Рецепт горького счастья

Провал обоймы доз. Линейка, парад слёз, И ты держи в клетке меня, Чтоб я не улетал. И не понять наш парадокс — Черная птица я — твой белый рай. Ночь. Огни города странно тусклы. Любимая увидит сегодня сладкие сны, Забыл сказать, что Мы расстались уже давно, Она думает, что всё ушло, А есть ведь одно «но»: Я не считаю. А по глазам не скажешь. Ты не увидишь их — на улице уже темно. Сегодня ты не знаешь, кем ты завтра станешь: Ведущим или ведомым, вершиной или дном. Девочка моя… Пусть не моя, но всё же, Почему чисто любить всегда бывает так сложно?! Почему не взять за глотку счастье и оставить с нами? Ведь мы действительно чужими стали… Нет пределов для любви. Я знаю. Давай на минуту мы поменяемся местами. И поймем, кто мы, ведь мы не играем — Наша любовь важна нам в деталях. На улице октябрь, И он уже не так горяч, Как будто бы май. И мы совсем чужими стали, Ещё даже не прощаясь. Мы увядали слишком рано там, Сонные кварталы будили с крыш, Какое им дело вообще до нас? Тише, тише, тише… А ты осталась там, где сильно так колотит. Слева тут в груди будет долго помнить. Мы, вроде, рядом, но избегаем встреч, И ты бросаешься не на мои, а на чужие плечи. Порой теряю речь… Привыкнуть бы пора. Вижу тебя с другим, но отвожу глаза. Ты с ним уже без слез проводишь свои дни. Он дарит сотни роз, а я лишь боль. Прости. Хочу тебя украсть. Да я шучу. Не верь, Ведь ты закрыла прочно в своем сердце дверь. В твою улыбку хочу влюбиться снова, Как в тот первый день. Теперь не знаем, кто мы. Да, видимо, уже никто. Воспоминания. Было ошибкой ли первое наше свидание? Я не жалею ни о чем. Так мне и надо! Но так хочу я всё вернуть обратно… (G-Nise, HOMIE, Денис Лирик)

Последние летние дни подходили к концу. Солнце уже не жарило, листья на деревья давно сменили окрас, и теперь, даже от легких порывов ветра, слетали вниз, кружась в вальсе и чувствуя приближение осени. Возле озера было спокойно — только гладь воды и шелест в кронах деревьев. Он любил здесь бывать — здесь можно было отдохнуть от приставучих людей, которые хотят выглядеть умнее всех, но не понимают одного: задирать других из-за отличий во внешности или в поведении, могут только умственно отсталые. Быть не таким, как все — это как? Это опасно. Просто потому, что быть не как все — значит жить по-другому. Антуан бросил в воду увесистый камень. В зарослях камыша, что рос неподалеку, послышались разные звуки: кузнечики и лягушки всполошились. День клонился к вечеру. Набежали облака, и солнце вскоре вовсе зашло, окутывая полянку густым туманом. От воды шла испарина. Эго знал, что давно пора быть дома, но почему-то не хотелось даже шевелиться. Он был будто загипнотизирован движением воды. Когда вдруг ещё один камень окунулся в озеро — громкий всплеск — юноша вышел из прострации. — Вот ты где, зараза! — грубый голос позади. — Медитирует он сидит! Мать там извелась! Антуан не повернулся, только крепче стиснул зубы. — Я сказал, поднимай жопу — марш домой! — Я сам решу, когда мне и куда идти. Не пятилетний, — Антуан набрал в ладонь мелких раковин от усохших давно улиток и принялся увлеченно перебирать их. — Мало ей твоей рожи разве? Ещё один камень не пролетел над головой, как предыдущий, и больно ударил Антуана по лопатке. Мальчишка резко повернулся. На земляном холме стоял, ухмыляясь, рослый крепкий парень, немногим старше самого Антуана. Золотая цепочка вместо браслета на руке и на шее, мощные плечи, густые слегка вьющиеся волосы, сигарета в зубах — никто бы ему не дал девятнадцать. Порой он выглядел как пропитой бомж, стоило на несколько дней забыть побриться и перестать расчесываться. — Будешь грубить, чморёныш, я отделаю твои ребра так, что не встанешь. А домой всё равно придётся пойти — я тебя за шкирку приволоку. — Начинай, — снова отворачиваясь, тихо проговорил Антуан. — Посмотрим, сколько ребер ты сломаешь, прежде чем я