Опять надо жить

— Ну и куда ты меня привез? — недовольным тоном спросил Слава, сдвинув брови к переносице и осматриваясь вокруг.       Вокруг, к слову, был сплошной лес. Березы, дубы, ели, сосны — все в лучших традициях российского леса. Свежий воздух и щебетание птиц так же прилагались, как бесплатное дополнение. На дворе конец сентября, под ногами шуршали опавшие желтые листья, но на деревьях еще можно было встретить редкие зеленые листочки, упорно сопротивляющиеся порывам ветра. Небо заволокло хмурыми серыми тучами, которые в любой момент были готовы обрушиться на них холодным осенним дождем. Карелин понятия не имел, где они вообще, и сколько им еще идти до какого-то безумно прекрасного и подходящего, как выразился Мирон, места.       Не то, чтобы Слава не любил лес. Напротив. Ему нравилось находиться в лесах, здесь и дышится легче, и вдохновение накрывает так, что он прямо сейчас может накатать поэму для своей лысой карлицы. Просто дело в том, что Гнойному было очень неуютно находится в неведении. Жидяра ведь вообще ничего конкретного не сказал. Он только разбудил его в восемь утра фразой «Собирайся, мы уезжаем» и весь путь до этого чертового леса молчал, как партизан, и загадочно улыбался на любые предположения Славы. Через час они все-таки кое-как собрали вещи, хотя сделать это было немного сложновато, учитывая, что Гнойный понятия не имел, куда они вообще держат путь, но теперь им предстояла трехчасовая поездка на такси из города, подальше от цивилизации. За окном автомобиля проносились поля, маленькие деревушки, еще какие-то населенные пункты, леса, но такси все продолжало мчаться по трассе, нигде не притормаживая. В итоге, спустя три часа после того, как они вышли из дома, машина остановилась на какой-то проселочной дороге недалеко от леса. Теперь Слава с Мироном уже полчаса пиздохают на своих двоих по лесу. Отличное начало выходных. — Уже не долго осталось, почти пришли, — бодренько ответил Окси, улыбаясь во все тридцать два.       Вот у него-то настроение замечательное было. Прям так и светится весь. Славка даже позавидовал его энергии, тот словно не по лесу ходил в своих фирменных кроссовках рибок, а, по меньшей мере, прыгал по сцене в Олимпийском при полном зале. Конечно, заебись ему. Привез бедного и несчастного хабаровского рэпера Славочку в какую-то глушь, где даже интернет не ловит, и теперь расхаживает рядом с видом «смотрите, какой довольный голубь». — Слушай, Мир, — начал Слава и немного ускорил шаг, чтобы нагнать Окси, ведь из-за размышлений и любований видом он немного отстал. — М? — вопросительно промычал Федоров, не оборачиваясь, но Слава готов был поставить сотку на то, что жид еще и поднял свою злоебучую бровь в немом вопросе. — Я вот уже почти четыре часа молча следую за тобой. Ты привел меня в какой-то совершенно пустой лес, в котором нет и намека на живых людей. Кажется, я должен спросить это прямо сейчас… А ты правда продюсер? — тонко, пародируя женский голос, спросил Карелин.       Идущий чуть впереди Окси хмыкнул, но ничего не ответил. Если бы Слава не был Славой, то он вполне мог бы обидеться на это светило русского рэпа за то, что тот совершенно не обращает на него внимания. Но Карелин же не телка какая-нибудь, чтобы закатывать истерики в духе «ты не отвечаешь на мои шутки, ты меня больше не любишь, да?». Когда-то Окси в сторону Гнойного и всей движухи антихайпа вообще не смотрел. А теперь вот стоит тут, прикрыв глаза с этими ебанными пушистыми ресницами, на которые у Славика оказывается отдельный фетиш, и щебетание птичек слушает. О таком Славка пару лет назад даже мечтать не мог. — Сонечка уже готова снять трусики, если ты обещаешь посвятить ей «девочку-пиздец» на концерте в Олимпийском, — ужасным приторно-сладким и тонким голоском пролепетал Карелин. — Что прям здесь? — улыбнулся Окси. — Может, начнешь раздеваться, когда мы все-таки доберемся до места? — почти прошептал Мирон и шагнул ближе к Гнойному, осторожно опуская руки на его талию и задирая голову, чтобы смотреть тому в глаза.       