Парень сидит на твердой кушетке, где постельное белье не меняли чуть больше недели, и нормальный бы человек побрезговал туда садится. Он слегка качается из стороны в сторону, смотря на кремовую стену, как говорят, для успокоения, где штукатурка медленно рассыпается. Тут давно требуется ремонт, но российской власти плевать на своих граждан. Им похуй на состояние школ, поликлиник, больниц. Что уж говорить о психиатрических лечебницах? Там не то, что здание плохое, там персонал такой же гнилой. Никому по-настоящему нет дела до пациентов. Лишь процедуры и обследования по плану. И все. Наверное, из-за этого тут витает взаимная ненависть друг к другу.
В воздухе витает запах медикаментов. Но он настолько всем приелся, что через пару дней ты и не замечаешь. А ещё через несколько недель люди не замечают, как превращаются в таких клиниках в безэмоциональное тело. Развлечений практически нет. Есть максимум двадцать книг, которые все давно растаскали. Но даже если тебе попадается одна из них, то может не хватать страниц, они будут вырваны, либо в каком-то месте все настолько зачеркано, что из-за этой синей пасты невозможно различить слова. Вечера проходят в абсолютной тишине. Общение с друг другом тут мало кто поддерживает.
Рыжий изредка улыбается, продолжая шататься туда-сюда. Но улыбка не добродушная, а безумная. В глазах будто черти сверкают. Если бы такого человека увидели в общественном месте, то многие бы сторонились его, подозревая, что он что-то задумал. Но нет. В Кащенко давно не было никаких происшествий. Острых предметов ему не выдают, особо буйные ходят в смирительных рубашках, но если тебе удастся только начать с кем-то конфликт, то тебя обязательно поймают санитары. Заламают руки, прижмут к стене, вколят мощное обезболивающие и все. Добро пожаловать в карцер.
Тишину прерывает звон ключей и неприятный шум открывающийся двери., а далее недовольные маты сотрудника, который уже заебался тащить эту инвалидную коляску за собой. Много пациентов путается под ногами, да и он готова вот-вот обо что-то запнуться. Но без нее никак не обойдешься. Больной может ходить, у него не отнялись ноги, но тот может неожиданно свалиться с ног или идти настолько долго, параллельно хромая, что пройдет целая вечность, пока он доберется до кабинета. Поэтому лучше так, чем ходить за ним муравьиными шагами, контролируя каждое движение.
Работник подходит к больному и еле-еле поднимает его с кровати, усаживая на кресло. Парень был весом совсем не как пёрышко, несмотря на скудный рацион и плохой аппетит. Но стоит отдать должное, здесь он похудел минимум на шесть килограмм, но сидячий образ жизни так же даёт о себе знать.
Пациент даже не спрашивает куда на этот раз его везут, потому что запланированных процедур у него не было. Хотя, здесь легко потеряться во времени. Не во всех палатах есть часы, а из-за решёток на окнах плохо проникает солнечный свет. Говорят, что это для их защиты, чтобы не выпрыгнули из окна, либо не сбежали, но когда ты находишься в клетке, то в какой момент ты должен чувствовать себя в безопасности? Наверное, когда ещё не можешь лицезреть свое отражение в зеркале. Больной не видел себя год и стал потихоньку забывать собственную внешность. Веснушки, широкая переносица, голубые глаза, рыжеватые волосы. Раньше была очаровательно добрая улыбка и миленькие щёчки, но время в этом аду идёт, и эти два признака бесследно исчезли. В его воспоминаниях этого уже нет, осталась память только на фотографиях. Иногда он видит очень смутное отражение себя в воде, отблеске от компьютера, но это все не то. Приходится морщиться и щуриться, чтобы тебе удалось разглядеть хоть немного. Но в последнее время он перестал этим интересоваться. Стало безразлично на внешний вид. Как и на все здесь.
Пациента везут не спеша по узкому больничному коридору, где ходят такие же умалишенные, как он сам. Кто-то бормочет что-то себе под нос, другой носится по всему отделению, словно ребенок. Таких можно было бы приписать к особо буйным, но «это же дети», они ничего не сделают.
