Путь

В первый раз он встречает Ньютона в большом грузовом лифте, когда тот, поправляя закатанные рукава рубашки, поворачивается в его сторону. — Вы доктор Готтлиб, не так ли? — спрашивает бодрым голосом, и на веснушчатом лице появляется совершенно раздражающая приветливая улыбка. — Верно, — отвечает Германн сухо, и его лицо остаётся таким же безэмоциональным. — Вот и замечательно! — радостно заключает мужчина, будто не замечая дотошной официальности, сочащейся из всех щелей тщедушного тела, закутанного в серый твид. — Мне сказали, мы будем работать вместе. Я Ньютон Гейзлер. Напряжённая, словно пружина, рука рывком подскакивает в сторону Готтлиба, а невыносимая улыбка становится еще шире, хотя, казалось бы, куда уж. — Но можно просто Ньют, — заканчивает он, как-то очень по-детски сморщив нос, и очки в черной оправе немного подпрыгивают. Это вполне может показаться забавным, но нет. Еще несколько секунд Германн в нерешительности смотрит на протянутую руку, с циничным осуждением скользит взглядом по пестрым картинкам, навсегда въевшимся глубоко под кожу, и, в конце концов, вкладывает пальцы в раскрытую, чуть шершавую ладонь. Ньютон энергично потрясает ей по воздуху в дружеском жесте, словно специально не обращая внимания на то, как напрягается Готтлиб и насколько поспешно отнимает ладонь в конце рукопожатия. На чужом запястье кожаная фенечка и браслет из круглых бусин, на мизинце — бессмысленный серебряный перстень. «Мальчишка» — с презрением заключает Германн, едва удерживаясь от того, чтобы не закатить глаза. — Очень приятно, доктор Гейзлер, — произносит он вслух, кивая. И повисает неловкое молчание. Германну сказать больше нечего, да и нужно ли говорить? Обмен фамилиями — самый банальный и безвредный способ знакомства, которого для начала хватит с головой. И даже здесь его новоявленный коллега умудрился перейти границу. За ту оставшуюся минуту, пока лифт с гудением и металлическим постукиванием доезжает до нужного этажа, Ньютон успевает заложить ладони в карманы брюк, немного покачаться на пятках, потом снять очки, протереть краешком рубашки, надеть обратно и снова засунуть руки в карманы. Готтлиб поражается его невозможной суетливости. Как только они смогут сработаться? Когда тяжелая дверь отодвигается в сторону, и несколько рабочих выкатывают из соседнего лифта большую меловую доску на колесиках, Ньютон негромко присвистывает, хмурится и оборачивается на звук цокающей трости. — Вы математик? — всё-таки, его голос звучит слишком бодро. — Совершенно верно, — отвечает Германн, не глядя в его сторону. — Здорово! А я доктор-биолог, — представляется Гейзлер, и в его тоне звучит странная, будто ребяческая, гордость. «Этого только не хватало!», — мысленно стонет мужчина. — «И без того суетливый какой, так еще и практик» — но всё же с безупречно скрываемым раздражением произносит: — Да, я уже понял. Карие глаза с затаенной в глубине досадой провожают большие, нет, огромные колбы с какими-то непонятными субстанциями, плавающими в желтой слизи (по-другому и не скажешь), и несколько ящиков, очевидно, с инструментами и приборами. Германн невольно сравнивает эту артиллерию устрашающего снаряжения со своей-то меловой доской да небольшим портфелем с бумагами, (компьютеры им обоим предоставили на месте), и вдруг чувствует себя до смешного нелепо. То есть, нелепо он чувствует Ньютона, конечно. Но это профессия, ничего не поделаешь. Две профессии, математика и биология, совместить которые невозможно. И на что только надеялся Пентекост, сокращая весь научный отдел до двух человек, прежде и не пересекавшихся толком, более того, в одной лаборатории? Видимо, на преждевременный Апокалипсис. И лишь закончив этот унылый ряд умозаключений, Германн замечает, что, пока они медленно идут по коридору, Ньютон