дохну. Но сдохну не напрасно — тебя тоже посадят. И эта мысль будет меня радовать даже в Аду. — Да уж. В Рай тебе дорожки явно не найти — шибко умных и там не любят. Недаром Анна думает, что ты себе вены вскрывать будешь, — отозвался парень, подходя ближе. — Мальчик с суицидальным наклонностями. Спорим, тебе нравится, когда пиздюлей раздают? Садомазохистом растёшь? Антуан вместо ответа показал собеседнику средний палец. И того это взбесило. — Я тебе его сейчас вырву и спичку вставлю! Антуана грубо схватили за руку. Он не особенно жаловал посторонние прикосновения — всё же никогда нельзя предугадать наперёд — с добром этот человек к тебе или со злом. Он поднял глаза — взгляд напротив колючий, агрессивный, словно раскалённая игла, что, впиваясь под кожу, оставляет следы на органах. Зрительная атака продолжалась ровно до тех пор, пока Антуан не дёрнулся в сторону, но вырваться не сумел, а только повалил обидчика на мокрый песок. В результате, домой тащиться пришлось уже в темноте, — Антуан с разбитой губой, второй — весь грязный, — ругаясь друг на друга. Хлопая деревянной дверью что было сил, Антуан мечтал только об одном: чтоб его все оставили в покое. Однако мать сидела на кухне. Она позвала его, когда мальчишка хотел незаметно юркнуть в комнату. — Ничего не хочешь мне сказать? — женщина оторвала тяжелую от перепадов погоды голову от столешницы, на которой стояла тарелка с остывшим ужином. — Антуан? — А что я должен говорить? — он смотрел, казалось, сквозь неё. Время от времени прикасаясь платком к распухшей нижней губе. — Разве моё мнение здесь кого-то волнует? — Ты не предупредил, что не вернёшься… — Хватит, — Антуан решительно отодвинул от себя тарелку. Аппетит у него давно пропал. — Никакой трагедии не случилось. — А что с лицом? — Анна внимательно рассмотрела губу сына. — Упал, — буркнул он. — Ничего особенного. — А если серьёзно? — А это и было серьёзно, — мелко стучать Антуан никогда не считал нужным. — Антош, нельзя так. Я же волнуюсь! — качнула головой Анна. — С каких пор ты за меня беспокоишься? — открытая насмешка разозлила Анну. Парнишка понял это по тому, как быстро она перестала сюсюкать и её губы сжались в линию. — Посылаешь поводырей? Я что, окончательно ослеп? Дорогу бы не нашёл? — Я бы ему за такие дерзкие словечки ремня всыпал, — мимо проходил Клаус. — Но тебе его всегда жалко. Вот и выслушивай теперь. Антуан уговаривал себя сдерживаться. Хотя бы в присутствии матери. Но ничего не получалось. Он бесился, он вскипал, как чайник со свистком, едва этот человек оказывался поблизости. Этот человек, который одним своим видом уже кричал: «Я здесь никто, но стану хозяином любой ценой!», вызывал у амбициозного и прежде избалованного вниманием матери Антуана только ненависть. — Ты можешь помолчать? — Анна раздраженно оглянулась на молоденького любовника. — Взял свои сигареты? Иди, покури. Мы сами разберёмся. Антуан проводил парня взглядом. Потом снова, поправив очки, повернулся к матери. Они давно перестали понимать друг друга. Но сейчас ситуация сильно обострилась. Буквально месяц назад здесь поселился Клаус — девятнадцатилетний извращенец, позарившийся на женщину, годящуюся ему в кого угодно, но только не в страстные любовницы. Антуан не понимал, кем надо быть, чтобы усердно добиваться внимания от сорокалетней матери-одиночки с проблемами, в том числе и финансовыми. Или те жалкие крохи, которые Клаус зарабатывал на конюшне, могли называться помощью? Нет. И ещё раз нет. — У меня зажигалка пропала, — пробормотал курильщик, возвращаясь на кухню, и смерив особенно брезгливым взглядом Антуана. — Эксклюзивная, между прочим! Я в карты выиграл! — Спички возьми. — Не нужны мне спички! — Это сейчас так важно? — женщина скривилась. — Много ты понимаешь, дура! — рыкнул Клаус, на что моментально получил ложку, полную овощного рагу, в лицо. Анна вскрикнула — она не успела остановить юношу. А