Изредка из палат был слышен смех или наоборот истошные крики. Новичков или молодых специалистов это всегда пугало. Некоторые не выдерживали и уходили через несколько недель, но самые стойкие оставались, становясь потом гнилыми безэмоциональными суками. Казалось бы, прямо как и их пациенты, но они находились на разных баррикадах добра и зла.
Рыжего провозят мимо лестницы, на которой установлены железные сетки. Тоже некая система обеспечения безопасности для неудачливых суицидников или псевдосуицидников. В основном с подобными синдромами тут лежали люди, никак к этому не относящиеся. Тупые подростки, привлекающие на себя внимание таким образом, которые теперь были готовы молиться, чтобы вернуться домой к маме и мягкому мишке в постельке. По их лицам читался страх и неуверенность в завтрашнем дне. Все они боялись, что благодаря таблеткам и самовнушению, скоро станут такими же и мечтали о скорейшей выписке.
Его завозят в один из кабинетов. Казалось бы, советские времена далеко позади, но, судя по обстановке, здесь ничего не поменялось с той эпохи. Деревянные стулья, огромные шкафы, старая люстра, на которой давно скапливается пыль. За столом сидят несколько мужчин, по совместительству они же являются врачами больного. Смотрят с недоверием, скептицизмом, вертя в руках шариковую ручку. Сзади них расположились две медсестры. Выглядели и вели себя довольно скромно, но были обучены, в случае чего, силой останавливать пациента, если тот предпримет какие-либо действия приносящие вред, и вкалывать им транквилизаторы.
— Как вас зовут? — один из врачей улыбается мерзкой, фальшивой улыбкой, наблюдая за пациентом, уставившимся в одну точку, кажется, совершенно не моргая.
— Меня? — парень поднимает голову, окидывая работника безумным взглядом.
— Вас, — мужчина кивает, стараясь сохранять улыбку. Рыжий ему неприятен, как и все в этой лечебнице, но свою работу нужно выполнять добросовестно.
— Да вы и так знаете, как меня зовут. А вот как вас зовут? Знаете? Я вот знаю, я про вас всех знаю все. Только никто больше не знает, никто-никто, я один, я!
Больной оглушительно смеется, откинувшись на спинку стула. Закрывает лицо руками на пару секунд, а потом убирает ладони. Смотрит.
Улыбается. Во взгляде читается что-то победное. Он на голову выше всех этих «санитаров леса».
Они все глупцы, жалкие глупцы. Дикие, ужасные. Они ничего не понимают. Ничего.
— Ну, а что вы знаете? — врач еле сохраняет добрую улыбку на своем лице. Иногда выражения умалишенных раздражают до со злости сжатых кулаков и глубокому частому дыханию. Хоть бы не сорваться.
— Все. Я вам подсказки даже оставлял, чтобы вы тоже поняли. Одна струна, вторая, шестая, шестерка. Вот знаете «Кукушку»? А я к ней аккорды подобрать могу, гитару принесите. Или нет, не надо гитары, я так. Что там? F, G… Или наоборот? Кстати, знаете Цоя? Так я с ним за руку здоровался, на одной сцене пел, мы вообще чуть ли не лучшими друзьями были.
— С Виктором Цоем? Да ну! И что же вы про него рассказать можете? Вы говорите, говорите, нам такая информация очень нужна, — доктор усмехается. Парня не жаль. Он бы и так, наверное, всю жизнь проебал.
— Такой хороший человек! Играли с ним на сцене одной, «Пачку сигарет» пели. Вообще мировой человек, так мне помог. Мы вот с Русланом…
— Подождите, с каким Русланом?
— А это же друг мой лучший. Кстати, а что он не заходит? Вы бы мне телефон дали, я бы позвонил ему. Или… Вот что! Дайте бумажку, дайте! Я вам номер Руслана напишу, вы поговорите, глядишь, сойдетесь…
— Вы же про Цоя говорили.
— Цоя? Какого Цоя? Не знаю я никакого Цоя. Хотите я вам про парнишу THE ANIMEBIT расскажу? Он такой хороший был, когда мы с ним общались. Добрый, веселый, шутил много.
