, ему намного больше нравится своя, и он предпочитает обычно, чтобы это Сэм к нему приходил, а не наоборот. Не то чтобы они это обсуждали когда-нибудь или вырабатывали какую-то определенную систему. Как получалось. Иногда — не получалось никак. В этом есть плюс: и в том, что кровати достаточно широкие, чтобы уместить двоих, и в том, что у каждого имеется собственная, когда требуется уединение.              Сегодня Дин не задумывается ни на секунду. Когда он заходит, Сэм лежит, отвернувшись к стене, прикидывается спящим, но Дин слишком хорошо изучил его за целую жизнь бок о бок, чтобы повестись. Он не говорит ничего. Тихо ложится рядом, не раздевшись, грудью к спине, и не придвигается слишком близко — замечает явно напряженные плечи Сэма. Сейчас Сэм, что бы он ни сделал или сказал, ему не поверит.              Дин притворяется, что не заметил, как Сэм немного отодвинулся к краю.              Просыпается он от того, что зябнут ноги, и первое мгновение не может сообразить, где находится, но что знает точно — это то, что Сэм должен быть рядом, но его нет. Вторая половина кровати пуста, простынь давно остыла.              Обнаруживается Сэм на кухне. Сидит за столом, без бутылки, в распахнутой клетчатой рубашке на голую грудь и разглядывает на стене что-то известное только ему одному. Он прямой, как палка, глаза в тусклом свете торшера на стене поблескивают странным, масляным блеском. Он не похож на себя, он похож на кого угодно чужого, но только не на себя.              Тугая горечь заворачивается в животе крученой спиралью и поднимается к горлу. Дин слишком ярко еще помнит, каково это. Теряться.              Он отставляет стул и садится напротив, поставив локти на стол. Сэм теперь смотрит на стену сквозь него.              —Не спится?              Сэм отвечает не сразу. Дин терпеливо ждет, не торопит, хотя его до усрачки пугает отсутствующий, неживой вид брата. Голос Сэма звучит сухо и ломко, как старая бумага:              — Такая чушь собачья снилась. Будто я на каком-то огромном поле, а вокруг меня Стоунхендж круги наворачивает. Я стою в центре, эти глыбы кружат хоровод под гимн Штатов, и мне больше всего на свете хочется сесть и закрыть уши, но я и пальцем пошевелить не могу, будто парализовало. Как в цементе застрял. Или я уже и сам им стал, не помню.              Его взгляд, стеклянный, застывший, наконец фокусируется на нем, но не меняется.              — А потом…потом появились Моаи и пели мне — ты не поверишь — «Да, сэр, я танцую буги-вуги». Не то чтобы прям намного хуже оригинала. И танцевали. А вот это было мало похоже на танец. Крутились как-то, прыгали... Земля тряслась, грохот стоял страшный, но пели они громче. Ты можешь себе представить танцующие буги-вуги огромные булыжники, Дин? Можешь представить, как шевелятся губы на этих грустных лицах? Непередаваемое зрелище. Хотя… наверное, можешь. Дам-дам-давай-мне-гам-гам ведь твой любимчик, да?(1) Я помню. И знаешь, что самое жуткое? Что мне хотелось петь и танцевать вместе с ними, быть как они.              Дин смутно успевает ухватить мысль, что последний раз Сэм делился с ним своими снами лет в десять. Тогда еще хороводы водили цветастые клоуны. Дин говорил ему, чтоб рвал во снах парики с их голов и расквашивал красные носы. Он вряд ли уверен в том, что говорить теперь.              — И я танцевал, танцевал, Дин, под этот идиотский сингл. Я же не умею совсем, уж тем более буги-вуги, я даже не представляю, как это, но ноги сами двигались. А потом Моаи закончили петь и рухнули на меня, как карточный домик. Ну, я стал… задыхаться, и меня выкинуло из сна. Такое было довольно реальное чувство. Вот я ненормальный, раз в голове такое, да?              Сэм путается в речи, захлебывается невнятными, несуразными словами. Он выглядит безумным, потерявшимся в своих снах, только его заваливало, душило камнями, а не затапливало кровью изрезанных на лоскуты Первым клинком.              Дин не дожидается, когда Сэм начнет жалеть, что рассказал. Он встает и пересаживается к нему на колени, позволяя почувствовать свой вес, а не глыб из его кошмаров. Обхватывает его руками за плечи, одно прохладное, другое — почти горячее: Сэм застывает постепенно, местами.              — Ну, танцевал и танцевал, с кем не бывает. А я однажды во сне был женщиной, и это похуже, чем сплясать с глазастыми камнями. Хочешь узнать, почему? Потому что у меня был розовый гвоздь «Хэлло Китти» в языке и сиськи первого размера, — Дин усмехается. Сэм недовольно цыкает и бьет кулаком его в плечо.              Дин молчит несколько мгновений и говорит, глядя сверху вниз ему в глаза, заставляя посмотреть в ответ:              — Прозвучит по-идиотски, но уж как есть. Тебе стоит уяснить раз и навсегда, что единственное, под чем ты был и будешь погребен заживо, Сэм, — это подо мной.              Дин чувствует дрожь, пробежавшую по телу Сэма, и от пальцев, вцепившихся ему в бока изо всех сил, растекается тупая боль, но он игнорирует ее.              — Вот это — самое страшное, что могло с тобой случиться. Куда там каким-то Дам-дамам с херовым музыкальным вкусом.              Сэм медленно моргает, его глаза оживают, и он снова становится похожим на привычного Дину себя.              — И самое лучшее, — шепчет он, льнет своим лбом к его. Дин чуть слышно фыркает в ответ и, отстранившись, скептически выгибает правую бровь, на что Сэм улыбается, криво и бледно — но эта улыбка настоящая, не изломанная усмешка. Дин отпускает его плечи, сцепляет ладони в замок за его шеей, почти вплавляется в него.              Ну и что, что глина. Он и не через такое прорастал.        --------------------------- (1) Говорящая статуя Моаи в трилогии «Ночь в музее» с Беном Стиллером.       ***              Дин понимает, что идея вытащить Сэма в город не относилась к разряду лучших его идей, только когда они заходят в салон сотовых телефонов. В общем-то, никакой срочности в покупке нет, они пока практически все время вместе, да и Сэм при необходимости вполне уживается с одним из старых мобильников, но Дин решает, что это повод немного отвлечься.              Выходит наоборот. Сэм все больше мрачнеет, пока белокурая девочка-консультант щебечет и щебечет, поочередно пихая ему в руки смартфоны, и Дин чувствует, что что-то упускает. Сэм, пару секунд потыкав что-то в самом первом, другие разглядывать даже не пытается, только с дежурной улыбкой кивает на каждое предложение и отделывается односложными ответами. Дин стоит неподалеку у витрины с фотокамерами и пока не вмешивается в односторонний разговор, но его терпение довольно быстро истончается.              Осеняет его только на варианте пятом-шестом — как обухом по голове. И неизвестно что хочется сделать сильнее: или дать по морде себе за то, что не додумался сразу, или же Сэму — что строил из себя неизвестно кого. Они ведь могли просто-напросто провернуть все так, будто это он покупал себе мобильник, а Сэм помогал с выбором.              — Мисс, мы возьмем этот, — Дин в два шага подходит, выхватывает из ладони Сэма последний предложенный смартфон и, сверкнув зубами, протягивает его консультанту, — оформляйте.              — Ты не мог сказать мне? — шипит он, оттащив Сэма в угол, когда девушка с документами в руках возвращается к стойке.              Сэм молчит, сжав губы в тонкую полоску, и прячет руки в карманы джинсов. Дин заставляет себя глубоко вдохнуть и выдохнуть через нос. Сэм временами уж чересчур упрямый, пора уже было свыкнуться.              — Сэм, я идиот, не подумал. И ты тоже молодец, чего молчал? А если я тебе какую-то дрянь сейчас выбрал?              Взгляд Сэма немного смягчается.              — Да причем тут ты. И нормально все. Мне без разницы какой, они все одинаковые.              Дин решается на вопрос не сразу, и то не хватает духу произнести его целиком:              — И что, уже все?..              — Почти. На этой только средний остался, — Сэм вытаскивает правую руку из кармана и крутит ей перед Дином. — Но представь, как бы это выглядело, если бы я им стал тыкать в экран? Не безымянный даже. А на левой, — он демонстрирует и вторую руку, — все. Вроде бы. Не стал проверять, и так по-идиотски получилось.              — Да хоть левой пяткой, твое дело, — отрезает Дин. — Пережила бы.              — Зачем вообще было брать смартфон, если сенсоры мои пальцы больше не видят? — бормочет Сэм. Дин все же готов влупить ему подзатыльник.              — Затем, что потом твои пальцы обрадуются привычному экрану, а не малюсеньким кнопкам, на которые ты нажимаешь по две сразу, — с вышколенным спокойствием объясняет он. — А ты никогда не задавал тупых вопросов.              Сэм пожимает плечами, но спорить прекращает. Дин сам понять не может, рад этому или нет.              ***              За семь дней они так ничего и не находят, вообще ничего. Ровена, манерно растягивая слова, говорит, что эта магия для нее неизвестна, и Дин верит ей не из-за ее внезапно разыгравшейся человечности, а только потому, что, как ни пытается, Ровена не может скрыть, насколько сильно она задета провалом, это словно наносит личное оскорбление ее ведьминским силам. Кас тоже пуст по всем фронтам, и его лечебные чудо-ручки не помогают.              