Amado

      Темный тоннель, яркий свет синих неоновых лампочек, граффити вокруг расплываются, превращаются в одно разноцветное месиво. Его тошнит, голова кружится, зрение опять почти под ноль. В коленях странное чувство, словно выкрутили какие-то винтики, и теперь конструкция ног распадется, роняя тело на грязный пол.       Это уже не в первый раз, сколько же такой боли парень вынес за всю свою жизнь. Но именно сейчас, в этот момент, он был практически уверен, что ядовитые черви-вены окончательно заполонят его тело. Губы, а затем и подбородок окрашиваются алым, вязкая жидкость течет изо рта и из носа, чуть ли не душа. Вместо неё по венам словно пускают раскаленное железо.       Хватаясь за грязную, мокрую кирпичную стену, репер чувствует, как колени трясутся, а потом подгибаются, всё-таки проигрывая в бою за удержание на ногах. С каждым разом оно всё сильнее, каждый раз ненависть почти вытесняет чувство любви, но лишь на пару мгновений, потом его тело отравляется не только «amado», но и глупым слепым чувством к другому человеку, к тому, кто, кажется, не обращает ни на кого внимания.       Закатить из последних сил рукав худи и, стискивая зубы от очередного приступа, упасть головой на скрещенные предплечья и перевести почти невидящий взгляд на закатанное. Сплетение вен под кожей светится: красиво и завораживающе, тонкие и толстые нити переплетаются по всему телу и делают его похожим на творение искусства. Это выглядит потрясающе, захватывает дух и отбирает дыхание.       Да, это действительно так, если ты не знаешь, что у самого человека все эти вены горят из-за того, что кровь из них медленно вытекает через нос и рот, а вместо неё всё заполняется ядом. Имя этому яду «amado» . Когда твой соулмейт целует или находится в физической близости не с тобой, яд медленно убивает тебя. Из вен он проникает в сердце, в остальные органы, выжигая тебя насквозь в буквальном смысле.       Благо, что худи черная, а значит – не видно сейчас ужасных кровяных пятен. Вены начинают гореть ещё сильнее и у него ощущение, что вот сейчас они точно взорвутся, но нет. Они пекут ещё сильнее, последние минуты растягиваются в вечность, пока парень закусывает ткань и глушит еле слышные теперь крики. Ему больно, так чертовски больно, что в каждый такой момент идея покончить с собой не кажется такой уж и бредовой.       Вот серьезно, он чувствует себя в плену, когда над тобой настолько извращаются, что мольбы о смерти кажутся единственным правильным решением во всём кошмаре. Он действительно в плену, как сказали бы в банальных романтических романах, только в плену карих глаз, бледной кожи и блондинистых прядей. Голос бархатистый и хриплый, словно взрывает барабанные перепонки каждый раз, заставляя их тоже истекать невидимой фантомной кровью. Сам он этому рад, с жадностью слушает, смотрит почти окровавленными от боли глазами на улыбку, жесты, самого соула, скуля внутри.       Сейчас свечение начинает растекаться по всему телу и медленно пропадать, выжигая окончательные остатки тела и души, пиная уже и так мертвое естество. За всеми этими приступами яда он и не заметил, что тело почти окоченело от холода и конечности теперь как деревянные.       Назар оттягивает назад закатанный рукав и утирает им кровь с лица и шеи. Выходит ужасно, она размазывается, но теперь хоть не застынет подтеками. Он трет кожу остервенело, будто пытается вместе с жидкостью оттереть и чувства, родственную связь и остатки своего позора.       Да, он считает это именно позором. Он не достоин своего соулмейта, не нужен ему, слишком неправильный, для этого мира и любимого человека.       С шеи пятна оттереть не получается, а вот с лица выходить очень даже сносно. Вотяков натягивает капюшон практически на глаза, а нижнюю его часть затягивает шнурками на уровне губ. Идеально.       