не прекращает говорить. «Он вообще хоть когда-нибудь молчит?» Германн делает над собой усилие, включает слух, и, наконец, улавливает тараторную реплику где-то в её середине: — …изучаю их органы, ткани, кровь, всё, что остается после сражений. Правда, большая часть материала сразу отмирает в Земном климате, но эти штуки ведь огромные, как небоскреб! А их анатомия — это просто что-то невообразимое! «Органы? Он в них что, прямо в лаборатории копается?» — к счастью, или к сожалению, выработанное за столько лет самообладание не позволяет мыслям воплотиться в возмущенный возглас. Германн только плотнее сжимает тонкие губы и упрямо шагает по коридору, слегка припадая на больную ногу. Ньютон в который раз косится на его трость. Удивительно, но у него всё же хватает тактичности не задавать лишних вопросов, хотя для таких, как он, бороться с любопытством дело, должно быть, не из приятных. Когда они оба переступают порог лаборатории, Ньют чуть раньше от нетерпения, а Германн терпеливо за ним, взгляды каждого меняются. И даже сейчас, смотря на одно и то же помещение, эмоции оба проявляют разительно разные. Глаза Германна выражают не более, чем деловой интерес и расчет. Вроде: «Если разделить зал на две части, они выйдут достаточно просторными. Вон там можно поставить доску и лестницу, ближе к середине — трехмерный моделятор», и так далее. Он даже не говорит ничего вслух. А вот Ньют, не сдерживаясь, приоткрывает рот и тихо вздыхает: — Вот это да. Она же просто… Просто огромная! И столько в его глазах неподдельного, глупого восторга, совсем, как у ребенка, которому только что вручили дорогую приставку или вертолет на радиоуправлении, что Готтлибу становится тошно. Он ковыляет к отведенному ему им же самим краю зала и ставит портфель на офисный стул, а потом незаметно, как будто ему вовсе не интересно, что, в сущности, правда, косится в сторону доктора с неким подобием жалости и снисходжения. Все маленькие баночки с реагентами Ньютону предстоит расставить по шкафам, приборы разместить на столах, подключить и соединить с компьютерами. Потом растащить тяжеленные колбы с жёлтой слизью по углам и выполнить план работы на сегодня. От одного мысли о масштабе всей задачи голова идет кругом даже у Германна, и помогать он уж точно не собирается. Ему-то что, у него свои дела: раскрыть доску, разложить бумаги, заполнить отчеты, занести некоторые данные в компьютер. Ах да! И самое главное — разделить лабораторию. Германн достает из портфеля моток ярко-желтой изоленты, любовно поглаживая пальцем и нащупывая кончик, взглядом математика измеряет пол, подходит к дальней стене и крепко приклеивает конец. Самым краем глаза заметив какое-то движение, Ньют оборачивается, (привлечь его внимание до смешного просто), и с недоумение наклоняет голову. — А это зачем, позвольте узнать? — он тычет пальцем в воздух, будто пытаясь указать на уже появившуюся желтую полосу. Германн со вздохом распрямляется уже у совсем другой стены, приглаживает носком ботинка оторванный краешек ленты и говорит, не оборачиваясь: — Я, знаете ли, привык работать в одиночестве, или хотя бы в среде людей со схожей профессией, а так как передвижных стен у нас здесь, увы, не имеется — вот, — и он снова проводит подошвой по ленте. — Надеюсь, вы не против? Вопрос задан исключительно из вежливости, а вариант отказа даже не учитывается. Смущенный Ньютон мнется на месте какое-то время, но потом, будто опомнившись, поспешно кивает. — Конечно, без проблем. Если вам так будет удобнее, то пожалуйста, — он дружелюбно пожимает плечами в подтверждение своих слов, и его темные брови странно складываются домиком, а потом вдруг улыбается. — Знаете, так даже лучше. Яркий желтый цвет. А то тут скучновато как-то. Это вполне может показаться забавным, но нет.