Банду ублюдков — на деле оказалось, что это фантастическая в своем идиотизме четверка — по наводке скручивают быстро и отправляют в следственный изолятор. Дин, как и обещал, накинул срок, хотя бы паре из них.              Если бы это имело хоть какой-то смысл. Сэм все-таки заразился этим танцем и теперь камнем идет на дно.              Дин не знает, как остановить это движение.              ***              Зачистка вампирского гнезда всякий раз подобна купанию в вонючей густой крови. Она повсюду: на теле, на одежде, на лице, даже на языке, и единственное, чего Дину хочется в данный момент — залезть под душ и отдраить себя от каждой налипшей капли. Он едва шевелится от усталости, но это их с Сэмом первая за неделю вылазка, и она оказалась необходимой встряской для обоих. По крайней мере, Сэм, который, казалось, вот-вот рванет, как жерло вулкана, спустил пар — Дин давно не видел, чтобы он дрался с таким остервенением.              Дин скидывает на пол заляпанную ветровку и с отвращением морщится: повезет, если получится отстирать. А не заставит себя запустить стирку сейчас, то после душа просто наплюет и завалится на кровать, и тогда шансы спасти свое барахло уменьшатся почти до нуля. Поэтому, едва переставляя ноги, он тащится на кухню за содой. Заодно и у Сэма заберет на обратном пути.              Но Сэм снова на кухне. Он стоит к нему спиной, совершенно неподвижно. Дина сходу сшибает подсознательным ощущением неправильности, все волоски на теле встают дыбом. Господи, неужели он…              — Сэм? — зовет Дин и ненавидит, что в голос, пусть и едва-едва, закралась предательская дрожь.              Сэм вздрагивает и резко оборачивается. Его рубашка расстегнута, под глазами на грязном лице — огромные синяки, которых еще недавно не было. В первую секунду Дин чувствует такое искреннее и всеобъемлющее облегчение, что размягчает колени, но в следующую его сковывает странное оцепенение. В руке Сэм держит столовый нож, сжимая его до побелевших костяшек.              — Какого черта ты собираешься сделать?! — Дин дергается по направлению к нему и примерзает к месту, когда Сэм тут же отшатывается, врезаясь бедром в кухонную тумбу.              Дин замечает, как судорожно перекатывается кадык по его шее. Глаза Сэма сверкают лихорадочным, безумным блеском.              — Смотри, — Сэм хрипит, точно помешанный. — Смотри!              Он тыкает трясущимся пальцем куда-то себе в шею, и его лицо кривится в страшном, озверевшем выражении. Дин сглатывает противный, скользкий ком в горле. Теперь, когда воротник ветровки ничего не скрывает, он это видит. Там, где проходит — должна проходить — сонная артерия, от Сэма будто отглодали рваный, неровный кусок. Как от эскимо.              — Вот сюрприз был для вампиров. Парочка меня завалила, пока ты не видел, но их ждало разочарование, — Сэм щелкает пальцами. — Знаешь, если бы они не хотели просто разорвать мне горло, проверил бы гипотезу. Может, вышло бы одну сущность заместить другой. Вампиризм-то лечить мы умеем. Пожалел даже сначала, что снес им бошки. Не стоило. Я только сейчас понял, что другая сторона шеи у меня еще моя собственная, но почему-то все вампиры предпочитают левую. Ты это тоже замечал? Можно, кстати, провести исследование.              Его слова звучат зло, напряженно и как-то отчаянно, Дин знает, что в любое другое время он никогда бы подобного не произнес. Сэм и правда похож сейчас на ученого-фанатика, только в роли подопытного — он сам, и никакого интереса, лишь чистое, неуемное отвращение.              — Почему ты молчал? — Дин выдавливает из себя вопрос неимоверным усилием. Голос внезапно сел, не слушается совсем. Тело пережимает кристальный ужас от осознания, как было близко… чересчур близко. Ему хватило и одного раза. Ему до сих пор хватает — ночами.              — Здесь не о чем говорить, — без каких-либо эмоций говорит Сэм и медленно пальцами отводит в сторону рубашку. — Лягушкам во время вивисекции больнее, чем мне.              Ответ застревает у Дина в глотке.              Футболка порвана практически от верха до полы, и там, где у Сэма была сквозная дыра размером с монету, теперь все раскурочено. В груди будто и правда термиты выели каньон, и со впадины то и дело ссыпаются крошечные серые куски.              Сэм уже все сделал.              Дин смотрит на слой рассыпчатой, сухой глины под его ногами. Он не осознает, когда приходит в движение, не осознает, как выдирает нож из ослабевшей руки. Сэм, как если бы у него разом обрезали все провода, не сопротивляется, никак не реагирует. Дину хочется ударить его по лицу — изо всей силы, разбить нос, губы, чтобы потекла кровь, такая же темно-красная и густая, как и та, в которой он вывалялся. Дин знает, что в нем еще есть кровь, и он жаждет ее увидеть.              Дин бросает нож на стойку и отходит от Сэма, чтобы схватить со стола банку молотого кофе. Он открывает крышку и высыпает его в раковину, а потом несколько раз бьет банкой о фаянс, стрясая остатки, приставшие ко дну. Еще и еще.              — Дин… Дин, прекрати.              Дин не отвечает, не смотрит на него. Сделав вперед шаг, он обрушивается перед Сэмом на колени, ставит банку рядом и двумя ладонями набирает в горсти разбросанные глиняные комки. Спину жжет прямой взгляд, но Дин не отвлекается: старательно сгребает каждую частичку, которую может собрать, и ссыпает в алюминиевую емкость. Сэм замер над ним, как статуя, только слышно тяжелое свистящее дыхание, но сейчас Дина эта неподвижность не пугает. Сейчас он предпочел бы, чтобы Сэм стоял так вечно — ничего не говорил, не извинялся, не оправдывался, не вырезал из себя целые куски.              Банка наполняется больше, чем наполовину. Дин возвращает крышку на место и поднимается с пола, прижав банку к груди. Прежде чем выйти из кухни, он останавливается в проходе, но не поворачивается к Сэму лицом. Буквально заставляя себя выплевывать слова, Дин говорит:              — Надо будет — я вылеплю тебя заново, даже если ты разлетишься по всему чертовому голубому шарику. Жаль, что ты так этого и не понял.              Он не слышит, что говорит Сэм ему вслед, — может быть, потому, что Сэм молчит.              Дин оставляет банку на своей прикроватной тумбочке и, взяв полотенце, идет в душ — это воспринимается, как базовый, механический алгоритм, потому что он мало осознает свои действия. И только когда он с грохотом закрывает за собой дверь ванной, до него вдруг доходит, что соду он так и не взял — и это настолько идиотское и несвоевременное понимание, что Дин не может перестать улыбаться все время, пока сдирает с себя одежду. Он всячески избегает смотреть в зеркало — не уверен, что не шарахнется от самого себя.              Шагнув на поддон, он выкручивает воду почти на максимум, опирается обеими руками о стену и закрывает глаза, позволяя тяжелым струям бить по лопаткам. В висках пульсирует боль, растекается на лоб и за уши, превращая голову в чугун. Закинуться обезболивающими вряд ли поможет, но другого плана у Дина все равно нет — только рухнуть в постель, надеясь, что таблетки хоть немного сделают свое дело, и уже утром думать, что делать ему. Дин проводит рукой по лицу: на ладони остаются разводы.              Дверь скрипит едва слышно, но Дин за шумом воды и звуком собственного дыхания все равно улавливает. Он не поворачивается, не напрягается даже, ничем не показывает, что знает, что Сэм здесь. Просить его уйти нет сил, да и Дин не уверен, что хочет этого. Он не вздрагивает, когда сзади к нему прижимается мокрое крепкое тело, и он чувствует эту сводящую с ума неправильность — когда там, где должна ощущаться теплая кожа, не ощущается ничего. Дин открывает глаза и смотрит, как в стоке исчезает грязная вода — течет и течет, не прекращая.              — Прости, — к спине прижимаются полные горячие губы, — прости, Дин.              Сэм обхватывает его руками поперек груди, стискивает до боли, впиваясь ногтями в бока. Дин длинно выдыхает и откидывается назад, положив голову ему на плечо.              — Я не знаю, что… Это ни на что не похоже, понимаешь, — Сэм шепчет ему в ухо, но предусмотрительно не касается ртом шеи. Дин не уверен, что его не перемкнет, и он рад, что Сэм это тоже понимает. — Как будто я уже не совсем я, и это… это пугает. Как с кровью Руби. Хотя не так, не совсем… Тогда это от меня зависело, но толку-то — я облажался.              Сэм потирается носом о подбородок, прихватывает зубами кожу, а потом тщательно зализывает укус.              — А теперь… просто не получается, — тихо признается он. Дин спиной встречает стук его бьющегося сердца и цепляется за это. — В голове пусто, ну, по большей части, у меня иногда смысл собственных слов разобрать не выходит, временами не могу вспомнить, зачем я иду, куда иду. Мне больше не нужно есть. Я так… просто чтоб тебе спокойнее было. Уснуть пока получается, но с каждым разом все реже. Я теперь не знаю, кто я. Не знаю даже, как это происходит чисто физиологически, даром, что магия. Во мне еще ведь есть кровь, но как и куда ей течь, если половины сосудов нет и сердца, похоже, тоже. Думал, там должно окаменеть в последнюю очередь, и тогда…              Сэм застывает на мгновение, и следующие его слова звучат с неожиданной злостью, в которой Дин на самой грани улавливает тень страха:              — Хотел бы я знать, что тогда.              