Встать еле как и на шатающихся ногах подняться по ступенькам, практически у цели – такси – обернуться на обеспокоенные оклики друзей. — Всё нормально, перебрал, я лучше поеду, отдохну.       Повторять «всё нормально», натыкаясь на взор этих самых карих глаз и быстро отвернуться. Он запрыгивает в такси и заплетающимся языком пытается продиктовать адрес. Водитель пару раз переспрашивает и откровенно не понимает лепета и невнятного бубнежа брюнета. Вотяков и правда перебрал, а очередной приступ боли от соулмейта выкачал из него последние силы.       Яркий свет ударяет в лицо и нетрезвый, но такой четкий голос диктует адрес отеля, в котором они остановились. Его тело нагло сдвигает на вторую половину Маркул и руками тянется к капюшону. Нет, Назара не прошибает током от его прикосновений или плотно прижимающихся боков, бедер, ног, совсем нет. Его не бросает в дрожь или что-то подобное, ему просто всё равно.       Раньше – да, прикосновения были волнительными, заставляющими предчувствовать что-то, мелко дрожать и потом представлять дальнейшее возможное развитие событий. Сейчас же он пуст, лишь безэмоционально смотрит на лицо напротив, сдерживая порыв следом за кровью выплеснуть и содержимое желудка. Он смотрит и проходится глазами по родинкам, незаметным веснушкам, словно перепроверяет, всё ли на месте, ничего не пропало.       Резко отворачивается и вяло пытается убрать руки Марка от своего лица, не давая стянуть капюшон. Ещё увидит то, что не следует, или заметит кровь на шее. Ну уж нет, спасибо, жалости от мучителя он точно не просил. — Тебе воздух нужен, - предпринимает несколько попыток стянуть вещь, но, вскоре, сдается и просто открывает окно.       Вотяков отодвигается от него максимально далеко и почти вживается в противоположную стенку автомобиля. Дышит осточертелым свежим воздухом, в котором всё равно проскальзывают нотки парфюма, сидящего рядом человека. Он еле сдерживает порыв потереть нос и зарыться им в рукава, чтобы не слышать этот сводящий и отравляющий одновременно аромат.       В идеале ему бы всему закутаться в эту толстовку, спасаясь от всего мира и глупых чувств. Но он лишь переводит расфокусированный в первые пару секунд взгляд на блондина, который с невозмутимым видом переписывается с кем-то, иногда показывая легкую улыбку на лице.       Зажмурится и отвернуться обратно, жадно пытаясь надышаться холодным воздухом. Может хотя бы он способен охладить то пламя, что выжигает его изнутри? (Нет, ты был прав, ты сгораешь дотла)       Отказаться от помощи и упрямо идти самому, на своих ногах до лифта, но упасть практически мертвым грузом, когда он проезжает половину дороги. Сильные руки подхватывают его тело, прижимают к себе и удерживают на весу. Безвольная голова на плече, нос жадно вдыхает ядовитый коктейль из запаха тела и невыветревшегося парфюма.        Он пытается передвигать ногами сам, но лишь цепляется за ковры в коридоре. Всё, что он помнит – руки, обшаривающие карманы джинс в поиске ключа-карты. Это отнимает у него остатки сбившегося дыхания и заставляет полностью закрыть глаза, куклой вися на своем соулмейте. Затем мягкая кровать в номере, удаляющиеся шаги.       Его не накрыли одеялом и не попытались снять одежду, просто помогли дойти до номера, и Назар даже не знает, братская ли это забота, или даже до этой планки не дотягивает? Он стягивает с себя прилипшую местами худи, и скатывается с кровати, практически карабкаясь в ванную комнату.       Кнопка включения воды близко, а вот регулятор температуры – нет, поэтому он просто лежит в душевой кабинке, позволяя горячей воде кружить его голову окончательно.       Он не помнил, как сумел найти в себе силы нормально вымыться и даже переодеться, как доплелся до кровати, как заснул. В ту ночь под одеялом он был в одних боксерах, но ощущал себя всё ещё в тех джинсах и кольце из рук Марка, обшаривающих карманы, прижимающих с сильному, желанному, но недосягаемому телу.