— А как он выглядел? — врач, пытаясь параллельно поддерживать беседу с больным, подавал какие-то знаки одной из медсестер.
— Рыжий, с веснушками. Он еще челку назад зачесывал и вообще…
— Он про себя, — тихо говорит молодая работница, — Это его сценический псевдоним. Должен был быть, если бы не…
— И вообще очень талантливый парень. Музыку сам писал. Вы когда-нибудь пробовали сочинять? Шаги, круги, центральные точки — это все одно целое. Нужно лишь присмотреться. Не зря же мы все геометрию учили с утра до вечера.
Пациент говорит быстро, иногда не совсем четко и разборчиво, от чего некоторые фразы пролетают мимо ушей. Его пробивает на короткие смешки. Складывается впечатление, что парень не болен, а стебется тут над всем персоналом, чтобы разбудить агрессию, негодование, но для него все ранее сказанное так же правильно, как «2+2=4».
— Перед нами сидит один из наших пациентов, Данила Кашин. Двадцать один год. Диагноз — шизофрения. Парафренный синдром. Симптоматика началась относительно недавно, более полугода назад, после многочисленной смерти друзей в авиакатастрофе. Ведёт себя тихо, не буйно. Но здесь мы слышим острый бред. Также у больного появляются галлюцинации, проблемы с координацией и походкой. Явных улучшений нет.
Врач говорил это на камеру, не волнуясь о присутствии своего пациента рядом. Выполнял поручение вышестоящего начальства, полагая, что Кашин настолько далеки от реальности и не будет воспринимать его слова серьёзно. Возможно, тот даже и не услышит. Камера выключается. Лицо мужчины приобретает менее счастливый вид, улыбка сползает с лица. Больше не нужно играть дружелюбие.
— Друзья? Друзья — это отлично. У меня полно друзей. Правда, разъехались кто куда. Юпитер, Венера, Сатурн. Думаю, к ним съездить, но самолёты так далеко и высоко не летают. Один лишь парень…
— Все. Увозите его обратно в палату. Мы получили для записи все, что нужно.
Врач презрительно фыркнул и махнул рукой работнику, чтобы тот не медлил. Не при камере маски срываются, и все становится на свои места. Между больными и докторами нет взаимопонимания и сочувствуя. Лишь взаимная выгода, да и то не факт. Конечно, были два, от силы три человека из медицинского персонала, которые действительно заботились, но здесь работать им чисто психологически плохо. Поэтому, чаще всего, они уходят в более спокойные заведения спустя несколько месяцев.
Взяв поручни коляски, парень повез Даню обратно в палату, где тот с «большой радостью» будет ожидать процедур и обследований. К сожалению, из российской психушки мало кто выходит. Больше остаются безвольными куклами. А если уж такое выходит, то нет мотивации жить дальше, ибо тебя не примут никогда на нормальную работу, не выдадут водительские права, несмотря на выздоровление, не выдадут кредит. Выживай, как хочешь. Сходи из-за этого с ума и вновь попадай в Кащенко.
Рыжий оглядывает пациентов, проходящих мимо него. Он не чувствует к ним жалости, потому что иногда и не понимает, где находится. Видит в этих людях коллег и знакомых, которые решили перекантоваться в одном месте. Свет в одном из коридоров чуть помигивает. Всем слишком влом менять лампы. Вот когда они полностью перегорят, то, возможно, кому-то не станет так похуй. Кашин прикрывает глаза от резкого мигания и в этот момент переносится в совершенно другую Вселенную. Это настоящий для него мир, где психиатрическая лечебница — это просто кошмарный сон.
Даня едет в такси, листая новостную ленту в телефоне. Ему «безумно интересно» знать, что там произошло у его старых одноклассников, от которых слишком лень отписываться. Ему совершенно не интересно, кто там расстался, помирился, сошёлся. Радуют лишь редко появляющиеся мемы, да и то не все вызывают даже улыбку. Музыку слушать не хочется. Песни, красующиеся у тебя на первых местах в плейлисте, уже успели заебать за недолгое время, а старыми не хочется вызывать чувство ностальгии.
«Я освободился. Со всеми знакомыми переобщался. Могу ближе к десяти подъехать. Пойдет?»