Сэм издает тихий смешок, и Дина продергивает в ожидании, что он снова услышит его хохот — потусторонний, жуткий.              — Может, застыну с концами, а у тебя появится шанс как скульптуру продать меня на eBay или сдать в Лувр, я вполне неплохо встану рядом с Пигмалионом и Галатеей. Все же не с Аполлоном в Ватикане тягаться, — весело говорит он. Дин на какую-то долю секунды ему даже верит. — А может, останусь живым камнем. Так что за львом, чтобы он дыхнул на меня несвежим дыханием, от которого и мертвое поднимется, тебе в шкаф с шубами лезть не придется.              Дина так и подмывает всадить Сэму локтем под ребра за то, что делает такие конченые отсылки, особенно с учетом, что редко делал хоть какие-нибудь; за конченые шутки, когда он шутить в такие моменты совсем не умеет; за конченые прогнозы; за то, что он не прав: ничего не закончится, не так. Но тело будто одеревенело. Дин втягивает воздух через нос и с силой вминает скользкие пальцы ему в предплечья, почти ожидая, что под ними останутся следы. Сэм, кажется, распознает его состояние, потому что заставляет повернуться. Грязная вода ручьями льется по лицу Сэма, оставляя его чистым. Дин не может к этому привыкнуть. Он боится, что привыкнет.              — Да я уже почти и есть живой камень, голем, — вопреки сказанному, в глазах у Сэма тепло, от которого у Дина щекочет и тянет в межреберье. — Отличие в том, что мне не нужно таскать во рту свиток с твоим именем. А ты можешь и слова не говорить, чтобы я сделал все, что ты попросишь.              Последняя фраза действует на Дина как щелчок детонатора. Он рывком разворачивает Сэма, меняясь с ним местами, толкает его к стене и моментально приникает следом. Сжимает его запястья, пригвождает его руками к пластику, не позволяя пошевелиться. Сэм сверкает взглядом из-под ресниц — медовым и ярким, и это так привычно, хорошо, что под грудиной обжигает.              — Я прошу — требую, чтобы ты не трогал себя, — выдыхает Дин, имея в виду и то, что происходит сейчас, и вообще. Подавшись вперед, раскрывает губами сочные губы, прикусывает, с наслаждением ощущая на языке ржавый, соленый привкус, вплетающийся в отчаянно-сладкий поцелуй. Оглаживает языком шелковую изнанку щек, глотает гулкие стоны Сэма, одновременно ногой раздвигая его бедра, чтобы оказаться ближе, впритык.              — Это тело — совершенно, — рычит он, жадно прижимается ртом к шее, рядом с местом, где кожа обрывается глиняной дырой. Мягко целует по самому краю, обводя контур, после спускается языком вниз, зарывается кончиком в яремную впадину. Раньше в ней всегда было горько-солоно от собравшегося пота, Дин ищет привычную соль и не находит.              Сэм отвечает прерывистым всхлипом, а Дина колотит — от вседозволенности, от жадности. Хочется прикусить несуществующий сосок, поймать дрожь, волнами расходящуюся по Сэму, но провал в груди и фантомная боль от прикосновений — все, что осталось. Дин чувствует ее вместо Сэма, эту боль.              — И оно мое. Мое, черт тебя подери. Я не позволю тебе так с ним обращаться.              Белые выпуклые шрамы под пальцами знакомы до последнего дюйма, Дин льнет губами к каждому. Как и у него, большинство сэмовых шрамов появилось в подростковом возрасте, когда Сэма невозможно было удержать, остановить, спрятать за спиной, он рвался вперед бешеной торпедой и не давал спуску ни себе, ни отцу, ни ему, непонятно что доказывая — также и себе, и отцу, и ему. Все новые и новые шрамы появлялись на Сэме в той же прогрессии, в какой Дин терял из-за него нервы. Он помнит каждый. И счастливые тоже. Счастливые — особенно.              Дин тщательно облизывает крошечный сморщенный круглешок на его плече: сто лет назад теплым весенним вечером они вместе с отцом жарили на костре зефирки, и раскаленный уголек с треском выпрыгнул из костра прямо Сэму на руку. Остался белый след от ожога и воспоминания, которые, как и шрам, не исчезнут.              Сэм тихо, жалобно чертыхается сквозь стиснутые зубы, и Дин сыто улыбается в мокрую кожу.              На этот раз он опускается на колени — словно стекает вместе с потоками воды: медленно и плавно. Отпустив запястья Сэма, кладет ладони на тазовые косточки и притирается щекой ко впалому смуглому животу. С облегчением чувствует под ней теплое — не от воды, другое. Сэм запускает пальцы ему в волосы, вонзает ногти в загривок, что-то бессвязно и жалобно бормочет, нетерпеливо ерзая бедрами. Дин не отвлекается от вылизывания его пупка, даже когда тугой член тычется в грудь.              — Каждый раз я старался, чтобы ты забыл свое имя, — Дин перемежает слова поцелуями, скользящими все ниже. Он снова чувствует на языке тлетворность и пресность мокрой земли, но здесь намного сильнее привычный ему, неповторимый вкус Сэма. Сэм негромко скулит, пропускает его волосы между пальцами, направляя, но Дин не поддается. — Забыл себя, кто ты есть, забыл это гребаное… все вокруг. Сейчас ты будешь сопротивляться этому изо всех сил, ты будешь сравнивать, ты будешь зацикливаться на том, что чувствовал раньше и что чувствуешь — или не чувствуешь — сейчас.              — Дин… Господи, мне нужно…              Сэм давится всеми заготовленными словами, когда Дин изгибает шею, широким смазанным движением лижет по толстой венке, обвивающей большой налитой член.              — Я знаю, что тебе нужно, — Дин целует красную влажно блестящую головку, надевается на нее ртом — на самую малость — и тут же отпускает. — А мне нужно, чтобы сейчас ты помнил, кто ты. И мне плевать, насколько ты состоишь из глины, или щебня, или алмазов, или чего угодно. Я сделаю так, чтобы ты на всю жизнь уяснил, что «каменный член» — это всего лишь идиотская избитая метафора из подворотни, и ты почувствуешь все. Я заставлю тебя стонать, черт побери. И помоги тебе боже, если хоть на секунду ты забудешь, почему ты это делаешь.              — Так заставляй уже, ну! — Сэм не выдерживает — орет в голос. Дину даже не нужно было считать до трех.              Он трясется и извивается гибкой змеей под его ладонями. Дин бегло поднимает взгляд — и в груди жгуче сдавливает, а собственное возбуждение становится непереносимым: глаза Сэма почти полностью черные, горячечно блестящие, словно после долгой, муторной болезни, он смотрит, смотрит сверху вниз, не отрываясь, так, как будто перед ним не он, Дин, а что-то невероятно удивительное и прекрасное.              Дин втягивает воздух через нос и сильнее стискивает гладкие бедра, чтобы нанизаться ртом на горячий член так глубоко, как возможно. Во рту солоно и приторно одновременно, Дин обводит языком уздечку, под головкой, выписывая неизвестные узоры и получая в ответ потрясающие, незабываемые стоны. Сэм спускает ладони ему на плечи, царапает острыми ногтями, наверняка оставляя следы, судорожно вбивается ему в горло.              — Дин… Дин, остановись, — просит-умоляет Сэм совсем скоро. — Я сейчас… ох. Меня не хватит так.              Дин с неприличным чмоком выпускает член изо рта и поднимает голову. От увиденного собственное болезненное возбуждение забывается, и перехватывает дыхание — всякий раз как первый. Рот Сэма приоткрыт в немом крике, готовом вот-вот выплеснуться со взрывом оргазма. Широкая грудь ходит ходуном, великолепная даже теперь, с кратером под ключицей и потеками почти черной воды на ней, руки, готовые погрести Дина в могучем, стальном объятии, раздулись от напрягшихся мускулов. Сэм — нараспашку для него, распятый тем чувством, которое пожирает Дина изнутри и одновременно дает силы двигаться дальше.              — Не так быстро, крепыш, — поднявшись, Дин звучно хлопает Сэма ладонью по бедру и довольно зажмуривается, когда брат отвечает звонким, высоким вскриком. — Подай мне гель и повернись.              Сэм не глядя тянется к полке, чуть не сшибая с нее все, сует в руки первую попавшуюся бутыль. Дин выдавливает на ладонь голубоватую желеобразную массу, растирает ее в пену между пальцами, прежде чем ввинтиться сразу двумя в сжатое розовое отверстие. Второй рукой он стискивает крепкую задницу, мнет подтянутые округлые ягодицы пальцами, чувствуя, как непонятный восторг, слепящий и тягучий, будто масло, от того, что Сэм здесь — и такой, заворачивается в животе и мурлычет, как что-то живое и теплое.              — Знал же, когда сюда шел? Знал ведь? — бормочет Дин. — Хотел. И надо было всю неделю от меня шарахаться. Дурной. Это все еще ты, Сэм, какую бы хрень ты ни выкинул. Всегда будешь. Понял? Ты меня понял?              Сэм утвердительно что-то хнычет и прогибается в пояснице — как только не ломается пополам, поддаваясь навстречу растягивающим скользкие стенки пальцам, поглаживающим там, где туго и жарко. Дин почти сразу добавляет еще два пальца, давя рвущийся радостный вой от того, что Сэм по-прежнему готов быстро и послушно раскрыться для него.              — Тебе хорошо, Сэм? Сейчас? — выдыхает Дин ему на ухо, проведя кончиком языка по ушной раковине. Сэма продирает дрожью, Дин чувствует ее каждой клеточкой своего тела.              — Ты… ты это серьезно? — Сэм крутит бедрами, нетерпеливый, ненасытный, желающий поскорее нанизаться на его член. Дин шипит, когда он проезжается по головке его члена ложбинкой между ягодицами.              — Отвечай!       — Да ты свихнулся… Да. Господи, Дин, да!       — Правильно.              