***

Проходит время — четыре долгих месяца совместного уживания. Но Германн всё никак не может привыкнуть к поведению своего, (слово произносится с трудом и почти тошнотворно нехотя), коллеги. Чуть ли не каждый день Ньютон бессовестно лезет на его половину, и ему приходится сначала вежливо, а потом и рыками прогонять его обратно. Германн ненавидит все Ньютоновские повадки, которые так глупы и безобразны сами по себе, что уже просто безотчетно приводят его в бешенство. Ньют пьет кофе, а бумажные стаканчики систематически складирует по всем углам и горизонтальным поверхностя, какие только есть в лаборатории. На его столе как будто прогремел взрыв — разбросаны бумаги, папки, ручки, цветные карандаши, несколько книг, плеер, инструменты, пластиковые фигурки, перчатки, кубик Рубика, салфетки, клей и вообще всё, что только можно вообразить. — Всё так и должно быть, — говорит он, поселяя на стол очередную безделушку. — Это творческий беспорядок. Довольно романтично, не находишь? Германн закатывает глаза. Удивительно, что среди всего этого хлама до сих пор не обнаружилось с поличным ни одного ошметка инопланетной плоти, а то он бы без зазрения совести звал бы стол отдельной экосистемой. Ньютон громко ходит, громко говорит, громко смеется. Постоянно бубнит себе под нос во время работы — с образцами разговаривает, что-ли — складывает из старых форм и отчетов бумажные самолетики и еще постоянно таскает из чужого ящика мел, зачем, выяснить до сих пор не удалось. А один раз он заявился на рабочее место в островерхой шапочке из газеты и с ярко-зеленым йо-йо. Германн тогда едва удержался, чтобы в порыве ярости не запустить в него чем-нибудь тяжелым. Вместо этого он быстро отвернулся к доске, прикусил губу и настойчиво заскрипел мелом, сетуя и внушая себе, будто этот мерзкий звук его успокаивает. В общем-то, он уже давно ничего не говорит. Лишь косится недобро и отшвыривает тростью обрубки склизких щупалец со своей половины. А Ньют смеется. — Снова бесишься, Германн? — Заткнись и работай, — шипит математик, сильнее давя на мел. — Откуда такая хмурость, друг мой? — он весело сверкает глазами. — Акуна матата, помнишь? Easy going! — У меня нет времени на эту чепуху. — Ладно, — Ньют пожимает плечами и снова утыкается в блокнот. Он почти никогда не сердится в ответ, не лезет в спор и соглашается со всем с такой легкостью и простодушием, что можно позавидовать. На груди рядом с новым кулоном болтается левый наушник, он шевелит губами, повторяя слова, которые слышит из правого, и пританцовывает на стуле. И, к еще большей своей досаде, Германн, как ни пытается, не может понять, за что так слепо Ньюта ненавидит. За его мусор на своей половине пола? За один наушник и зеленое йо-йо? За шапку из газеты, бумажные самолетики, стаканчики из-под кофе, пластиковые фигурки Кайдзю, бардак на столе? Ему-то какое до этого дело? Доктор Гейзлер в свои тридцать четыре всего-навсего остался ребенком. Умудрился сохранить то, что многие теряют уже после двадцати — наивность и раздражающий интерес ко всему новому и веселому. Глупый мальчишка с заразительным смехом и крохотным шрамом на лбу невольно украшает скучный взрослый мир вокруг себя, мозоля глаза всем циникам-ворчунам. И его, Германна, именно такого ворчуна и циника, тоже украшает, как елку на Рождество. Вот только Германн, хоть и такой же колючий, но уж точно не елка. Он, скорее, осеннее деревце с высохшими, скрутившимися листочками, в старомодном пиджаке и с мелом в корягах-пальцах. И звездой на макушке в виде цепкого, заинтересованного, смелого взгляда зеленых глаз из-под очков. «Easy going» — фыркает про себя