От этих действий у Славы, кажется, остановилось сердце, и он забыл, как правильно дышать. Слова Окси и его действия… давали надежду. Надежду, что их отношения хоть немного сдвинуться с мертвой точки. Мирона выписали из больницы уже почти полгода назад, и за все это время ничего не произошло. То есть, да, конечно, Карелин с Федоровым часто виделись, могли до утра засиживаться у Мирона в квартире, смотря какой-нибудь фильм, читая книги или просто разговаривая. Но все это могли делать и просто друзья. Да, после того, как Окси вышел из комы, он ни разу не упомянул, что хотя бы помнит, что перед тем, как все это случилось, они со Славой, вроде бы, начали встречаться. Гнойный даже думал, что после комы у жида могли исчезнуть некоторые воспоминания, но врач был твердо уверен, что никаких проблем с памятью нет. Тогда Слава решил, что тот просто не хочет никаких отношений с «уебком со слова». Но тогда почему не прекратит все общение? Почему продолжает писать ему в час ночи короткое «приезжай», за которым через пару минут следом прилетает «пожалуйста»? Слава ответов не знал. Попробуй разбери, что в голове у этой лысой карлицы.       Сначала Слава, конечно, думал, что Мирону просто нужно время: он все-таки несколько месяцев в отключке был. Но время шло, а их общение не менялось. Они даже, блять, не поцеловались ни разу! А соблазн засосать этого придурка у Славы был. Вы хоть представляете, какого это — сидеть на светлой просторной кухне и спокойно пить чай, когда рядом с тобой сидит мужик, в которого ты влюблен хуеву тучу времени, с которым ты вроде как встречался, и который теперь вдруг решил делать вид, что между вами ничего не было. А еще эти ебанные губы! Смотреть на то, как Мирон подносит к ним чашку, как они становятся влажными из-за чая, как он потом облизывает их языком, как иногда закусывает, стараясь сдержать улыбку на очередную дурацкую шутку Славы, как он периодически поджимает их, размышляя над ответом на заданный вопрос… Это все чертова пытка. Личный ад Вячеслава Карелина с доставкой на дом. Получите — распишитесь.       Слава сглатывает и, завороженно глядя на Федорова, медленно поднимает руку к его лицу. Касается осторожно, словно боясь спугнуть, боясь уничтожить всю магию момента. Но Мирон не отходит, не отталкивает его, и сам не убирает руки с чужой талии, только чуть ведет головой и трется щекой о горячую ладонь Карелина. Так хорошо. Тепло и приятно. Все Славкины претензии и усталость разом отошли на второй план, остались только холодные ладони, сжимающие черную худи антихайп, и мягкая теплая кожа под пальцами. Взрывоопасная смесь из ощущений близости подбрасывает в голову разные импульсивные мысли, но Слава старается противиться им, ведь все еще кажется, что одно неверное движение, и Окси исчезнет, раствориться, растает, оставит Гнойного одного в этом лесу, в этой жизни, в этом мире.       