Дин вытаскивает пальцы и, не давая времени ни себе, ни Сэму, втискивается в узкую желанную глубину — сразу до конца, не оставляя и дюйма между ними. И сходу начинает вколачиваться, мощно, раскатисто. Перед глазами расцветают радужные круги, когда Сэм на очередном сильном толчке сжимает его особенно крепко. Сэм негромко стонет на одной протяжной ноте, вжавшись лбом в подставленную ладонь, подается навстречу, елозит ногтями по стенке душевой кабине, но следует просьбе — не делает ни попытки к себе прикоснуться.              Дин снижает темп, покачивает бедрами лениво и размеренно, в такт движениям поглаживая плечи и спину Сэма. Сэм словно собран из двухцветных пазлов, он как шахматная доска: там, где в нем все еще течет кровь, раскраснелось неровными, размытыми пятнами, все остальное — бледная, как пергамент, кожа. Он как и прежде красивый, пусть и странной, чужой красотой.              — Красивый, — вслух проговаривает Дин, резко вгоняя до упора. Сэм вскрикивает — крик обрывается на половине, стекая в задушенный сип, когда Дин с силой толкается снова. Это напоминает схватку, в которой побеждать некому; он буквально вдалбливает себя внутрь вместе со всеми остальными словами, которые замалчивает, которые никогда сказать не сможет. Он оставляет их в Сэме так — синяками на его бедрах, что к завтрашнему утру уже могут исчезнуть, каплями его пота, которые не отличить за водой.              Дин одновременно с Сэмом захлебывается воздухом и прячет лицо у него между лопатками.              — Почти как наш второй раз, да?              — Не думай, что подловишь, — Сэм выгибает шею, прищурившись, смотрит на него шалым, замаслившимся взглядом. — Ты никогда таких речей не толкал.              Дин даже не успевает ощутить себя оскорбленным: Сэм закрывает глаза и тянется к нему, как мотылек к свету, слепо ища губами губы. Дин примагничивается каждым дюймом кожи, отвечает на жадный, голодный поцелуй, придерживая одной рукой Сэма за бедро.              — Ди-и-ин… —Сэм, зажмурившись, чуть отстраняется. — Ну, Дин. Давай.              Дин понимает сразу,сжимает в кулаке пульсирующий ствол, и Сэма простреливает почти мгновенно. Он кончает с протяжным стоном и размягчается в его руках, как кисель, распластывается на нем безвольно, а через пару отрывистых, беспорядочных толчков и Дина накрывает негой, сводит сладкой судорогой все тело. Дин тяжело дышит в мокрые волосы на макушке Сэма, в ушах, затихая, грохочет кровь. У него не остается никаких сил — да и желания — шевелиться, Дин растягивает это мгновение как может, смакует уходящие отголоски оргазма и забытого покоя.              Сэм разрывает его первым. Соскользнув с члена, поворачивается в руках и ласково прижимается просящим нежным ртом к губам, его взгляд немного усталый, но там больше нет той страшной темноты, с какой Дин столкнулся тогда на кухне.              Надолго ли.              ***              Дин поднимает глаза на гулкий стук — медальон, ударившись о деревянную поверхность, улегся на столе, уставился вверх черным сверкающим камнем. Сэм поворачивает стул вперед спинкой и усаживается на него, широко расставив ноги. Воротник рубашки топорщится вверх, скрывая ужасную зияющую пустоту на шее.              — Раз у Ровены никак не получилось приложить его магией, попробуем уничтожить физическим способом, — предлагает он слегка неуверенно. — В сказках проклятие часто так снимается. Избавляешься от предмета, из-за которого все беды, — и нет проблем.              Дин задумчиво переводит взгляд с Сэма на медальон, покусывая губу.              — У Фродо это сработало. А вот у Кинга нет(2). Но Фродо мне нравится больше, потому что доперся до вулкана босиком. Стальные яйца и пятки у мужика.              — Ты уймешься уже?              Сэм напоказ, вызывающе закатывает глаза, но Дин и не думает его одергивать — идея так или иначе кажется здравой и поселяет внутри слабый огонек надежды. Так редко когда бывает, но случается — что решение оказывается намного проще и находится прямо перед носом, пока ты, ползая на карачках, ищешь его у черта на рогах.               — И что его возьмет?        — Концентрированная азотная кислота — должна. Но сначала придется подделать парочку бумаг. Обворовывать химзавод или лаборатории как-то не улыбается.              Дин равнодушно пожимает плечами.               — Учти, если эта хрень, после того как ты ее растворишь, на следующий день целехонькая появится в унитазе — я пересмотрел кучу ужастиков и заявляю, что и так тоже может быть, — я буду орать.              Сэм даже не утруждает себя состроить недовольное лицо: несколько раз цокает языком, и неизвестно как, но у него это действительно получается с укоризной. Дин растягивает губы в дразнящей улыбке.              …Медальон они бросают — Сэм бросает — в кислоту через два дня, сразу, как она у них появляется, и он за пару часов растворяется практически весь, уходит в воздух черным-пречерным дымом — вместо должного бурого, так сказал Сэм. Дин никогда не верил в чудеса и впредь не собирается, но сердце все равно слабо дергается, подскакивая под горло, когда густая завеса рассеивается окончательно,а потом тяжело рушится обратно вниз.              Сэм по-прежнему теребит поднятый воротник скрюченными побелевшими пальцами, а вместо лица — застывшая глиняная маска с темными провалами глаз. Мизинец на левой руке неправильной, слегка угловатой формы — часть откололась после того, как Сэм с силой прищемил его дверью.        --------------------- (2) Подразумевается повесть Стивена Кинга «Солнечный пес». В ней идет речь о полароидной камере, при фотографировании на которую на каждом снимке появляется черная демоническая собака, с новым кадром все приближающаяся к оператору. Главный герой решает избавиться от камеры, но в результате разбивает подмену, и соответственно, никакого эффекта не возникает. Дин помнит факт уничтожения камеры, но забывает, что была разбита не настоящая.       ***              Сэм уже почти весь — комнатной температуры. Он совсем перестает спать, да и притворяться перед Дином, что ему нужна еда, тоже перестает, после того как признался. Дин упрямо каждый вечер утягивает его следом с собой на кровать то к себе, то в комнату Сэма, и, ложась, закидывает на его бедра ногу, чтобы тот не думал снова безмолвной тенью шататься ночами по бункеру. Сэм не возражает.              Он вообще последнее время практически не разговаривает, сам первым — никогда.              Поэтому Дин чуть не выливает на себя горячий кофе, когда Сэм внезапно выскакивает из-за спины со словами:               — Смотри не перепутай как-нибудь.              Дин медленно выпрямляется на стуле.               — Не понял?              Сэм кивком указывает на кружку в его руке. С шеи ссыпается несколько глиняных песчинок.               — Спросонья можно запросто выпить несколько чашек меня, хотя не то чтобы я особо помню чувство сна. Вкусный, крепкий, насыщенный аромат, — перечисляет Сэм без огонька, будто зачитывает наизусть таблицу Менделеева. Дин даже если бы очень захотел, не смог бы принять это за подколку и совершенно несвойственный Сэму черный юмор. — Господи, Дин, я столько времени ждал, когда ты сам пошутишь на эту тему. Это ведь твоя прерогатива.              Дин не швыряет в него кружкой по трем причинам: потому, что ему не хочется собирать осколки и оттирать кофейную жижу с пола, потому, что он насмотрелся, как по Сэму и так стекает сплошь не прозрачное, и потому, что глаза Сэма — как матовый картон, снова ничего не выражают. Это один из тех самых дней.              Дин до скрежета сжимает челюсти, медленно отставляет кофе в сторону и поднимается со стула. Сэм не двигается.               — А остальные восемь чашек меня ты должен развеять по ветру над Большим Каньоном — по законам жанра(3). Хотя какие восемь — тут все сто двадцать наберется, если меня целиком утрамбовать.              В Дине клокочет, оживая, нечто страшное, зловещее, чему он не может дать названия и чему изо всех сил пытается не дать выхода. Он молча берет Сэма за ладонь и, смотря в его пустые глаза, с силой надавливает большим пальцем прямо в центр.              Остается совсем неглубокая вмятина.              А потом Сэм обмякает в его руках, враз будто становится меньше ростом и, уткнувшись лицом в плечо, мантрой бормочет слова извинения.              Дин почти готов привязать к шее веревку и идти на дно вслед за ним.        --------------------------- (3) Отсылка к комедийному роуд-муви «Впритык» с Робертом Дауни-младшим и Заком Галифианакисом в главных ролях. Персонаж Зака, Итан, весь фильм таскает с собой банку из-под кофе, в котором хранит прах своего отца, и в результате недоразумения часть праха действительно выпивают, приняв его за кофе. К концу фильма Итан развеивает прах над Большим Каньоном, позволяя и себе, и отцу обрести покой. Использованные фразы про «восемь чашек» и «аромат» – почти дословное цитирование.       ***              Ровена звонит в пятницу рано утром, когда Дин едва продрал глаза. Как между делом. Но он хватается за этот зыбкий запасной вариант, как утопающий за соломинку. Оказаться в долгу у ведьмы, которой дай только повод крутануть своим огненно-рыжим лисьим хвостом и привести по следу в волчий капкан, даже не раздражает. Привычно. И на кону Сэм. Опять же, привычно.              