Готтлиб. — «Придурок». Ньютон носит придурошные ботинки, придурошные потертые брюки, придурошную подкатанную рубашку и самый придурошный из всего этого комплекта тонкий галстук, даже не затянутый до конца. Без очков ему хуже, чем в очках, но и эти «хипстерские» очки в черной оправе ничего хорошего в себе не несут. И прическа… Ну что это за прическа! Это вообще можно прической-то назвать? А татуировки? Как только можно было полностью забить руки этим уродством? Конечно, нет худа без добра, и Ньютон тоже не так уж окончательно плох, как решил себе Германн. Он ответственен и пунктуален во всем, что касается работы: вовремя приходит в лабораторию, без опозданий сдает отчеты и качественно выполняет рабочий план срок в срок. Он страшно умен, нестандартно подходит к задачам, всё с той же своей убийственной, буйной фантазией. Он внимателен к деталям, работает быстро и продуктивно. Он всегда стремится узнать больше, и это его ненасытное любопытство, рано или поздно, сведет его в могилу. Он чертовски сообразителен и обаятелен, как человек, и может легко расположить к себе любого. Ну, почти. Ему не надо повторять по несколько раз, он скорее сделает наперед, а в свободное время возложит ноги на стол и будет уплетать подтаявший рожок из буфета. В нем безвраждебно сосуществуют две полярные личности — взрослая и ребяческая. Будучи весьма серьезным ученым, заслуживающим уважения, он ведет себя беззаботно и даже инфантильно. Акуна матата, друг мой. Easy going. Это не мешает Ньюту хорошо работать, наоборот, доставляет такую несказанную радость, такое большое удовольствие от работы, что он почти задыхается в порывах счастья и гордости за себя каждый раз, когда из его безумных идей что-то получается. Бывает это, к слову, не так уж часто. И Германн не может понять, за что он так жестоко ненавидит эти милые, как с шуточной лаской называет их Тэндо, привычки, что прямо убить иногда готов. Да, Ньютон — шумный, суетливый, нервирующий каждой крохотной складкой на одежде — не подходит ни под пятнадцатилетнего подростка, ни под гения, спасающего мир. И у Германна вряд ли когда-либо получится достаточно точно это нечто воплотить в слова. Но одно можно сказать точно: Ньютон Гейзлер копается в останках Кайдзю с таким азартом и интересом в глазах, будто складывает из лего дорогую модель самолета. И это, пожалуй, единственное, в чем они с Германном схожи. Если только облачить нездоровое любопытство и некий фанатизм в более приличную форму самоотверженности и страстной любови к работе. Да. В этом они, безусловно, схожи. Наверное.

***

— Придержите двери, пожалуйста! Ньют забегает в лифт, на ходу стряхивая и закрывая широкий черный зонт, с которого ручьем льется вода. — Спасибо, — благодарит за них обоих вошедший секундой позже Германн. Он приставляет трость к какому-то ящику и сбрасывает капюшон, стараясь не обращать внимания на разразившийся, едва они зашли, задорный щебет, успевший засесть глубоко в печенках за три проработанных вместе года. — Зовите меня просто Ньют, хорошо? Только мама называет меня доктором! И Германну вдруг становится до смешного стыдно за своего, (слово произносится уже не с таким большим усилием, но всё равно неприятно царапает глотку), коллегу. Глупые шутки. И какая еще мама? Даже он, Германн, живущий принципом никогда не лезть в чужую жизнь, прекрасно знает, что матери у Ньютона нет с самого рождения. И, как бы холодно это не звучало, ему всё равно. — Германн! Что ты молчишь? — через плечо обращается к нему Ньют, стягивая с себя почти негреющую кожаную куртку. — Это ведь живые люди. Может, поздороваешься? И вот, опять. Сколько раз он просил, а всё без