Но Мирон — не какое-нибудь видение, он пропадать и не думает. Наоборот, активно доказывает Славке, что вот он, тут, живой и настоящий. Делает еще шаг и встает почти вплотную к Карелину. Утыкается Славе куда-то в ключицу и шумно втягивает в легкие воздух, смешанный с запахом славиного геля для душа. Ведет носом выше, к шее и линии челюсти. Гнойный готов прямо сейчас растаять, как мороженое в микроволновке, но на деле лишь продолжает стоять и судорожно втягивать носом воздух, которого в организме вдруг стало катастрофически мало. Дыхание то и дело сбивается, пульс как будто пустился танцевать лезгинку, но ощущение нереальности происходящего никуда не делось.       Карелин понял, что больше не в состоянии просто стоять и бездействовать, когда Федоров слегка прикусил мочку уха, легонько скользнув по ней языком, и оставил невесомый поцелуй где-то под челюстью. Славе хотелось впечатать Мирона в ближайшее дерево и, наконец, вдоволь насладиться его губами, шеей, ключицами, поцеловать каждый участок кожи, который ранее был для него недосягаемым. Но вместо этого он положил свою ладонь на чужую спину и широко провел вверх, до шеи. А второй обхватил Мирона за талию, резко притягивая еще ближе к себе, чтобы было больше контакта, больше прикосновений, больше ощущений. Хотелось поцеловать. Сначала издевательски медленно касаться пухлых губ своими, втягивать, прикусывать, обводить языком. Неспешно. Тягуче. Жарко. Вызывая своими действиями злое недовольное шипение в свой рот и полувздохи-полустоны, от которых кожа покрывается мурашками, а низ живота начинает приятно тянуть. А потом, наконец, углубить поцелуй, проникая в чужой жаркий рот языком, и чувствовать, как у Мирона крышу сносит просто к хуям, как он рвано подается вперед, перехватывает инициативу и сам начинает вылизывать славин рот, пока тот пытается хоть как-то отвечать, соответствуя заданному темпу. Через некоторое время рваных, быстрых, доводящих до исступления поцелуев, когда в легких не останется воздуха, Мирон непременно спустится поцелуями ниже, пройдется по шее, оттягивая и прикусывая кожу, после чего на ней точно останутся яркие отметины. А Карелин будет восхищенно смотреть на него и как губка впитывать все ощущения, неосознанно и хаотично водить руками по чужому телу и периодически срываться на короткое «Мир», смешивающееся со стоном удовольствия…       Но все это будет происходить только в славкином воображение, ведь в реальном мире реальный Федоров только весело усмехается, еще раз быстро прикусывает Карелина за ухо и сбрасывает его руки с себя, от чего Гнойный разочарованно вздыхает: а у него ведь почти встал. Когда Слава уже смиряется со своей судьбой и почти опускает руки на прежнее место, Окси вдруг хватает его горячую и все еще немного дрожащую ладонь и тянет за собой дальше в лес, быстро поднимая на небольшой холмик. — Давай, Славче, мы почти пришли! — все с тем же весельем в голосе, говорит он, и Слава не может не улыбнуться в ответ.       В тишине они идут еще минут пять, так и не расцепив руки. И в тот момент, когда Гнойный вдыхает в легкие побольше воздуха, чтобы опять закатить свою шарманку в стиле «ну и какого хуя мы тут ходим по лесу уже столько времени?», Мирон сам поворачивается и к нему и, улыбаясь, говорит: — Мы на месте.       