Искушение

      Впервые я вошел в твой дом одновременно со смертью. Тогда я не придал этому особого значения. Выбрав путь служителя Церкви, начинаешь иначе смотреть на многие вещи. То, что раньше казалось важным и первостепенным отходит на второй план, освобождая разум для истинных ценностей. А смерть больше не кажется неумолимым концом, после которого тебя ждет пугающее «ничего». Это лишь барьер, отделяющий нас, детей, от Господа нашего, который примет нас в свои ласковые объятия. Именно с такими мыслями я впервые посетил твой дом, будучи совсем юнцом, только что окончившим семинарию.       Смерть роженицы — такая обыденность и одновременно такое горе. Возле кровати рыдающая женщина. Тонкий платок с уже потрепанными краями падает на лицо, скрывая ее от чужих взглядов. Но это все равно не имеет никакого значения, так как она не замечает ничего, полностью погруженная в свое горе. Потеря единственной дочери, удар, который невозможно пережить безболезненно. А рядом, у изголовья стоит мужчина в мгновенье ставший вдовцом. На его руках крошечный сверток. Сморщенное красное личико перекошено от плача. Ты еще такая маленькая, но уже чувствуешь отсутствие матери. За всю свою жизнь ты так и не узнаешь материнских объятий.

***

      В каждодневных заботах время течет неумолимо. Чужие дети растут еще быстрее. Мой приход совсем маленький, так что я стараюсь уделять как можно больше внимания детям, наставляя их на истинный путь и уча письму и чтению особо способных. И все чаще в пестрой толпе ребятни мелькает твое курносое личико. Несмотря на потерю матери, ты окружена заботой и любовью, и все свое время проводишь в безмятежных играх со сверстниками.       Я стою на коленях возле грядок, пропалывая свой маленький огород, когда сзади раздается треск веток и глухой звук падения. Оборачиваюсь и вижу, как ты сидишь на земле, потирая ушибленное место, вот-вот готовая расплакаться. Рядом лежит крупное красное яблоко, по всей видимости причина такого варварского вторжения в мой сад. — Дитя, разве тебе не говорили, что воровство — это страшный грех? — я поднимаюсь с колен, отряхиваюсь от земли и подхожу к неудавшейся воришке, все же не торопясь помогать встать.       Ты краснеешь, мгновенно вскакивая на ноги и корчась от боли и злости. Совсем еще маленькой, тебе тяжело скрывать стыд, но ты старательно делаешь вид, что ничего не произошло. — Я не воровала, святой отец! — А что же ты тогда делаешь в моем саду?       Ты старательно прячешь глаза, пытаясь придумать оправдание, скрещиваешь на груди руки и переминаешься с ноги на ногу. Я стою напротив, терпеливо дожидаясь оправданий. Мне нравится твое упорство, с которым ты не хочешь признавать ошибок. Да, это грех. Но когда я был того же возраста, что и ты в тот день, я был ничем не лучше тебя. Я мечтал уйти в леса подобно Робину Гуду, верша разбой во имя добра. Но тогда нашелся человек, ставший моим наставником, который открыл мне глаза, показав истинный путь веры. Теперь уже я хотел помогать людям обретать себя в нашем сложном мире. Поэтому я терпеливо дожидаюсь твоего ответа. И без сомнения ты смогла меня удивить. — Я просто хотела попросить вас научить меня грамоте, — ты упрямо встряхиваешь копной спутанных медных волос, глядя прямо мне в глаза, — да, именно для этого я и пришла. Разве это справедливо, что мальчиков вы учите читать, а девочек нет? Разве Бог любит своих сыновей больше, чем дочерей?       Я просто удивляюсь, откуда в девятилетнем ребенке столько уверенности и упрямства. — Это истинное твое желание, дитя? — я впервые внимательно вглядываюсь в твое лицо: худое и бледное, с высоким лбом, аккуратным, вздернутым носиком и серыми, слегка раскосыми глазами. Ты ничем не выделялась из толпы приходских ребят. Разве что, тебя можно было чаще, чем других девочек видеть в толпе мальчишек, — помни, что Бог видит неискренность в наших сердцах. — Я действительно хочу научиться читать. Я лишь киваю, на днях собираясь переговорить с твоим отцом. Почему-то у меня нет сомнений, что из тебя выйдет способная ученица. — Тогда до встречи, — я даю понять, что разговор окончен. Не все грядки еще прополоты, а я хочу успеть закончить до вечерней службы. — До свидания, святой отец, — ты облегченно вздыхаешь и впервые улыбаешься, видимо, про себя радуясь, что угроза жалобы отцу миновала. — Ты кое-что забыла, — я окликнул тебя, когда ты была уже у ворот, и кивнул на яблоко, так и оставшееся лежать у дерева.       Яблоко — это воистину дьявольский плод, символ греховности и искушения. Я понял это лишь много лет спустя. А в тот день я лишь усмехнулся, прокручивая в голове разговор с взбалмошной и упрямой девчонкой.