Кашин слегка улыбается, радуясь приезду своего башкира. Они не виделись месяц. Последняя встреча в туре, в Казани, в родном городе рыжего, где обычные прогулки по двору казались более тёплыми и родными. Данил признает, что с большой радостью сбежал из Казани, но в этом был виноват не город, а люди и ряд событий.
Поэтому иногда хочется туда вернуться, но исключительно на короткий срок. Мать выебет мозги и ещё старые друзья захотят увидеться.
Каждая их встреча это что-то большее для Дани. После нее появляется мотивация что-то делать, снимать клипы, видео, продвигать свой лейбл. Наверное, от одной только улыбки Кашин напишет текст очередного хита. Но они никогда не обговаривали, что происходит между ними. Алишер как-то игнорировал, съезжал с темы, начиная глупо шутить. А те моменты на лице рыжего появлялась кривая улыбка. Потому что было смешно, знаете, задевает, когда человек не может ответить тебе на один и тот же вопрос несколько месяцев подряд. Особенно на важный для тебя.
— Приехали, — оповещает таксист, поворачивая голову в сторону парня.
Данил расплачивается и выходит из машины. Резкое свечение фонаря слегка ослепляет и приходится щурится на несколько секунд, пока достаешь ключи. Проходя в квартиру, парень первым делом заходит на кухню. Не для того, чтобы поесть, выпить кофе. Здесь было спокойнее, ничего не мешало, от этого и думать было в разы легче, ни на что не отвлекаясь. К примеру, про прошедший Видфест. Как показалось Дане, в этом году было спокойнее, чем раньше. Не выступали всякие Фейсы, а паблик ВПШ не настолько обсирал данное событие. Хотя бы это радует. А ещё до улыбки на лице радует, что его вместе с Алишером позвали сниматься в «Кажется, нащупал». Довольно популярное шоу было в том году. А тут ещё и правила поменялись. Теперь неизвестный объект определяют сразу двое. Вместе пугаются этой неизвестной хуйни, вместе пытаются разгадать наебывают ли их с удивлёнными возгласами, когда открывается коробка. Это были очередные съёмки, но из-за чувства страха и паники, подобные воспоминания долго не вылетают из головы.
День прошел на удивление отлично, но улыбка кривится, стоит лишь вспомнить прошлое не только в самом хорошем ключе. Если человек, который не загоняет себя сам в депрессию, представляет человека, то наверняка вспомнит с ним лишь только хорошие вещи. Зачем самого себя забивать в уголок разочарований и уныния? Ну, а если уж тишина в собственной квартире способствует этому, то здесь уже ничего не поделаешь. Настроение падает. Кашин уже не рад, как маленькая фанатичная девочка, что сам Алишер Моргенштерн заявится в его жилище. Он колеблется. Смотрит на часы. Уже без пяти десять. Поможет ли короткий звонок? Где рыжий, как бывалый пиздабол, расскажет, как серьезно простудился на фестивале и никого сейчас не хочет видеть.
Звонок в дверь. Разочарованный выдох. Не успел. Внутри загорается маленький огонек надежды, что сегодня все пройдет иначе. Не так по-скотски, как было раньше.
Кашин открывает дверь, даже не улыбаясь. Без улыбки он выглядит ещё более уставшим. Большие синяки под глазами, покрасневшие глаза, взъерошенные волосы, а в глазах отсутствует тот драйв, который читался на фестивале. Аудитория всегда заряжается позитивными эмоциями. Ты словно находишься в прострации и забываешь обо всей негативной хуйне в своей жизни. Даня всегда говорил, что уважает своих подписчиков, а не любит, но такие эмоции ему мало кто приносил за всю его жизнь.
— При…
Рыжий не успевает договорить банальное приветствие, как на него моментально набрасываются. Алишер без лишней романтики впивается в чужие губы. По-другому это нельзя было назвать, ибо все произошло слишком резко, нагло и противно для другого. По ушам бьёт громкий хлопок входной двери, которую попутно закрывали ногой. Моргенштерн дышал глубоко, часто, словно был возбужден до этого. Вот и думай: настолько он хотел бедного Данечку, что по пути себе все нафантазировал, развлекался до этого с кем-то другим или в очередной раз принял «за компанию» с кем-то наркотики. Ведь за компанию не так зашкварно. «Блять, наркоманы — это те, кто в одиночестве думают, где дозу найти или к кому прийти невзначай за ней. Я такой хуйней не занимаюсь.»