Слава вскидывает брови и осматривает открывшуюся перед ним поляну. Недалеко от них с левой стороны стоит красивый двухэтажный домик, рядом с которым еще есть пару деревянных пристроев — сарай какой-нибудь и баня, думает Слава. Следом в глаза бросается большое синее пятно — озеро. «Заебись, конечно, там летом бы искупаться или зимой Ванька в прорубь кинуть, » — мысленно комментирует Карелин. А дальше было пусто. Ни намека на цивилизацию или вообще живых людей. Только поле, голубое небо с редкими серыми тучками, озеро, шум листвы, щебетание птичек и два пидораса, приехавшие поебаться — Слава на это надеялся — на природе. Не жизнь, а мечта. — Нравится? — осторожно спрашивает Мирон, до этого внимательно наблюдавший за реакцией Карелина. — Ага, — хрипло соглашается Гнойный и, откашлявшись, спрашивает. — Ну и че это за место? Нахуя ты меня сюда привез? Там где-то за домом огород есть? Картошку заставишь копать, хитрый еврей? — наигранно прищурившись, произность Слава, повернувшись к Окси. — Нет, — Мирон усмехается. — Но в следующем году можем посадить, если тебя прельщает активный физический труд, — шутит Окси, но через мгновение перестает улыбаться, чуть сильнее сжимает ладонь Гнойного и тоже разворачивается к нему. — Послушай, Слав, — серьезно начинает он и для убедительности даже сжимает и вторую руку Карелина. — У меня был очень сложный период в жизни, — Гнойный фыркает, перебивая его, за что получает от Мирона рассерженный взгляд и сразу затыкается. — Я боялся, что этот период никогда уже не закончится. Правда. Вот вроде в жизни все только начало налаживаться, Диз, Олимпийский, тур, и вдруг эта ебучая кома… а потом… потом просто пустота. Я очнулся, и ничего этого уже не было. Я умудрился проебать все, даже ничего не делая, — он грустно усмехается и опускает голову, сверля взглядом их сплетенные руки. — Но у меня остался ты, Слав. Ты всегда был рядом со мной, даже когда я этого не хотел, — Мирон снова усмехается, а Слава расплывается в улыбке, вспоминая, как жид пытался выгнать его из квартиры, потому что у того, кажется, началась истерика, но Славян фишку просек, не стал никуда съебывать и потом обнимал его почти всю ночь, пока Окси не успокоился и не уснул. — А я принимал твою поддержку как должное. Словно я тут центр вселенной, и только я могу что-то чувствовать, а то, что ты обо мне заботишься — само собой разумеющееся. Но это нихуя не так, Слав. Я только сейчас понял, что все это время клал хуй на твои чувства. А тебе ведь многое пришлось пережить. Я даже не представляю, как ты справился с этим, как вытерпел меня… в общем я хотел извиниться за то, что вел себя как мудак. И еще я должен сказать спасибо. За то, что ты все еще со мной. Только благодаря тебе я смог выбраться из всего этого пиздеца. Спасибо. И… Я тоже люблю тебя, Слав.       Мирон замолкает, но руки Гнойного не отпускает, продолжая смотреть тому в глаза, стараясь уловить все изменения настроения и понять реакцию на этот выброс откровений. Сам же Карелин пока стоит и тупит. То есть на него сразу свалилось столько мыслей и эмоций, что он не мог выбрать, на какой из них ему остановиться. Он хотел сказать, что Мирону не за что извиняться, ведь он вообще-то чуть не умер, и Карелин вполне понимает все его поведение. Еще он хотел сказать, что не за что его благодарить, ведь он просто не мог поступить иначе, зная, что Мирону там хреново. И вроде нужно сказать, что… господи, столько всего нужно сказать, а нужных слов как назло совершенно не было.       Слава понимает, что молчит уже непозволительно долго, поэтому выдыхает, словно собирается прыгнуть вниз с обрыва, и, неожиданно даже для себя, резко сокращает расстояние между собой и Мироном. Окси как будто только этого и ждал: отвечает на поцелуй почти сразу же, и Карелин губами чувствует, что жид улыбается. Поцелуй получается быстрым, но чувственным и таким желанным, что у Гнойного едва ноги не подкашиваются от желания продолжить уже где-нибудь на горизонтальной поверхности. — Мы справились, Мир, мы справились.