меткости парнишки многие бы позавидовали. — Не смей оскорблять мою мать, — стальным голосом проговорил Антуан, сверля Клауса взглядом и сжимая руки в кулаки. — Или мне повторить чем потяжелее? Тот, не помня себя, рванулся на Антуана, но тот, лишь громко и утробно рассмеявшись, и будто почувствовав себя неразумным ребёнком, залез под стол. Отстреливаться оттуда хлебом было как раз очень даже удобно. Конечно, Антуан бы никогда не позволил себе так обращаться с едой, но он знал, что готовила это не мать. Он по запаху понял. По пригоревшим морковным шкваркам прямо на вершине горки из овощей, переведенных, получается, зря. Мать перестала подходить к плите в последние недели — она приводила себя в должный вид. Парикмахерские и прочие салоны, где требовались большие деньги. И откуда они, спрашивается, брались? Когда лишний кусок хлеба боялись съесть. Антуана всего перекашивало едва он думал о том, что всё, что он ест — от рук человека, который его ненавидит. Так же сильно как ненавидит готовить. — Я убью тебя! Сукиного сына! — Оставь его! — Анна оттаскивала любовника за домашнюю майку. — Антуан, сейчас же извиняйся! — Перед ним?! И не подумаю! — юноша высунулся из-под обеденного стола. Уже с серьёзным выражением на лице. — И вообще, оставьте меня в покое!  — Покой тебе будет только сниться, говнюк! — Клаус схватил стоявшую на холодильнике вазочку и грохнул об пол — осколки полетели в разные стороны, и только по счастливой случайности не задели Антуана. — Я тебе обещаю! — Как же хорошо, что на днях я уеду отсюда и забуду вас обоих как страшный сон! — истерически скривился брюнет. — Считаю секунды. — Давай я тебя раскрашу сейчас, и ты до трёх не сосчитаешь! Не успеешь! — Клаус! Ради всего святого! Он — ребёнок! — Мне плевать, кто он, это ты его таким вырастила! А расплачиваться боишься? — Что ты несёшь? Анна даже отпустила майку любовника. — Что ты вылупилась?! — с остервенением выпалил Клаус. — Воспитывай лучше своего сыночка! Что? Поздно уже! Он у тебя эгоист с большой такой буквы! И буква эта известна — «Г», да ещё и в квадрате! Антуан гневно засопел и проскреб ногтями по полу. Словно дикий тигр, ожидающий момента броска. И хоть у него редко получалось выстоять достойно в драке, он стремился не уступать. Стремился к этому чёртовому шаблону, что «мальчик-обязан-уметь-набить-морду». — У него не все дома! — указал на Антуана Клаус, дёргая женщину на себя. — Смотри! — Тебя, не спросили, кому быть у меня дома, а кому… — Антоша, бога ради, хоть ты не умничай, — попросила Анна. — Он же не поймёт. Только разозлится. Клаус тут же ощерился, как дворовая собака, что явно порадовало Антуана — он этого и добивался. — Если ты всерьёз думаешь, что всё в твоей чёртовой жизни будет так просто — ты ошибаешься, сопляк! — Да пошёл ты, — фыркнул парень. — Предсказатель нашёлся. — Да я тебе сейчас перелом челюсти напророчу! Об этот дверной косяк! — взревел Клаус. — Иди сюда, если не зассал! — Прекратите оба! — Анна тоже перешла на крик. И это подействовало. Клаус снова направился на крыльцо, отчаянно ругаясь и ища свою пропавшую зажигалку. Антуан, кое-как успокоив плачущую мать, вышел следом. Они были почти одного роста — под два метра. Только Антуан — всегда худой и нескладный, а Клаус — атлетического телосложения, но набравший несколько лишний кило в результате постоянного сидения дома. Но прокачанные загорелые руки и широкая спина давали резкую контрастность с висящими, как плети, бледными руками Антуана. — Свали из поля видимости. — Лучше ты из моего, — Антуан говорил спокойно. Почти отстранённо. — И оставь мать в покое. — Слышали мы твою песенку. Но ты уж извиняй — ей хорошо со мной, сопляк! — Это больше на принуждение похоже, — скривился в гримасе мальчишка. — Особенно по ночам. Тоже мне жеребец нашелся. Спать же мешаете. А у меня сон, между прочим, чуткий… — Пасть захлопни! — Клаус повернулся. — И вали