***

      Опять боль, опять горящие вены, опять свечение и опустошенность. На этот раз уже в квартире в Питере. Хорошо, что он дома и может не придумывать объяснения, оправдания, а может просто закричать на всю комнату.       Глушит крики опять укусами, уже подушки, а не худи. Да какая разница? Всё равно потом опять горячий душ, благо, что трезвый сейчас. Снова смотреть в зеркало и ненавидеть себя, черные выступающие вены, яд в которых дошел уже до ключиц.       Поход к врачу он считал пустяковым и бесполезным делом, но грел надежду, что ему диагноз поставят: «пару раз до окончательного отравления организма». Так оно и было, не зря он всегда полагался на свою безошибочную интуицию.       Что удивительно, потом не было ни одной вспышки практически за пару месяцев, а он надеялся уйти так скоро. Хотя после это показалось ему отличной возможностью. "HAPPY BIRTHDAY TOUR" подходил к концу, встреча с Марком и опять вечер в клубе.       Он слушал его рассказы о проблемах, съемках клипа и о туре. Назар был действительно рад за него, даже несмотря на то, что менее чем через месяц он будет извиваться на полу в собственной ванной исхаркивая практически последние остатки собственной крови.       Его хрипы и крики резко прервет дверной звонок. Соседи, наверное, надоело одним уже слушать его боль и крики. А может это та женщина, которая постоянно переживает за него и даже пару раз давала какие-то лекарства? Они помогали первое время, но потом остались забытыми на полке в шкафу. Да плевать, если честно, кто это. Ему сейчас не хочется ни чьей-то жалости, ни криков. Ничего.       Просто пусть этот Марк уже прямо сейчас ещё раз трахнет или поцелует кого-то. Боль всегда отображается не в то же время, а где-то через час. Плевать, пусть даже через пару часов, но чтобы он умер.       Трель звонка прекращается, видимо, уходят. Так даже лучше. Сейчас он опять пойдет к своему столу и трясущимися руками начнет писать последние строчки текста. Он записал их все на студии, кроме этого. Этот особенно переплетен с болью: рифмы выстраивались в голове настолько быстро, что он думал, что пишет в прозе и бессвязную ересь из чувств и собственной боли, но нет. Это было прекрасно, душевно и измученно.       Этот он тоже запишет, в последний раз выходя тогда на улицу. Перед глазами всё темнело через раз, зрение по-немногу начинало отказывать, особенно после двух практически бессонных ночей на студии. Но он был доволен, переслушивая каждый трек.       Вернуться домой и заметить в квартире выбитую дверь, нахмурится, мельком словить в отражении собственный мертвенно-усталый лик и пройти дальше. Даже если грабители – всё равно, а если маньяки или убийцы – вообще отлично. Покончили бы с ним и всё, конец драмы.       Осмотреть полуразрушенный дом и напряженную спину, с опущенной на руки блондинистой макушкой. Марк - имя его убийцы. Вотяков вздыхает и садится за стол напротив, выжидающе смотрит. Словно в последний раз он глазами бегает по лицу любимого человека, повторяя выученные ранее за тайными разглядываниями черты.       Его черные ядовитые вены теперь обрамляют лицо, заходя на линию скул и маленькой сеточкой оплетая глаза. Брюнет действительно практически не видит моментами, но это не важно. Смерть дышит ему в затылок, и в то же время прожигает сейчас карими глазами. — Ты знаешь, но не любишь, - еле слышный срывающийся голос разрезает тишину и заставляет Маркула прикрыть глаза.       Ему больно скорее оттого, что он причиняет боль своему другу, но он не любит его. Не так, как соулмейт, как родственная душа. — Просто закончи это, Марк, пожалуйста, - умоляюще взять его за руку, заставляя вновь посмотреть в черные глаза. — Я не боюсь, я давно этого хочу. Не могу так больше, пожалуйста.       Блондин резко встает и начинает уходить прочь, но невидимая стена удерживает его на пороге кухни. Обернуться, подойти, взять за подбородок и сцеловать одинокую слезу. Тихое «прощай» и вот теперь точно уйти, не оборачиваясь.       