***

      Слава был счастлив. Впервые за долгое время по-настоящему счастлив. Он был в безлюдной глуши, где безумно красиво и безумно вдохновляюще. И если бы Мирон его не отвлекал, то Карелин точно написал бы текстов на пару альбомов вперед. Но Мирон отвлекал. Очень, блять, часто и надолго. Но не думайте, что Гнойный был против. Скорее даже наоборот. Он сидел и только и ждал подходящего момента, чтобы спровоцировать Федорова на какое-нибудь действие. В итоге, они могли несколько часов подряд валяться на слегка влажной траве, усыпанной опавшими желтыми листьями, и смотреть на затянутое серыми тучами небо или целоваться, пока редкие и слабенькие капли, подающие с неба, не перерастут в настоящий ливень, заставляя мужчин скрыться от непогоды в доме. Внутри они пытались вместе что-нибудь приготовить, потому что умирать от голода никто не хотел, и постоянно перекидывались шуточками и подколами. Затем они устраивались у горящего камина в гостиной и просто молчали, смотря на пляшущие языки пламени…       Гнойный проснулся ближе к обеду и сразу понял, что в постели он один, хотя был на сто процентов уверен, что, когда он засыпал, Мирон точно был рядом и обнимал его. «Вот ведь ахуевший еврей, уже свалил куда-то с утра пораньше. Надеюсь, пошел в лес ягоды на завтрак собирать, » — подумал Слава, и по лицу расплылась счастливая улыбка. Потому что так хорошо ему давно не было. Все было просто прекрасно. Чувствовалась какая-то легкость и абсолютное, безграничное счастье. Карелину впервые показалось, что все наконец-то наладится. Этот этап пройден. Они выбрались из этого дерьма вместе. Справились. Пережили…       От мыслей Славу отвлекает звук подъехавшего автомобиля. Гнойный нахмурился и, скрепя сердце, вылез из теплой и мягкой постельки, и подошел к окну, чтобы посмотреть, какого хуя там происходит. За окном Карелин увидел знакомую светло-серую машину. Эту тачку он видел чуть ли не каждый день под окнами их с Ванькой питерской квартирки. «Бля, Окси че тут решил семейный ужин устроить? Мог бы и предупредить, » — хмуро подумал Слава, понимая, что выходные наедине с Мироном обламываются. Из машины вылез сначала имперский пидор, чья рожа уже порядком заебала Карелина. Охра сделал несколько шагов в сторону дома, и Гнойный заметил, что двигается он как-то скованно и напряженно. Лицо у него тоже было очень серьезное, что вкупе с довольно милой внешностью смотрелось слегка комично. Следом за Евстигнеевым из машины вышел Фаллен, которого Слава действительно был рад видеть в этой глуши. Но тот факт, что выражение лица Светло полностью копировало выражение его имперского тезки, слегка напрягло Гнойного. Так, кажется, что-то случилось. И Карелин подумал, что Мирон вообще может не знать о приезде этих людей. Мало ли, может у них там на букинге проблемы, и Окси должен героически спасти их всех от краха. Гнойный почти заржал, представив Федорова в супергеройском трико, собравшимся спасть Букинг Машин от банкротства или чего-то такого.       Последней из машины выбралась Женя, и по ее лицу Карелин точно убедился, что произошло что-то страшное. Последний раз Слава видел Евгению такой собранной, серьезной и одновременно печальной, когда… Слава сглотнул. Ситуация перестала ему нравится совсем, а утреннюю беззаботность, как рукой сняло. Еще и Мирона рядом не было. Черт, надо пойти и узнать, что случилось.       Карелин быстро натягивает на себя штаны и футболку, выходит сначала из комнаты, а потом и из дома, встречая прибывших на улице. — Слав! Блять, ты все-таки тут! — радостно произносит Фаллен и быстро подходит ближе к крыльцу, где остановился Гнойный. — Ну да… это, прости, что я не сказал, куда уезжаю. Я сам-то никуда не собирался, просто Мирон вчера утром приехал и такой «ну все, пакуй штанишки, Славик, пора в путь», — коротко улыбнувшись, рассказал Карелин.       