толку! — Не называй меня по имени при посторонних, — шипит математик, устрашающе сверкая глазами. — Ах да-да. Само собой, прости, забыл, — отмахивается Ньютон беззлобно. — У меня за плечами десять лет… — начинает заводиться Германн. — Десять лет! — …революционных исследований, — цедит он сквозь зубы каждое слово. — Понимаешь ты, нет? — Ладно, ладно, всё! — зло обрывает Ньют начавшийся было спор. В голосе вопреки постоянной жизнерадостности слышен грубый обиженный тон, дающий понять, что заскоки, как он их сам называет, напарника его порядком достали. Тоже. — Как скажешь, — добавляет он уже тише, примирительно отворачиваясь. Германн не может сдержать вздоха и укоризненного взгляда в затылок. Сколько поездок в этом громыхающем лифте назад всё началось? Считать время не в днях, а в поездках, знак не из добрых. И как его только угораздило вляпаться в этот кошмар? Или в приключение. Это уже как посмотреть. Высокий мужчина в куртке спрашивает о чем-то, указывая на мозолящие глаза яркие татуировки — изображения скалящихся морд Кайдзю, в бесконечных схватках с которыми люди толпами гибнут на протяжении шести долгих лет. А он их, видите ли, изучает. Каким-то образом Готтлиб умудряется пропустить вопрос и последующие реплики мимо ушей, хотя стоит не дальше Ньютона, и слышит только деловитое и восхищенное: — Две с половиной тысячи тонн крутизны! В холодном сыром воздухе повисает неловкое молчание. На Ньюта уставляются три пары изумленных глаз — Мако, парня и маршала. Германн прикусывает язык, будто сам ляпнул какую-то оскорбительную чушь. «Какой же идиот! И за что мне всё это!» — мысленно стонет он, едва не хлопнув себя по лбу. Но, благодаря годовой выдержке, снаружи всё тихо. На остром лице не меняется ни один мускул, только осудительное выражение становится жестче, хотя, казалось бы, куда уж. С какой стати он должен чувствовать стыд, Германн понять до сих пор не может, но это происходит каждый раз, когда Ньют ляпнет какую-то ересь. А тот лишь без смущения поднимает брови, открыто смотрит прямо глаза высокого мужчины и добавляет, как ни в чем не бывало: — Ну, или ужаса. Кому как удобнее. И Германн не выдерживает. — Простите его, пожалуйста. Он не всегда понимает, что говорит. Фанат Кайдзю, он их обожает. — Заткнись, Германн, — Ньют вдруг непривычно жестко тычет именем ему в лицо. — Я их вовсе не обожаю, а изучаю, понятно? Это сказано с такой твердой уверенностью и без доли хвастовства, при чем оба понимают, что всё — абсолютная неправда. Хочется добавить еще что-нибудь едкое, отомстить, опозорить, раз представилась такая возможность, но Германн молчит. Молчит, потому что зеленые глаза за стеклами очков действительно серьезны и даже строги. Похоже, ему и так уже удалось задеть Ньюта за живое. Снова. В последнее время такое случается всё чаще. Ведь Ньют, ей Богу, как открытая книга! Его безумно легко прочесть и надорвать в самом болезненном месте — у переплета. И эта неосторожная, губительная, иррациональная доверчивость к окружающему миру с недавнего времени постепенно заставляет Германна проникнуться к нему какой-никакой… симпатией? Он упрямо отрицает это, как креационист саму возможность эволюции. Но из глубины души никуда не деть понимание, что Ньютон как-то умудряется с каждым разом оставлять след всё глубже, задевая его юркими фразами и заставляя думать о себе в самые неподходящие моменты. Германн уверяет себя, что это всё ерунда, бред, переутомление. Но лишь до определенного момента, который заставляет его ворчливый внутренний голос замолчать и покорно дать мозгу возможность переосмыслить многое. И, возможно, даже назвать Ньютона… героем, что ли.