Дин встает и, одевшись, идет на кухню: Сэм обычно уже там, еще с шести утра, как на посту, сидит и сверлит взглядом стену. Ну да.              — Сэм, только что… — с порога начинает Дин, но Сэм, даже не повернувшись в его сторону, вдруг перебивает:              — Я ошибся. «M» — не означает «мю». Это не Медуза, Дин. Это искусственный(4). Искусственный человек. В отличие от Адама, их не Бог вылепил, а сами люди, для черной работы, как машины для убийств. Как я не догадался сразу? И даже называл себя так.              Дин замирает посреди кухни, так и не дойдя до стула. Сэм выглядит так, будто вот-вот рассмеется, и в то же время чрезвычайно раздосадованным.              — Сэм, — очень осторожно говорит Дин, — мы с тобой прорабатывали и эту версию. Но все равно ничего не нашли. Все же перерыли.              — Значит, не там искали, — возражает Сэм. — Мы в любом случае прорабатывали версию не как основную. Но вряд ли в книгах вообще есть хоть что-то. Скорее всего, как мы и думали, медальон действительно впервые со времени своего создания выплыл на поверхность. Единственное, что мне кажется…Это могло быть не из-за того, что колдуна-артефактора убили раньше, чем он смог воспользоваться своими побрякушками. Такой и был замысел — чтобы их отыскали через много веков. Оставить след, что-то вроде. Когда способ исправить это давно забудется.              Он барабанит пальцами по столу и, видимо, не сразу осознает, что делает — потому что вдруг замирает, уставившись на свою руку, как на чужую. Потом устало проводит ладонью по лицу, массируя веки.              — Какой же я дурак. Повелся на то, что он медный, как руки горгон, на этот камень, на то, что у евреев всегда было неискоренимое табу — заключать проклятия в украшения. А это тут вообще ни при чем, так, отвлекающий маневр. Уверен, что камень вообще никакой роли не играет. С самого же начала все было ясно как божий день. Глина, а не гранит. Глина — это ведь даже не камень, — Сэм нервическим жестом запускает руку в волосы. — Я почему-то решил, что медальон просто действует по-другому, постепенно, что это логично, — он с презрением хмыкает. — Так же, как и пульсирующая сонная артерия при отсутствии сердца. Искать логику в магии — высшей степени…              Сэм не договаривает. Дин в два шага доходит до стула — все как в тумане — и падает на него. Ему срочно требуется кофе. Галлон. А лучше глоток виски.              — Как ты понял? Ты что-то нашел?              Сэм отрицательно хмыкает.              — Сам и понял. Что-то вроде прозрения. Подобное к подобному тянется, а я уже не человек, Дин. Но я все еще чувствую, как человек. Это же… неплохо?              Последняя фраза звучит слегка по-детски отчаянно, что ли, и Сэм смотрит на него в немом ожидании. Дин сглатывает несколько раз, смачивая пересохшее горло. Ему хочется ответить утвердительно на вопрос, на который он не знает правильного ответа, но язык не поворачивается. Дин одно знает: сильнее всего Сэм боится себя самого — но не за себя самого, а за него, Дина. Боится причинить вред. Еще бы они с Сэмом одинаково расшифровывали это понятие.              Когда-то Дин так и не смог заставить Сэма поверить, что он не превратится во зло. Вряд ли он сумеет и сейчас, даже если теперь дело не в том, что по жилам Сэма течет демонская кровь, а в том, что вообще никакой не течет.              — Мы выезжаем, — говорит он вместо ответа. — Ровена звонила. Сказала, что где-то в верховьях Миссури отшельником живет какой-то кельтский друид. Возможно, может помочь. Теперь даже вероятность побольше, наверное.              Дин и не ожидает, что Сэм бурно обрадуется призрачному шансу, слишком много их было последнее время, и все пустышки, но и такого явного скептицизма на его лице — тоже.              — Друид? Их же всех давно переубивали. А если и нет, ведьмы никогда не имели дел с друидами, даже белые ведьмы, и не интересовались их существованием. У них принципиально разный подход. С чего бы…              — Все да не все! — неожиданно для самого себя орет Дин и вскакивает с места. Эмоции, которые он держал под стальным контролем все это время ради Сэма, взрываются с мощью вылетевшей под давлением пробки из бутылки. — Неужели просто нельзя сказать: «Да, Дин, конечно, давай съездим в Северную Дакоту и проверим, это ведь лучше, чем ничего»! Какого хрена, Сэм?!              Эта тирада словно высасывает из него все силы. Дин рушится обратно на стул, матеря себя за всплеск.              — Нервишки пошаливают, — он надавливает пальцами на веки, до ярких кругов под ними. — Забей.              — Дин. — Звук отодвигаемого стула и шаги, а затем на шею ложится прохладная рука и начинает поглаживать большим пальцем. — Звучит дико, но я верю Ровене. Что важнее, я верю тебе. Но то, во что мы хотим ввязаться... Друиды живут столетиями, так что если тот, о ком сказала Ровена, действительно тот, кто он есть, вряд ли его принципы и устои как-то изменились. Судя по тому, что мне известно, друиды редко кому берутся помогать, и тем более людям. Удерживать баланс — вложено в их суть. Самый банальный пример: они вызывают дождь, чтобы потушить горящий лес, или сами устраивают пожар, если лес чересчур разрастается. В нашем случае этот баланс — невмешательство, понимаешь? Они полные нейтралы по жизни во всем, что касается не природной стихии. Только в двух случаях они обязаны вмешаться. Если друиду причинить зло, он найдет тебя где угодно и вернет его сторицей, но если ему помочь, он обязан помочь в ответ. Все то же природное равновесие.              Ну да, примерно что-то такого он и ожидал. Дин поворачивает голову, чтобы взглянуть на брата. Сэм не убирает руку.              — Ты сам сказал, что ты уже не человек, — говорит Дин, тщательно подбирая слова, но удар тут не смягчить. — Часть этой самой природной стихии, хоть и из-за магии. Но тебя, таким, какой ты есть сейчас, быть не должно. Баланс — пшик.              Лицо Сэма, напротив, светлеет.              —Ты прав. Земля. Это может сработать.              Гипотеза хуже, чем белыми нитками шита, но тугой узел в груди Дина чуть-чуть ослабевает. Он отводит ладонь Сэма, коротко сжав ее, и встает. Долгожданное отсутствие бездействия ощущается как эйфория. Дин готов рвануть с места в карьер. Готов сделать что угодно, лишь бы это сработало. На этот раз — сработало.              — Если не согласится так, попробуем ему помочь. Если не захочет принять помощь, то поможем насильно. Поехали, — Дин направляется к выходу из кухни, но Сэм хватает его за полу рубашки и дергает на себя, со спины захватывая в объятие.              — Завтрак. Я точно обойдусь, а ты через пятьдесят миль начнешь умирать с голоду, но ведь даже не подумаешь остановиться. Холодильник. Еда. Живо. Я пока сделаю кофе.              Дин глотает вздох вместе с возражениями, но послушно разворачивается. Запускает пальцы в его волосы на висках и с замершим дыханием понимает, что под пястьями не ощущается больше привычного биения жилки. Дин не заметил, когда, застыв, перестало биться его сердце, а это — замечает.        -------------------------- (4) Man-made (англ.)       ***              Северная Дакота встречает их, как прощалась Юта, — неприветливо: порывистым ветром, сгибающим кроны деревьев, и темнеющим небом. В воздухе пахнет приближающейся грозой. У Дина, кажется, скоро на нее разыграется аллергия.              Они плутают по лесу уже битых полтора часа, буквально заглядывая за каждый камень и пень. Без толку. Дин только расцарапывает все лицо и руки ветками, пока они продираются через буреломы, и устает, как собака. Так что, после того как они обшаривают берег реки, он предлагает вернуться наверх, к Импале, и оттуда уже соображать, что делать дальше.              — Дать адрес немного конкретнее она, конечно, не могла, — выплевывает Дин, в очередной раз запутавшись ботинком в высокой траве. — Я понятия не имею, где нам еще его искать. И что нам вообще искать? Вигвам, хижину, палатку, заколдованный замок?              Сэм, который даже не запыхался, — и в этот момент Дин все-таки ему завидует, — отгибает в сторону еловую лапу, освобождая проход:              — Он не хочет быть обнаруженным. Ты заметил, что после того как мы поднялись от реки и пошли на север, мы стали ходить кругами? А машину нашли спокойно. Более понятных намеков и не требуется.              Дин, прищурившись, смотрит сквозь деревья на оставленную на опушке Импалу и понимает, что Сэм прав. Их водят, как неопытных котят за игрушечной мышью, а он и рад стараться нестись в указанном направлении.              — Вот урод!              Дин пинает первый попавшийся ствол в идиотской надежде, что это будет воспринято друидом как кощунство в адрес объекта его покровительства и тот явит перед ними свою физиономию. Способ отвратительный, но лучшего Дин придумать не в состоянии.              — Эй, ты! Покажись! Мы пришли с миром! Нам нужна твоя помощь!              Сэм протяжно вздыхает — так явно снисходительно, как раньше бывало. Но Дин все равно злится вместо того, чтобы порадоваться, что он стал выдавать хоть какие-то эмоции, отличные от безразличия.              — Так ты ничего не добьешься.              — А ты откуда знаешь? — огрызается Дин. — Может, он…              Хруст веток позади заставляет его напрячься и замолчать. Они застывают, как пойманные олени в свете фар, прежде чем резко обернуться. Треск повторяется, еще ближе и громче, но за густой листвой еще ничего не видно.              — Или добьешься, но это нас не обрадует, — бормочет Сэм и тянется за пистолетом. Дин повторяет его движение и взводит курок.              Они сдвигаются ближе друг к другу, готовясь принять удар, и он не заставляет себя ждать: довольно крупный гризли с утробным рычанием, ломая кусты, выходит к ним навстречу. По его оскалившейся морде сразу становится ясно, что никаких мирных расхождений в стороны не выйдет и здесь он не случайно. Любой нормальный медведь от услышанного крика ломанулся бы как можно дальше. Этот и не похож на нормального.              — Разве здесь водятся медведи? — одними губами интересуется Дин чисто для проформы. Он не ждет ответа, но напряжение, колючее и горячее, требует хоть какого-нибудь выхода. Медведь смотрит на них черными глазами, пена капает из его пасти, и это — кристально чистая смерть, завернутая в шерстяную шкуру.              Дин прижимает палец к спусковому крючку.              — По команде, — шепчет он. Сэм отвечает кивком, который Дин улавливает на периферии зрения. Гризли моментально подбирается для стремительного прыжка — огромные мышцы холмами перекатываются под шкурой, — и Дин одновременно с тем, как зверь отрывает задние лапы от земли, орет: — Сейчас!              Они стреляют почти синхронно, целясь в морду, расходятся на какие-то сотые доли секунды, но гризли — это немыслимо! — пригибается к земле, уходя от пуль. Он издает страшный рев и кидается к Дину, который предусмотрительно отпрыгнул в сторону от Сэма, когда понял, что пять выпущенных пуль подряд не дают никакого результата.              Дин пахнет потом и кровью, так что это разумный выбор.              Он уворачивается в самый последний момент, перекатившись по земле, и длинные острые когти только мажут по самому боку, разрывая ветровку и рубашку.              Сэм издает вопль — то ли гнев, то ли отчаянный испуг.              — Дин!       — Нормально!              Но на самом деле ничего не нормально. Он не успевает вздернуть себя на ноги — гризли оказывается быстрее. Все происходит стремительно, секунда — и весь обзор перекрывают серый мех и желтоватые зубы. Дин давится вздохом, когда тяжеленная лапа надавливает на грудь, вышибая весь воздух. Времени думать нет. Он поднимает руку перед собой, насколько это возможно, вдавливает ствол в лохматую голову где-то под ухом и жмет на спусковой крючок три раза, спуская всю оставшуюся обойму. Непрерывной чередой слышны выстрелы Сэма.              Предсмертный вой гризли ужасен. В паре дюймов от лица Дина клацают челюсти, и он невольно закрывает глаза. А потом становится темно и нечем дышать, от шкуры навалившегося на него медведя прет страшная вонь, грудь и шею заливает горячим. Дин пытается сплюнуть шерсть, лезущую в рот, и одновременно скинуть с себя тушу, но руки скованы внезапной слабостью. Сил хватает только на то, чтобы упереться обеими ладонями и едва освободить пространство между лицом и телом медведя.              Дин уже начинает задыхаться, когда мертвая туша сползает с него и наконец снова видно небо между кронами деревьев. Лежа на спине, он жадно втягивает в себя воздух, прежде чем с трудом заставляет себя сесть. От резкого движения перед глазами вспыхивают черные круги, в ушах звон, будто доносящийся сквозь слой воды. Сэм крепко хватает его за плечи, трясет, что-то кричит прямо в лицо.              — …ется! Дин!       — Ч-что? Да не тряси ты… меня.       — Надо уходить! Сейчас же! Дин!              И только сейчас Дин понимает, что на лице Сэма нет ничего даже близко похожего на облегчение. Это паника. И ее там быть не должно, не после того, как Дин остался жив, а медведя они завалили. Дин поднимается на ноги, еще прежде чем мозг успевает оформить команду.              — Что случилось?              — Это не медведь! — голос Сэма звучит отрывисто и напряженно. — Давай, нам нужно идти! Я пустой!              Щелкает обойма, и, как ни странно, это приводит Дина в сознание окончательно.              — Да и пули здесь не помогут.       — В каком смысле не мед…       — Медведи не превращаются в людей! Пошли! Дин, черт возьми!       — Да како…              Дин, опомнившись, опускает глаза, и на него будто выливают ведро ледяной воды. На месте, где должен валяться мертвый гризли, вниз лицом лежит совершенно голый черноволосый парень — или мужчина, не рассмотреть со спины. Все его тело прорыто дырами от пуль, кровь льется на землю тягучими толчками, перекрашивая траву.              Дин понимает все моментально — это даже смешно. Он не должен этого знать наверняка, но откуда-то знает.              — Ты сказал, чтобы отомстить, он найдет тебя где угодно, — механически отвечает он, даже не удивляясь собственному спокойствию. Осознание того, что они потеряли единственную попытку, выжигает все чувства, оставляя после себя сосущую, глубокую пустоту. Так не должно было случиться. Не должно. — Это бесполезно.              Но Сэм молча тащит его за руку, тащит упрямо, и Дин по инерции подчиняется: отодвигает захватывающую мысли липкую черноту на задний план, включает рефлексы, вбитые в подкорку отцом.              — Чего нам стоит ждать? — ровно спрашивает он. Ветки хлещут по плечам и шее, но Дин не обращает на это никакого внимания. — Да отпусти уже.              — Понятия не имею, — бросает Сэм и разжимает хватку. — Он не…              Это становится традицией — обрывать их на полуслове. Они интуитивно отпрыгивают назад в последний момент, и прямо перед ними пролетает крупная коряга, только чудом не задевая засохшими ветвями.              — Летающих деревьев как минимум, — выдыхает Дин и поворачивается. Автоматически вздергивает бесполезный пистолет, словно он может придать хоть какой-то уверенности, которая приглушила бы вопящее чувство, что он совершил роковую ошибку. Если она и была, эта уверенность, то ее остатки исчезают, когда он встречается со взглядом стоящего в шагах трех от них невысокого старика. Он совсем не похож на тех, кого изображают иллюстрации — из тех немногих, что Дин когда-либо видел, разве что вычурными темно-зелеными одеждами, больше смахивающими на балахон. Черные длинные волосы с проседью, часть из которых собрана у висков в худенькие косы, и чистое гладковыбритое лицо, испещренное морщинами как глубокими бороздами, придают ему вид вполне миролюбивый.              Но его светло-голубые глаза по-настоящему страшные. В них необъяснимо сплелись в одно сильнейшая мука, жуткий гнев и ни с чем не сравнимое облегчение. И смотрит он прямо на Дина.              — Ты убил его, — голос друида сухой, ломкий, как береста. — Выстрел из твоего оружия стал завершающим. Ты убил моего сына. И я должен дать ответ.              Дин вдруг явно слышит прорвавшееся в его интонациях сожаление, но не успевает додумать, что оно может означать. И сказать и сделать он ничего не успевает тоже, не то чтобы у него был какой-то даже хлипкий план. Едва повернув к Сэму голову, старикан делает короткий взмах рукой: брат отлетает в сторону, врезается спиной в ствол дерева и, морщась, сползает на землю — все это проносится перед Дином, как в замедленной съемке. Еще одно дерево, поменьше, с оглушительным треском рушится сверху и придавливает Сэму ноги ниже колен. Сэм издает негромкое ругательство сквозь стиснутые зубы и бьется, как пойманная в сети рыба.              Дин дергается к нему, но оказывается, что он не может сделать и шага, ноги будто увязли в зыбучих песках. Опустив глаза, он обнаруживает, что стопы прибило к земле неизвестно откуда-то взявшимся плющом, разросшимся на фут вокруг. Плющ уже обвил щиколотки и теперь полз выше живой змеей. Дин отбрасывает в сторону пистолет, выхватывает из-за пояса нож и, наклонившись, быстрыми движениями разрезает стебли.              В то мгновение, когда он выпрямляется, в небе грохочет. Молния вонзается в землю прямо перед ним.              — Охренел!              Дин отшатывается и, запнувшись о внезапно появившийся из земли корень, падает, но успевает перекатиться, прежде чем вторая молния бьет точно туда, где он только что был. Краем зрения он вскользь улавливает движение — и в груди вмиг обрывается.              Сэм умудрился освободить одну ногу из-под ствола и вытащить нож. На этот раз на его лице стальная решимость.              — Нет, Сэм! Придурок, не смей! — орет Дин, вскочив. Осознание, что он собирается сделать, такое же стремительное и яркое, как и молнии. — Даже не думай! Сэм!              Очередной электрический разряд взрывается перед самым лицом. Дин отпрыгивает, ослепленный, и чудесным образом разворачивается в движении. Перед глазами — белое, через которое вдруг совершенно четко проглядывает силуэт друида: он стоит неподвижно, смотрит на него все тем же не поддающимся описанию взглядом, а вокруг разрываются, разбиваясь о траву, молнии.              — Стой! — Дин задыхается, сухой воздух скребет горло. Сверху будто лопается огромный пузырь — от грома закладывает ушные перепонки. Он пытается проморгаться, прогнать морок перед глазами, но тщетно. — Да послушай меня, ты…              — Я должен, — коротко отвечает старик. — Мне жаль. Не нужно было вам приходить сюда.              