Спустя пару часов тело Вотякова издаст последний хрип и на гране слышимости «спасибо, Марк». В дрожащих с каждым разом всё меньше руках он сжимает забытую Марком когда-то толстовку. Последние вздохи он тратит на его аромат, такой болезненный, но такой до чертиков любимый.       Раньше он, в особенно болезненные моменты или во время душевной боли, прижимал вещь к себе, тихо радуясь, что практически касается кожи Маркула, ведь вещь то была на нём когда-то. Это ведь считается, да? Слепая надежда имеет право на существование?       Сам блондин сидел в салоне своей машины под подъездом и думал, стоит ли подниматься. Он не знал, испортит ли он последние моменты жизни Назара, как и всю её до этого, или скрасит радостью, ведь он же любит его.       А ты, Марк, любишь ли хоть немного?       Уже потом, на кладбище, когда его тело будут опускать в гробу в землю, Марк прокрутит у себя в голове все моменты вместе. Он по-прежнему не почувствует чего-то большего в адрес Назара, чем дружеская и братская любовь.       Блондин будет стоять рядом с Димой и командой Назара, скорбящий, но не больше, чем они, не как родственная душа. Все знали, что он умер от своего соулмейта, но никто не знал, от кого именно. — Он не говорил ничего, даже не намекал на такое. А тебе? Ты не знаешь, кто эта тварь? — Нет, мне он тоже ничего не сказал, - севшим, хриплим голосом.       Ложь, ты ведь всё знал, сам его убил, только ты. Даже не соизволил в последние секунды подняться туда, оставляя умирать одного. Ты бросил его в тех холодных и одиноких стенах, такого же сломанного тобою и беспомощного.       Но мог ли он его спасти? Если твой действительно любящий тебя соул поцелует тебя, то яд начнет медленно опять заменяться обычной кровью, излечивая и навсегда избавляя от мучений. А ты, Марк, не любил, но даже не попытался.       А может это всё-таки бы помогло? Почему тогда слезы тихо блестят на лице, а от сердца к груди поднимается волна, сжимающая и выворачивающая всё внутренности? Маркул задаст себе этот вопрос слишком поздно: после очередного перепиха с какой-то девкой из бара. На этот раз, не убивая никого, ведь больше некого, уже закончил это дело.       После он пообещает себе никогда не возвращаться к этому вопросу. (Провалит это обещание совсем скоро)Теперь он будет жить, как и раньше, делая музыку, заводя беспорядочные и одинокие связи, но никогда – отношения. Только один день в году он будет действительно плакать, закрывшись от всех в той самой квартире Вотякова, где всё осталось на своих местах.       Он будет переслушивать тот его последний альбом, смотреть на блокнот с записями этих строчек, задыхаться от невыветревшегося запаха самого Назара на одежде и бить себя. За то, что дурак, что действительно мог тогда спасти, но предпочел убить, за своего человека и за разрушенную жизнь, даже две.       Он будет обхватывать своё избитое и израненное тело руками и скулить, в точности, как и Вотяков тогда от боли. Будет переслушивать его аудио и последнее прощание. Вначале со всеми и с ним тоже, потом ещё одно, отправленное в личку. Там Назар срывающимся голосом просит у него прощения за себя, за свои чувства и благодарит за секунды, минуты, дни, проведенные когда-то просто рядом.       Из динамика доносятся всхлипы, в унисон с самим Маркулом, глотающим крики и боль. Один день в году, а потом он дальше будет жить, обманывая окружающих и самого себя, но с каждым днем всё чаще встречаясь с отголосками этого дня и эмоциями по вечерам.       Кто знает, может вскоре он будет, в точности, как Назар, ждать того самого дня, чтобы обнять последнюю пахнущую Вотяковым толстовку в его квартире, прерывая свою жизнь и оставляя прощальный альбом, запись с извинениями и объяснениями. Так же, как и он, они же родственные души, всё-таки.