***

Германн находит его на полу лаборатории, привалившимся к какой-то тумбе с дрифт-обручем на голове. Железные лапки обхватили голову, точно щупальца, красные лампочки угрожающие пульсируют. Его трясет от напряжения, как в лихорадке или под сильным разрядом тока, глаза плотно закрыты, губы беззвучно шевелятся — это больше всего похоже на какой-то демонический, болезненный транс. Сомневаться не приходится, прослеживать путь шнура, подключенного к колбе со вспомогательным мозгом Кайдзю, тоже. Германн выкрикивает какое-то ругательство на немецком, подбегает к Ньютону и одним движением срывает обруч, отбрасывая его в сторону, слово ядовитую змею. И в ту же секунду Ньют будто из-под воды выныривает — громко втягивает воздух и распахивает ошалелые глаза, в шоке озираясь по сторонам. Сейчас он до невозможного напоминает мальчишку, поглощенного ночным кошмаром так глубоко, что теряется связь даже с собственным телом, и не выходит даже закричать, чтобы позвать на помощь, а лишь беззвучно всхлипывать, глотая слёзы. Германн наклоняется ближе, теребя своего, (слово поддаётся удивительно легко, словно узел на шелковой ленточке), коллегу по плечу, и встревожено заглядывает в глаза. — Ньютон, посмотри на меня. Ньют несколько раз зажмуривается — мир вокруг размытый и не чёткий без очков, плывёт, точно водоросли на морских волнах. Он зло мотает головой, силясь прогнать дурноту, и всё-таки фокусируется на заданной ему точке. И в то же мгновение море соскальзывает в мягкий карий омут, от которого веет мелом, теплом и спокойствием. В который хочется упасть, как в ворох пожелтевших листьев, завернуться, точно в колючий шерстяной плед, прямо с головой. Ньютон тяжело сглатывает, проводит языком по сухому нёбу и совершенно неожиданно утыкается лбом Германну в плечо. Шершавая ткань пиджака пахнет пылью и чёрным кофе. Тот замирает, шокированный подобной наглостью. Но Ньютон тяжело дышит, весь дрожит, и, кажется, вот-вот потеряет сознание. Спорить не остаётся сил. Германн неловко приобнимает его в ответ, гладит по ребристой спине, из которой почему-то особенно чётко сейчас выступают лопатки и прямо ладонью слышно, как сильно колотится сердце. Минуты через три, может, четыре, Ньют, наконец, отрывается от него и смотрит широкими, влажными глазами снизу вверх. — Срочно зови маршала, — язык заплетается от волнения, и он хмурится, с трудом выговаривая слова. Готтлиб качает головой. — Нельзя. Он занят. Следит за испытанием «Бродяги». — Да какой, к черту, «Бродяга»?! —вдруг истерично выкрикивает Ньютон, хватая его за плечи. — Я всё видел! Я там был, понимаешь?! — О чем ты, Ньют? Германн осторожно берет его за запястья, отводит ладони от себя и, почему-то, только сейчас замечает, как сильно трясутся вечно суетливые руки с браслетом и фенечкой. Ньютон медленно выдыхает, пытаясь успокоиться и привести дыхание в порядок. — Кайдзю. Я их видел. Я знаю, что им от нас нужно, — его голос дрожит, и, то и дело, скрывает в сиплый шепот. — Мне нужно поговорить с маршалом. Пожалуйста, Герм, я должен ему рассказать. Влажные ресницы блестят в свете лампы, и вся его фигура, каждое движение выражают такой неподдельный ужас, что Германн не выдерживает — он сжимает шершавую, напряжённую ладонь обеими руками, поглаживая костяшки. — Ладно, ладно, я позову. Только успокойся. Ньют еще несколько секунд молча смотрит на него, потом опускает голову и выдыхает сквозь зубы. Готтлиб берет его за плечи и помогает подняться. Подхватывает под локти, потому что Ньюта шатает, как пьяного, и ведёт к стулу посередине лаборатории. Тычет в руки стакан с водой и снова смотрит в глаза. — Сиди здесь, никуда не вставай, я сейчас вернусь, — даёт он последнее указание прежде, чем вылететь в коридор, неловко припадая на больную ногу. Странно. Всё это уже гораздо выше того, что было между ними раньше, и едва ли можно сравнить с чем-либо, на что Германн мог рассчитывать. Это не просто участливое беспокойство или «как я могу вам помочь?» исключительно из вежливости. И даже не вымученная забота, в которой нет и доли искренности, а просто потому, что так принято нормами человеческой гуманности. Нет. Сейчас Германну по-настоящему страшно. Он боится за Ньюта так, как если бы в дождливую, темную ночь из его дома сбежал щенок, громкий и надоедливый, но которого он всё равно очень-очень любит. Это страх за нечто родное, близкое. Потому что за прошедшие несколько лет он успел привыкнуть к этому взбалмошному, наивному мальчишке тридцати с лишним лет. К тому шуму, который он неизменно производит вокруг себя — к ощущению жизни, точно в их душной лаборатории кто-то настежь распахнул окно в цветущий сакурами сад. Германн хорошо умеет делать вид, будто запах мела ему куда приятнее, чем сакуры. И хорошо умеет думать о всяких «наверное» и «почти», а еще весьма внушительно говорит «нет». И сейчас, чего бы там не вздумал Пентекост, он ему Ньюта в обиду не даст.