В следующие секунды происходит сразу несколько вещей: ноги Дина снова врастают в почву, лишая способности сдвинуться с места, в небе раздается гулкий рокот, который нарастает и становится все громче, и затем молнии начинают бить беспорядочно — одна за другой, превращая окружающее пространство в страшную игру светотеней. Дин знает, что следующая прилетит уже ему в голову. А потом пространство переворачивается, воздух выбивает из легких, когда его опрокидывает на спину.              Сэм накрывает его как одеялом. Его тело ощущается неподъемным, руки, обхватившие за плечи, прижимают к земле с титанической силой. Волосы спустились по бокам, создавая что-то наподобие завесы между ними и всем остальным, — так, что Дин видит только его лицо, и ничего больше. Молнии, бьющие вокруг них, остаются мутными сверкающими вспышками.              Сэм тяжело дышит, — хотя Дин знает, что ему больше не нужно дышать, — обжигая щеки, и улыбается. При каждом ударе молнии в спину — одной, второй, третьей, почти беспрерывно, — его еще теснее прижимает к Дину, вбивает грудью в грудь.              — Эй, привет, — мягко говорит он. — А я тут подумал, что не провожу больше электрический ток.              Нет, нет, нет.              — Слезь с меня, — рычит Дин, стараясь спихнуть с себя Сэма, но с таким же успехом он мог бы сдвигать кирпичную стену. — Слезь, сказал! Ты отрезал себе чертову ногу! Отрезал же? Идиот безмозглый!              — И не подумаю, — Сэм напрочь игнорирует вопрос,и Дина прошивает злостью и одновременно ужасом, когда он представляет, как Сэм отпиливает свою ногу обыкновенным ножом, как тот мужик из «127 часов» — руку, только та была не глиняной, а настоящей. Не суть. Его начинает подташнивать.              Сэм качает головой, будто прочитав его мысли, еще сильнее зажимает его в кольце рук; длинные пряди кончиками покалывают Дину виски. Он не перестает улыбаться, и от этой улыбки у Дина болезненно сводит горло.              — Отпусти, Сэм, иначе вмажу по морде и не посмотрю, какой формы она станет! — Дин пытается высвободить руки, но хватка Сэма каменная, нечеловеческая.              — Ну, попробуй. Я не отпущу, — гнет свое Сэм. Дин и правда врезал бы ему, если бы мог пошевелиться. — Мне не больно. Совсем.              Дин даже вырываться перестает. Тянет завопить во всю глотку от этого «не больно», произнесенного до странного юным голосом. Его сотрясает вместе с Сэмом от очередного удара, вдавливает во влажную почву. На глазах отчего-то выступают слезы, щиплют самую изнанку век.              — Да он сейчас уронит на нас дерево и все!              — Не уронит, — с непоколебимой уверенностью возражает Сэм.              — Он тебе это сказал?!              Сэм не отвечает. Только смотрит яркими блестящими глазами — как смотрел на него тогда в ванной. Как на что-то совершенное, что-то, что нужно спасти любой ценой. Смотрит так, словно пытается враз насмотреться на всю оставшуюся жизнь. Дин хочет попросить прекратить, но вместо слов вырывается дурацкий задушенный хрип. Он сжимает челюсти и отворачивается.              — Дин. Дин, взгляни на меня.              — Да пошел ты, Сэм, — стонет сквозь зубы Дин. — Пошел ты.              — Пожалуйста, Дин.              Сэм ждет, и с колебанием, но Дин выполняет просьбу. Он не хочет смотреть на него, потому что боится, что это он сейчас развалится. А если увидит его раздирающую нежность напополам с прощанием — тем более.              Грохот и вспышки внезапно прекращаются, и становится тихо. Тишина еще более оглушительна.              — Големы рассыпаются, выполнив главную цель своей жизни, — шепчет Сэм. Как будто Дин ничего не понимал все это время, как будто он ни черта не знает, как будто, блядь, Сэм не разбивает ему сердце. Сэм вытаскивает из-под него одну руку, ту, у которой на мизинце не хватает кусочка, и проводит тыльной стороной кисти по щеке. От такой обнаженной, искренней ласки Дин чувствует, что рушится куда-то чересчур глубоко. — А я допрыгал до этой цели на одной ноге. Не злись на меня. Не злись, ладно?              Что-то внутри лопается с тихим клекотом, вырвавшимся изо рта. Дин вдруг ловит себя на том, что прижимается рвано-короткими, сухими поцелуями, как пощечинами, к лицу Сэма, которое идет трещинами прямо на глазах, но все равно остается самым красивым, какое он когда-либо видел. И он не может стереть эту понимающую, печальную предсмертную улыбку Сэма, рвущую внутренности,— ни губами, ни кулаком. Никак.              — Не смей, — сипит Дин, от слез, стекающих по вискам, — щекотно. — Не смей даже, сукин ты сын. Клянусь, я склею тебя обратно, хоть на слюну, а потом сам же и прикончу, если ты хоть подумаешь…              — Дин, — тихо говорит Сэм, как ставит точку, как признается в чем-то сокровенном.              И градом из глины опадает на него.              Исчезает так стремительно, будто привиделся. Вес его тела пропадает настолько резко, что это воспринимается неправильным, и первое мгновение Дин не может понять, почему, наоборот, на груди — или внутри нее? — настолько непосильная тяжесть, что невозможно сделать вдох. Сухая глина — это Сэм, и это одновременно не Сэм — оседает на лицо, на шею, грудь, ноги, прилипает к губам, оказывается за воротником. Дин стискивает ее в руках, загребая в кулаки вместе с тканью рубашки.              Нет.              Он садится — большинство серой пыли ссыпается с него на землю — и заставляет себя моргнуть несколько раз. Вокруг никого, и в голове так же пусто, никаких связных мыслей, только непрерывное «сэмсэмсэм».              Оно же и возвращает обратно. Всегда возвращало.              Дин механическими движениями стягивает с себя ветровку, завязывает рукава на спине и, сев на колени, раскладывает ее на земле. Он как можно быстрее собирает в ладони все, что может, — Сэм от ветра разлетается, Сэм разлетается, — сгребает вместе с травинками и мусором и ссыпает на внутреннюю сторону ветровки.              Сэм весит намного меньше, чем когда Дин выносил его из горящего дома. Сэма, который всегда ощущался в его жизни так сильно, так тяжело, сейчас едва ли хватает на два фунта. Дин понимает, что начинает слетать с катушек, раз сравнивает.              Закончив, он поднимается с колен, доходит до упавшего дерева и собирает и там, что получается. Нож Сэма, валяющийся рядом, он тоже забирает с собой, а ветровку завязывает в импровизированный мешок.              До Импалы Дин идет ровным, не сбивающимся шагом. Пустота в голове постепенно рассасывается, и теперь он ясно знает, что ему делать. Дойдя до машины, Дин кладет ветровку на траву, вытаскивает из салона полупустую бутылку, из которой тогда не допил и так и не выкинул, из багажника — старый небольшой обугленный весь таз для полевого проведения ритуалов. Из сумки с оружием достает банку из-под кофе и долю секунды смотрит на нее. Он сунул ее туда, когда понял, что на прикроватной тумбочке ее вида точно не выдержит, и стал непонятно зачем таскать в машине. Она вряд ли что-то изменит, но Дин готов пересчитывать каждую частицу.              Он вытрясает содержимое банки в таз, туда же высыпает и остальное. Выливает сверху всю имеющуюся воду, перебирает ладонями сухую массу, которая не намокает даже наполовину. После стягивает с себя рубашку, отрывает от нее два длинных лоскута и садится на траву, широко расставив ноги, между ними подтягивает к себе таз. Все это он проделывает точными, выверенными движениями, не задумываясь, как робот, управляемый кнопочным пультом.              Сэм молодец, что заставил его поесть с утра. И убьет его за то, что он собирается сделать. Дин хочет посмотреть, как он будет это делать. Дин заранее слышит все, что он может сказать.              — Уж прости, но с Аполлоном ты и правда даже близко не потягаешься, Сэмми, — бормочет он.              Он сжимает нож Сэма и, стиснув зубы, глубоко вспарывает кожу над левым запястьем длинной косой линией. Быстро опускает руку в таз, и кровь сбегает по ней вниз, лентами ложась на сухую глину. Бросив лезвие, он правой рукой начинает месить глину, превращая ее в подобие теста. Пальцы немеют все больше с каждой вытекшей каплей крови, голова начинает кружиться, но Дин упрямо отгоняет летающих мушек перед глазами и дожидается, пока глина приобретет нужную ему консистенцию.              Достаточно долго приходится ждать, на самом деле, прежде чем глина полностью темнеет и начинает прилипать к рукам. Этого достаточно.              Слабость цепко охватывает все тело, как щупальцами. Он как может перевязывает порез приготовленным лоскутом, помогая себе зубами, а потом и вторым по верху, но ткань практически сразу начинает пропитываться кровью. Нужно обмотать еще раза на два, туже, но это потом. Когда он вернет Сэма.              Он вернет.              Дин смаргивает пелену перед глазами, облизывает пересохшие губы и начинает лепить. Он тщательно перекатывает глину между ладонями, пачкаясь в грязно-вишневом, мнет ее, как пластилин. В воздухе густо пахнет землей и ржавчиной.              Он тяжело втягивает воздух через нос, ощущая, как холодный пот течет по спине, и лепит, лепит, лепит.              Человечек получается небольшим, высотой дюймов пятнадцать, кособоким и неряшливым, с ногами слегка разной длины и толщины, и в нем нет совершенно ничего от его брата.              