***

      Все мои предположения, что ты станешь талантливой ученицей подтвердились. Учить тебя оказалось само удовольствие. Поэтому азами грамоты мы не ограничились. Латынь, основы богословия, алгебра. Я пытался вложить в твою голову все то, чему сам научился в семинарии. И за своими благими намерениями я совсем не заметил, как из упрямого ребенка ты превратилась в красивую юную девушку. Ты, словно бабочка, выбралась из кокона юношеской несуразности и угловатости и расправила свои крылья. А когда я это заметил, стало уже поздно. Я погиб. Подобно Пигмалиону, я так увлекся созданием своей Галатеи, что позволил искушению захватить свое сердце.       — Здравствуйте Святой отец, — ты привычно входишь в сад, приветливо улыбаясь, и садишься на скамейку. В последнее время мы часто проводим наши занятия здесь. В этом году лето выдалось очень жарким. Над полями стояло марево, и колосья пшеницы, поникшими головами стремились к земле. Находиться в домах в дневное время было практически невозможно. Камень так сильно нагревался под палящим солнцем, что от духоты в помещениях могло стать дурно. Тень яблоневых деревьев была одной из немногих подходящих альтернатив.       — Здравствуй, — я попытался улыбнуться, глядя на тебя. Твои глаза светятся от предвкушения интересного диспута. Уже больше года, как я научил тебя всему, что знал сам. Поэтому все наши уроки сводились к обсуждению Святого писания или иных тем, связанных с литературой или наукой, которые не редко перерастали в споры. И стоит отметить, что бывали моменты, когда в этих спорах не я выходил победителем.       Все что происходило, было неправильно. Еще давно, когда я впервые почувствовал в себе зерна искушения, идущие в разрез с моим саном, надо было прекратить наши занятия. Но я не поступил так, как мне велел голос рассудка, окончательно попав в дьявольские сети. Каждую ночь, после вечерней службы, я просил Бога, чтобы он сжалился надо мной, пощадил мою душу. Но Господь оставался глух к моим молитвам. Потому что я не достоин его прощения. Я погряз в честолюбии, каждый день наблюдая, как из твердого мрамора упрямства и несуразности появляется моя Галатея. И нет большего наказания, чем желать больше всего на свете прикоснуться к тебе и не иметь права сделать это.       — Ты хотела обсудить со мной те рассказы, что я дал тебе пару дней назад? — я сажусь рядом, не позволяя даже мимолетно коснуться твоей руки. Только я и Господь бог знаем, каких усилий мне это стоит. Ты смущенно опускаешь взгляд, удивляя меня своим нетипичным поведением. — Что-то случилось? — если кто-то посмел обидеть мою Галатею ему несдобровать. Я непроизвольно сжимаю кулак, но затем мгновенно прихожу в себя. Что я могу сделать? Я всего лишь служитель церкви.       Но ответ звучит еще хуже, в мгновенье ока обрушивая на меня руины так долго выстраиваемого мной мира: — Святой отец, я влюбилась, — ты смущенно улыбаешься, доверчиво глядя в мои глаза, а я не могу произнести ни слова. Моя Галатея больше мне не принадлежит.              Ночью перед твоей свадьбой я не могу уснуть. Все так, как и должно быть. Но яркий язычок пламени единственной горящей свечи сводит меня с ума. — За что?       Мой голос тонет в вязком мраке. А я пытаюсь читать молитвы, но сбиваюсь уже на третьем четверостишье. Все правильно. Со своим мужем ты будешь счастлива. Он тебя любит также сильно, как и ты его. Мои же демоны должны остаться лишь со мной. Я не позволю им погубить тебя. Не настолько я грешен.       Восковые капли, словно слезы, стекают по свече, образуют некрасивую лужу.       -О, милосердный Иисус! Прости нам наши прегрешения, избавь нас от огня адского, и приведи на небо все души, особенно те, кто больше всего нуждаются в Твоем милосердии. Боль не проходит. Но теперь по щекам катятся настоящие слезы.       Уже утром я буду стоять у алтаря, ожидая, когда ты под руку со своим отцом подойдешь ко мне. Такая красивая, ты нежно и немного робко улыбаешься. Но не мне. Я стою по ту сторону алтаря, всего лишь бесправный свидетель священного таинства. А твоя рука покоится не в моей ладони.       Все так, как и должно быть. Ты не моя Галатея, ты человек, сделавший верный выбор, женщина, на которую я не имею права даже смотреть и которую я не заслужил.

***

      — Впервые я пришел в твой дом одновременно со смертью, словно вестник несчастья. Я не имел права даже надеяться на твою взаимность. Ты слишком светлое, чистое дитя. А я погряз в своих грехах. Честолюбие, гордыня — я возомнил будто ты — мое творение. Словно я сделал тебя такой прекрасной. Я поставил себя на один уровень с Богом, и за это понес наказание. Но есть у меня еще один, казалось бы незаметный грех. Трусость. Я так и не посмел признаться тебе в своих чувствах.       Я провел пальцами по холодному камню, собирая все свои силы. С хмурого неба начали падать капли. Первый после холодной зимы дождь.       — Это ничего не изменит, но я должен сказать, — сил стоять на ногах уже не было. Я опустился на колени, пряча лицо в руках, чтобы скрыть слезы, — я люблю тебя. Дождь перешел в ливень, а серый камень могильной плиты, на котором выбито твое имя, в мгновение ока стал черным.       Богом было решено, чтобы ты повторила путь своей матери. Ты покинула этот мир одновременно с тем, когда твоя дочь в него пришла. А мне была уготована участь, как и двадцать лет назад прийти в твой дом. И я пришел, не смея перечить воле Господа, и навсегда закрыл глаза моей Галатеи.