***

Благодаря собственной привычке Германн знал, что если долго упираться носками в пол, сидя при этом на стуле или лавке, ноги начинают непроизвольно дрожать. У Ньютона ноги трясутся так, что кажется, будто в ступни вмонтировали отбойный молоток. Он бледный, со взъерошенными волосами, свежей дорожкой крови на лице и взглядом только-только спасённого из пожара котенка. — Тебе крайне важно оказаться правым, чтобы оправдать свой образ жизни фаната Кайдзю, но у тебя ничего не получится. — Еще как получится! Не забывай, Германн — смелость города берет! Ньютон непривычно нервный, что не идёт ни в какое сравнение с его обыкновенной энергичностью. Ведь вместо того, чтобы бегать по лаборатории и издавать радостные звуки, он сидит, весь сжатый и скованный от шока, пока шквал переживаемых им эмоций стремительно сжигает его изнутри. На него жалко смотреть и хочется обнять, остановить эти непослушные колени и удержать руки. Я их не обожаю, а изучаю, сколько можно повторять? Это разные вещи! Очки валяются где-то на полу, и без них особенно ярко видно кровоподтёк под радужкой, узкие от страха зрачки, и еще то, как он щуриться и моргает, жмуря глаза, точно от яркого света. — Что ты видел? — спрашивает маршал таким спокойным голосом, будто и не случилось ничего. — Ну, в-вы знаете… — всё еще запинаясь, отвечает Ньют. — Это ведь только фрагмент мозга, так что я видел лишь череду неясных… образов или отпечатков… так еще бывает, когда моргаешь часто-часто-часто. И сердце тоже стучит часто-часто-часто. Угораздило же его полезть на передовую, прямо в голову к этой твари. И кто только просил? Кому он что хотел доказать? Easy going, Германн. Акуна матата! «Расслабься, Ньютон, всё уже закончилось. Никто тебя не проглотит и не растопчет, не размажет по стенке. Просто успокойся» — хочется сказать, но вместо этого Германн лишь смотрит непроницаемым взглядом из-за плеча Стэкера и думает, что, похоже, прав был Райли, когда пожелал им никогда в жизни не встретиться с кайдзю лицом к лицу. — Им приказано нападать на нас, понимаете? Это не животные инстинкты, не голод, даже не то, как мы отмахиваемся от насекомых, когда они нам мешают, — Ньют пытается сморгнуть снова подступившие к глазам слезы. — Они уничтожают нас намеренно, как паразитов. — Но это же невозможно, — бормочет Германн в порыве неуместной рациональности, и ему тут же приходиться об этом пожалеть. — Невозможно?.. Знаешь что, Германн, тогда может сам попробуешь дрифтануть с этой тварью?! — Ньют кричит на него с такой ожесточенной яростью, что становится почти больно. Почти страшно, что в нём, всегда таком простодушном и переводящим всё в шутку, не дай Бог, что-то сломалось из-за этого треклятого дрифта. И Германн отчаянно борется с желанием оттолкнуть непростительно холодного Стэкера (будто сам таким не был) и вогнать Ньютону дозу снотворного, чтобы он в отключке переварил весь этот кошмар и очнулся позже, пусть не отдохнувший, не спокойный, но хотя бы не задыхающийся от болезненного ужаса и мигрени. Ярко-зеленые, влажные глаза всё мечутся, будто сбегая от равнодушного лица маршала, и как-то рефлекторно натыкаются раз за разом на пятнышко серого пиджака чуть поодаль. Новость о том, что