Но на лбу этого невзрачного человечка Дин мизинцем, старательно выводя каждую букву и загоняя под ноготь влажную кровавую глину, пишет «с э м». А потом кладет его на траву и ждет. Ждет, сам не зная чего: сказочного света с небес, яркой вспышки, дуновения ветра или просто неуловимого мгновения, после которого Сэм снова будет, хоть из глины, хоть нет — любой.              Ему не страшно, потому что по-другому случиться и не может.              Прежде чем рой черных мушек прилипает к обратной стороне его век, окончательно отнимая зрение, Дин успевает подумать, что должен был дождаться. Потому что нечестно, неправильно, что его последние воспоминания — это три накарябанные на глиняной голове буквы, которые не говорят и тысячной доли правды, какой Сэм на самом деле: лохматые волосы, лезущие Дину в рот, сучной характер, клетчатые рубашки великанских размеров и искусанные губы, которые не хотелось прекращать целовать.              В этих буквах кроется только единственная большая правда, и вся она о Дине.              Дин закрывает глаза.              ***              Первым, что он ощущает, когда приходит в себя, — это удушливый больничный запах. Дин ожидаемо видит кружащийся белый потолок и какое-то время рассматривает его, пытаясь зацепиться мыслями за что-то определенное. Осознание «Сэм» обрушивается внезапно, напалмом, с шумом обрывая дыхание.              — Тише. Я здесь.              Раздается скрежет стула по паркету, а в следующий миг на предплечье ложится большая ладонь и коротко сжимает. Дин не задерживается взглядом на белых бинтах, перетянувших запястье.              Под глазами у Сэма синяки в пол-лица, но на щеках легкий румянец, которого Дин не видел целую вечность или больше.              — Сэмми, — хрипит он. И там, где Сэм сжимает пальцами его руку, расходится по коже тепло.              Господи, тепло.              Сэм кивает, видимо, прочитав немой вопрос в его глазах. Начинает поглаживать запястье большим пальцем поверх бинтов.              — Я мог не успеть, — шепчет он. — Ты хоть понимаешь, что я мог не успеть? Каково мне было, когда я пришел в себя и увидел, что ты лежишь без сознания в луже крови?              Дин хочет задать встречный вопрос «а ты знаешь, каково было мне, когда ты рассыпался, рассыпался, черт побери, прямо перед моим лицом», хочет сказать, что врет он, как пишет, не могло быть там и не было никакой лужи, — но как раз в этот момент накатывает короткий приступ слабости, и его хватает только на обессиленное:              — Сэм… Сволочь ты…              Сэм вздыхает и потирает свободной рукой веки. Слабо улыбается краешком губ.              — Да, Дин. А я предпочел бы для начала прикончить тебя собственными руками за такие выкрутасы, — Дин давит ухмылку, потому что, да, Сэм говорит то, что он и ожидал, именно теми словами. — Тебе пришлось делать переливание. Ты потерял больше двух с половиной пинт крови.              — Кто бы что говорил о выкрутасах.              Сэм, зараза, даже не пытается притвориться виноватым.              — Друид вернул меня, — сообщает он, резко переключившись с темы. — Точнее, вы оба.              Дин вытаращивается на него, и от давления затылок тут же простреливает болью. Он не удерживает легкого стона.              — Осторожней, — просит Сэм и придвигается на стуле ближе к кровати. Протягивает руку, запускает пальцы ему в волосы — кажется, все никак не может перестать касаться. Дин, впрочем, тоже — чтобы чувствовать наконец под ладонями тепло и убедиться, что это правда. Но не может пока сделать этого сам, поэтому не бросает набившую оскомину реплику о телячьих нежностях.              — Ну? Я слушаю. Какого черта?              — Ты убил его сына, — говорит Сэм так, будто это и есть ответ на вопрос. С языка Дина рвется что-то каверзное, но Сэм успевает быстрее: — Ты причинил ему самую сильную боль и в то же время избавил его от страшного наказания, от необходимости сделать это самому.              Лицо Сэма ничего не выражает, но Дин прекрасно знает, какие ассоциации только что вырисовались в его голове. У него те же. Дина чуть передергивает.              — Не понял, — бурчит он, когда получается справиться с голосом. — Он собирался убить собственного сына? Того оборотня-медведя?              — Он должен был. Его сын давно потерял свою истинную сущность, обратился ко тьме, так они это называют, — потому и напал на нас. Не потому, что Лутдах, друид этот, науськал. Он, наоборот, пытался его контролировать. Друидские законы обязывали его убить сына — баланс, помнишь? Он никак не мог заставить себя этого сделать, шел против правил. Ты сделал за него.              Дин медленно моргает.              — Ты хочешь сказать, что старикан испепелил тебя гребаными молниями, потому что я убил его сына, и спас, потому что я убил его сына? Что-то не вяжется, не находишь?!              Вспышка гнева не погребает его под собой только по причине того, что на нее не хватает сил; тело будто соткано из папье-маше.              — Я тебе говорил же, — терпеливо, будто он маленький ребенок, которому все нужно разжевать, объясняет Сэм. Как ни странно, злость Дина от этого стихает, словно затянувшись в водосток. Это так похоже на Сэма, его Сэма, которого он терял. — Ты убил его сына, и он вернул тебе причиненное зло, — помедлив, Сэм добавляет, хотя мог бы этого и не делать: — Избавился от меня. И ты снял с него тяжелый груз — Лутдах за это помог тебе. Ровена была права насчет него. Когда я вез тебя в больницу, он появился в Импале — ненавижу, когда они все это делают! — и все объяснил. Потом извинился. Ну и смыл с меня лишний слой грязи.              — Пусть этот Аанг херов засунет свои извинения поглубже в задницу, — советует Дин. Он пытается испытать благодарность, но ее нет. Вместо нее задушенно пискает мысль о том, что все он знал о нем и о Сэме, Лутдах или как его там. Предвидел, что так будет, сыграл ими, как шахматными фигурками, обернув все в свою пользу. Он же запросто мог прикончить его первой же молнией, Дин уверен, но почему-то не стал. И помощь им, Сэму, — всего лишь побочка.              Это чересчур отвратное предположение, даже если откинуть в сторону нюанс, что номинацию «папка года» старикашка просрал. Сэм ведь наверняка тоже сложил два и два, еще раньше, раз заявил про «не уронит». Только его глаза тогда ясно говорили, что он не надеялся вернуться.              Пульсация в висках начинает усиливаться.              — Но если бы не ты, он ничего не смог бы сделать, — голос Сэма возвращает Дина в реальность. Брат мягко улыбается, но в его глазах сквозят боль и вина. — Дин, я ведь все это время и оставался собой, потому что ты держал. А потом ты… вылепил меня заново. Как и обещал, да? Именно меня, не бездушную глиняную куклу, которой я мог бы быть, если бы ты не сделал то, что сделал. Лутдах рассказал мне. В воде была твоя слюна да и кровь еще... Плюс мое имя вместо слова «жизнь». Поэтому я вернулся обратно, со всеми воспоминаниями и эмоциями, которые были во мне, и Лутдах смог надо мной поработать без заморочек. Ты… Как ты вообще до этого додумался?              Дин не собирается говорить, что ему без надобности додумываться до того, что в его понятии «Сэм» и «жизнь» — всегда было одним и тем же, и он каждый раз готов отдать за него последнюю каплю крови. Буквально тоже.              Он пожимает плечами и неопределенно хмыкает.              — Спасибо еврейским методичкам по мифологии. Я хреново осознавал что делаю. Все получилось на автомате, — и он даже не врет. Про слюну в бутылке он вообще понятия не имел, просто нужно было где-то достать немного дополнительной жидкости. Ему повезло. Он готов расплачиваться за везение — только без участия в этом Сэма. — Ты разлетелся на моих глазах, перед этим пафосно самоубившись в мою честь. Твою мать, Сэм, как, ты думаешь, это выглядело?              — Я не буду за это извиняться, — Сэм упрямо выдвигает нижнюю челюсть. Дин перебарывает желание обозвать его парой ласковых. — И не буду стрясать с тебя ответные извинения за то, что ты сделал практически то же самое. Договорились?              Дин многое мог бы на это сказать, но какой смысл, если их слова имеют куда меньший вес, чем то, что они делают после? Все равно — до следующего раза…              — Ты вытащишь меня из этой дыры сегодня же, — требует он спустя короткий миг раздумий. Придется принять немного помощи от Сэма, чтобы доковылять до Импалы, но и только. Валяться он здесь дольше положенного не собирается. А положенное закончилось.              В глазах Сэма вспыхивает опасный огонек.              — Дин, ты вообще пре…              — Договорились?              Сэм обреченно вздыхает и, поднявшись со стула, наклоняется и целует его в уголок губ. Он пахнет больницей, кофе и потом. Наплевав на головокружение, Дин поддается навстречу, не позволяет сразу отстраниться. Рот у Сэма горячий и послушно-мягкий, под ладонями, которыми он обхватывает его лицо, кожа привычно чуть-чуть загорелая, темно-золотистая.              — Договорились, — сдается Сэм, когда они отрываются друг от друга. Дин грудью встречает, как колотится его сердце, — суматошно и сильно. Собственное бьется в таком же ритме. — Но только при условии, что ты будешь без возражений принимать препараты железа до конца месяца.              Дин возражать еще как собирается. Но в конечном итоге Сэм тоже может ни слова не говорить, чтобы Дин сделал все, чего он захочет.