Поцелуи переходят на шею. Руки бесцеремонно начинают вторгаться в личное пространство, пытаясь задрать черную толстовку хотя бы до грудной клетки, потому что выше это сделать физически невозможно. Данил практически обездвижен из-за массивной башкирской туши.
— Какого хуя?! Я тебе не дешёвая проститутка с казанской трассы! Меня нельзя трахнуть, когда тебе захочется!
Кашин, что есть силы, отталкивает Алишера от себя, наконец-то вырываясь из плена, сразу отходя в сторону от стены. Мало ли, ещё раз захочет прижать.
— По-моему ты должен радоваться, что я приехал.
Башкир нагло усмехается, вытирая губы об джинсовку. Чувствует, что Даня только его и никуда больше не денется. Уверен в этом. На все сто процентов.
— Да если бы не этот фестиваль, ты бы даже пальцем не пошевелил, чтобы приехать в Питер. Лучше ещё раз съезди в Париж, не сказав мне ни слова. Хотя, ты мне и так нихуя не говоришь. Мне нужен человек, который будет приезжать ко мне только чтобы потрахаться. Хочешь попрактиковать анальный секс? Пожалуйста, думаю, некоторые фанатки тебе не откажут.
— А если мне нужны лишь рыжеволосые парни из Казани, пишущие годное музло? Думаешь, таких легко откопать?
— Если постараться, то можно. Буду за тебя искренне рад, если получится. А если будут без возражений слушать твои жалобы на жизнь, боясь открыть рот, то это просто бинго.
Данил огрызается, смотрит на Алишера уж точно не влюблёнными глазами. Да и зачем смотреть на человека влюбленными глазами, если он без чувств, как манекен. Нет, это не ненависть, но когда резко все наваливается, то раздражает каждая мелочь. Хотя…какая тут была мелочь?
— Да если бы не я, ты бы спился нахуй. «Алишер, приедь. Алишер, мне плохо. Алишер, блять, мне кажется, что я сейчас заблюю все комнату». Тебе это ничего не напоминает? Ходячий биполярный нытик, не умеющий держать себя в руках.
От подобного заявления все внутри Кашина прерывается. Он стерпит любое оскорбление. Не зря же он медийная личность. Но доебы по поводу психического заболевания — это край. Этот дурак думал, что башкир помогает ему искренне побороться в пагубной привычкой, но, видимо, все было не так.
— Все. Довольно. Довольно! — голос срывается на крик. Для динамичности можно было бы разбить рядом стакан. Тогда было бы максимально драматично. Глаза растерянно бегают из стороны в сторону. Хочется показаться независимым, но происходит ещё более нелепо, чем планировалось. Чёртовы чувства. — Эти времена прошли давно. С тех пор ты и пальцем не пошевелил, чтобы чем-то мне помочь. Может, только членом. Поэтому с меня довольно. Пошел вон.
Моргенштерн вновь самодовольно ухмыляется, словно и добивался такой реакции. Он театрально пожимает плечами и покидает квартиру, напоследок громко хлопнув дверью. Настолько громко, что у Дани зазвенело в ушах.
Пациента грубо поднимают с инвалидного кресла, перекладывая на кушетку. Работник вновь кидает в его сторону что-то матерное и уходит вон, думая про себя, что если останется с этими ебнутыми на лишних пару минут, то неприменно превратится в психа.
На соседней койке сидел парень, забившийся в самый угол, загадочно улыбаясь. Дреды практически расплелись, а над бровью красовалась татуировка. Рыжий не мог понять почему видит что-то плохое в значении этих цифр из-за таблеток. Лекарства медленно всех их превращали в безвольных и слабохарактерных существ. Именно существ, потому что это не жизнь.
— Меня тоже допрашивали. Думаю, они хотят продать наши души дьяволу.
Его образ казался до жути знакомым.