их планету собираются захватить совсем, как в сюжетах дешёвых космических фантастик, почти не вызывает эмоций. И когда Пентекост требует от Ньютона повторного контакта с кайдзю, колкая мысль, мол, он совсем спятил, задерживается всего на мгновение. И когда Стрэкер уходит за какой-то папкой в архив, всем своим видом показывая, что действительно знает, где найти еще один вспомогательный мозг, Германн почти не удивляется. И даже понимая, что повторный дрифт, который может окончательно всё разрушить, неизбежен, он не может заставить себя думать о чем-либо другом, кроме Ньютона. Потому что этот неосторожный выпендрежник, готовый на всё ради спасения зажравшегося, неблагодарного человечества, которое даже спасибо потом не скажет — единственное, что действительно важно прямо сейчас. Когда они, наконец, остаются одни в лаборатории, Германн пододвигает стул и садится напротив, так, чтобы можно было смотреть прямо в глаза своему (слово слетает, будто стрела с туго натянутой тетивы) коллеге. Но даже так Ньютон его не замечает, уставившись бессмысленным взглядом куда-то в пустоту в сторону коридора. — Как ты? — спрашивает Германн с участием. — Ужасно! — Ньют быстро хватается за него глазами. — Там просто невыносимо ужасно. Всё в какой-то непонятной светящиеся слизи… И голоса, — его снова начинает трясти. — Сотни гудящих голосов, как в улее. Я думал, что с ума сойду. Просто кошмар, честное слово! Герм, их там… тысячи! Тысячи чудовищ, а я один, понимаешь? Так страшно… Как теперь на них то смотреть?! — он косится на кровожадно-яркие морды, залитые под кожу, и рука сильнее сжимается на перильце стула. Германн берет его ладонь в свои и заботливо откатывает белый рукав рубашки. — Понимаю. Но ты не один. Глаза снова подскакивают вверх. Ньютон смотрит на него очень странным взглядом, в котором смешались и изумление, и нерешительность, и страх, и даже смущение. Но главное, в нем есть искренняя, глубокая благодарность. Впервые он смотрит на Германна так. И Германн теперь окончательно осознает, что, вновь оказавшись на перепутье, они — теоретик и практик, совершенно разные и, на первый взгляд, неподходящие друг для друга, наконец, выбрали одну дорогу. И что каждая раздражающая кочка, каждый камень, каждый всплеск азартного безумия, и шапочки из отчетов, и пустые бумажные стаканчики, и даже чёртовы внутренности на его половине — всё это того стоило. В следующий раз они дрифтуют вместе. Потому что сколько бы Ньютон не храбрился, сколько бы не убеждал себя в том, что кайдзю, это его ярчайшая страсть, но он никогда не отважится сделать это в одиночку. Потому что сколько бы Германн не останавливал порывы эмоций, сколько бы не внушал себе, что ему плевать, что он просто не сможет, но он ни за что бы не позволил Ньютону сделать это одному. И потому что узнать, насколько сильный ветер гуляет в голове его невыносимого (слово издает звонкий щелчок, вставая на своё законное место) друга — такой шанс упускать нельзя. А когда в самый последний момент его вдруг охватывает дикий мандраж, он вспоминает напуганные зеленые глаза, смотрящие прямо в душу. И тогда, подавляя нервную дрожь в коленях, он смело и уверенно, так, как умеет он один, отвечает: «Готов!»