Слава заметил, как сразу же смутился Светло, и услышал, что Охра шумно и, кажется, разочарованно выдохнул. Только Муродшоева оставалась все такой же серьезной и бесконечно печальной, лишь на мгновение в ее взгляде промелькнуло что-то похожее на жалость. Теперь уже смутился Слава. — Ну и где же Мирон? — спросил Фаллен, заглядывая за спину друга, где осталась открытой дверь. — Я не знаю. Я проснулся-то десять минут назад, а его нет, может в лес ушел, третий микстейп писать, — пожал плечами Карелин. — А вы-то чего приперлись? Мы вас не звали. — Может, внутри поговорим? — подал голос Евстигнеев, слегка подталкивая Славу к входу в дом. — Ебать вы загадочные, конечно, — усмехнулся Слава и вошел обратно в дом.       Все расположились в гостиной, где всего лишь прошлым вечером Слава был чертовски счастлив с Мироном. — Слав, ответь честно, ты ведь перестал пить таблетки? — осторожно спросила Муродшоева с такой заботой в глазах, что у Карелина защемило сердце, но это не помешало ему нахмуриться и смутиться еще больше. — Ты че, мать, какие таблетки? Из нас двоих Окси вообще-то биполярник, с него испрашивай про таблетки, — Слава мало понимал, что вообще происходит, но разочарование, скользнувшее в глазах всех присутствующих, он опять заметил и еще больше ничего не понял. — Ой, нашла, что спросить! По нему и так ясно, что никакие таблетки он не пьет! — вдруг взвился Фаллен и встал с дивана, на котором сидел. — Если бы он их пил, такой хуйни бы не было. Слав, ну почему ты все никак не запомнишь, что таблетки тебе нужно пить, неужели тебе по кайфу все эти глюки ловить? — у Ваньки был такой голос, будто он разговаривает с умственно отсталым, и именно таким себя сейчас Карелин и чувствовал, ведь его мозг все еще отказывался понимать, что здесь вообще происходит. — Может, для начала все-таки объясните ему, о чем идет речь, — вмешался Рудбой, и первый раз Слава был искренне благодарен ему. — Посмотрите на него, он же совершенно не вдупляет ситуацию. — И как ты предлагаешь объяснить ТАКОЕ? — резко развернувшись к нему, спросил Фаллен, на что Евстигнеев закатил глаза. — Короче, Слав тут такое дело, на самом деле… — договорить Рудбою не дала вмешавшаяся Женя. — Ваня! Нельзя же так сразу рубить… нужно как-то помягче, ты хоть представляешь, что он будет чувствовать… — Блять, а ничего, что я все еще здесь? — недовольно пробурчал Слава. — Рудбой, ты там че-то сказать хотел — ебашь.       Женя с Ваней на секунду переглянулись, и по Муродшоевой было видно, что она все еще против, чтобы Евстигнеев что-то говорил, но тот только набрал в легкие побольше воздуха и развернулся к Карелину. — Слав, я понимаю, тебе сейчас будет тяжело… — Да говори уже, господи! — не выдержал Гнойный. — Мирон мертв, Слав, — очень серьезно сказал Рудбой, Женя за его спиной судорожно втянула воздух, а Светло наконец сел обратно на диван. — Очень остроумно. У вас, имперских, у всех чувство юмора, как у бревна? — хмуро спросил Карелин. — Это не шутка, ты же помнишь, он был в коме, а потом… — начала Муродшоева с этой блядской жалостью во взгляде. — А потом он очнулся, когда вы уже собрались его отключать, — уверенно вставил Слава. — Нет, его все-таки отключили, он не просыпался, — Карелин видел, как жалость в глазах девушки превращается в скорбь. — Слав, он умер почти год назад, его нет. — Но как же… Я ведь видел его, общался с ним, он же сам вчера привез меня в этот дом! Что вы несете? — Гнойного коробило от мысли, что его Мирон может быть мертв, точнее не может, он же здесь, он скоро вернется, и это ебланы поймут, что все с ним хорошо, он жив и здоров. — Ты «общаешься» с ним примерно раз в пару месяцев и приезжаешь сюда с такой же регулярностью, — спокойно произнес Рудбой. — Нет, я впервые в этом доме… я бы запомнил… но я понятия не имел, куда он везет меня…       Ситуация превращалась в какой-то бред, и Слава все больше хотел перестать в этом участвовать. Это же невозможно. Карелин ведь не мог сойти с ума. А Мирон не мог умереть. Не мог оставить его одного. Не мог. Мирон жив! — Мирон жив, — вяло озвучил он свои мысли. — Только в твоей голове, братишка, — в тон ему ответил Светло из другой части комнаты. — Но дом… я ведь правда раньше здесь не был… откуда я могу знать… — мысли в голове носились с огромной скоростью, из-за чего Гнойный никак не мог сформулировать мысль целиком, успевая вырывать лишь какие-то части фраз. — Был вообще-то. Когда мы похоронили его, мы приехали сюда, все вместе, чтобы простится… и теперь, когда ты в очередной раз забиваешь на таблетки, ты приезжаешь сюда, словно надеешься, — голос Жени дрогнул, Слава поднял на нее взгляд и успел заметить слезу, стекающую по бледной щеке, которую она сразу смахнула рукой. — Это бред! Вы сами-то верите в то, что говорите?! Мирон тут, он сам привез меня сюда, и скоро он должен вернуться, вы сами его увидите, — уверенно заявил Карелин, вставая со своего места, не в силах больше спокойно сидеть. — Перестань, Слав, — смотря куда-то вниз, попросил Рудбой. — Ты ведь сам все это знаешь. Знаешь, что Мирона тут нет и никогда не было. Знаешь, что мы говорим правду. Потому что ты все это от нас уже слышал и не раз. Нам приходится повторять все снова и снова, пока ты наконец не вспомнишь и не поедешь с нами домой, приняв все нужные лекарства.       Слава хмурился и молчал. То, что они говорили, было… похоже на правду, но ведь… — А как же эти полгода? Мы же общались. Я часто был у него, он писал мне, звонил. Я же не мог это выдумать, камон! — Мог, Славик, мог, — буркнул Фаллен. — Врач говорил, что в твоей ситуации возможна подмена воспоминаний. Ты перестаешь пить таблетки, и твой мозг генерирует, можно сказать, отдельный мир, где Мирон остался жив, где все хорошо, но это иллюзия, Слав. Это все не по-настоящему, — очень заботливым голосом объясняла Женя. — Не по-настоящему… — Не по-настоящему… — как завороженный повторил Слава.       Слишком странно. Неправильно. И больно. Не так все должно быть. Он должен был проснуться в объятьях Мирона и вместе с ним приготовить завтрак, потом пойти к озеру и опять целый день ничего не делать и много целоваться. Так должно быть. Они должны быть счастливы. Вместе. Он и Мирон. По-другому же просто невозможно. Слава один, блять, не справится. — Его нет, он… он правда умер, — то ли подтвердил, то ли спросил Слава, но все, находящиеся в комнате, кивнули. — Ох, блять, — Карелин сел обратно в кресло и зарылся руками в волосы. П и з д е ц Очень, сука, больно.       Сердце готово разорваться на части, потому что несправедливо, потому что хуево, потому что теперь вернулось осознание, вернулся мир, где Слава один, где Мирона нет уже целый год, где все просто отвратительно. И Слава в таком мире жить не хочет.       Он шумно втягивает воздух и сжимает кулаки до побелевших костяшек, чтобы беснующиеся внутри эмоции не вырвались наружу. — Где там ваши таблетки? — грустно усмехается. — Поехали домой, — обессиленно выдыхает, смиряясь с мыслью, что ему придется волочить свое существование в этом мире одному.

***

— Славик, просыпайся, солнце давно встало, а нам пора в путь, — еще сквозь сон слышит Карелин до боли знакомый голос и чувствует теплые ладони на своем плече. — Ммм, — стонет он и переворачивается на другой бок, встретившись глазами с веселым взглядом напротив. — Хочу отвести тебя в одно прекрасное и подходящее место, собирайся, — улыбается мужчина и проводит рукой по щеке Гнойного.       Слава тоже улыбается и резко захватывает его в свои объятья, зарываясь носом в изгиб шеи. — Я люблю тебя, Мирон, — шепчет он и улыбается, чувствуя чужую руку на своем затылке.