в комнату! А не то я тебе сейчас своим копытом зубки-то выбью! Чтоб до утра духу твоего поблизости не было! — Да я не к тебе вышел — не бойся. — Антуан усмехнулся. — Покурю и уйду. — Чего?! — опешил Клаус. — Ты ещё и курить, соплячина, вздумал?! — Завидуешь? — Антуан явно издевался. — Тебе жить надоело что ли?! — задыхался от ярости Клаус. — Мать хоть бы пожалел. — У неё ты есть — я на тебя, можно, положусь? — рассмеялся Антуан и весьма ловко увернулся от удара в лицо. — Сука, ты ведь меня достанешь — я тебя и вправду прикончу! — Покурить бы сейчас, да? Успокоить нервишки? Клаус только передёрнул плечами. — Где и когда, ты говоришь, выиграл эту безделушку в карты? — Антуан отошёл на приличное расстояние и вытащил из кармана запылившихся брюк зажигалку. — Мне местечко покажешь? Может, тоже свезёт? Клаус не мог поверить глазам — сопляк провёл его. Видимо, когда они катались в драке по берегу озера, Эго вынул у него из кармана зажигалку. И теперь, сукин, мать его, сын, бравирует этим. Кем он себя возомнил? Да убить его мало! — Отдай, — проговорил конюх. — Живо вещь на родину. — А ты попроси получше, — хмыкнул Антуан, проводя рукой по черным волосам. — Повторять не стану — отдай, — глухо произнёс Клаус. — Тебе же не нужны сигаретные ожоги перед отъездом? При обиде, при сильной обиде на кого-то, человек всегда поступает предсказуемо — он идёт мстить. И плевать, что даже первому встречному. Единицы могут сдержаться. И таких всё меньше. А вот простить не может никто. Это действительно правда. Антуан даже предположить не мог, что именно пошло в жизни этого человека не так, чтобы он окончательно слетел с катушек. — Ещё хоть раз тронешь мои вещи, щенок… — Это ты если тронешь мои вещи, — Антуан выразительно приподнял брови, — Считай, что твоей зажигалке сегодня повезло — я мог её и в озеро швырнуть. Клаус качнул головой, словно не соглашаясь. — Я знаю, что ты был в моей комнате, — сказал так, что ни один мускул не дрогнул. Антуан умел производить впечатление одним только словом. — И мне это не нравится. Запомнил? — Условия мне решил ставить?! Антуан, решая, что же ответить, замешкался и не сумел увернуться от нового удара. Теперь он лежал на кольце, хватая ртом воздух. Кулак угодил в солнечное сплетение. Клаус наступил ему на руку, и вызывав очередной тихий вскрик, забрал зажигалку. Победно усмехаясь, он присел на корточки рядом с парнишкой. — Повеселимся, Антошик? Антуан сделал попытку подняться, но не тут-то было. Его прижали к доскам с торчащими кое-где гвоздями. Он едва мог дышать. Клаус сел на него и проверил, не выглядывает ли из окна Анна. Затем он медленно повертел в пальцах зажигалку, с задумчивым видом демонстрируя силу её пламени. — Знаешь, Тошик, меня вот с детства научили правильно общаться со старшими. Со всем почтением, так сказать. Только учили не твои хваленые репетиторы, а настоящие мужики. Которые выросли на улице. — Убери от меня свои вонючие руки! — Антуан изо всех сил старался не показывать страха. — Это только начало! — загоготал Клаус, наклоняясь. — Тебе понравится, сопляк. — Не надо… прошу, пожалуйста, не надо… Рука Клауса чуть сильнее сжала горло. — Не советую так со мной играть… иначе… Заглянуть в глаза напротив и увидеть там целый мир в кромешной тьме. Принять на себя чужую боль и грехи — это самое страшное испытание, которое дается тем, кто готов встать на одну ступень с Дьяволом. — Это игра не по правилам! — завопил испуганный Антуан. — Пусти! Скотина! — И чья это проблема? Пора бы запомнить, что компромиссы в таких случаях не канают. Абсолютно. Антуан до крови прикусил разбитую и так губу. — Будешь орать — будет больнее! Клаус снова чиркнул зажигалкой. — Сука! Не посмеешь! — Антуан дёрнулся, но в следующее мгновение замер, его очки сползли с переносицы. Он лежал не двигаясь, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Пламенный огонек, танцуя, коснулся кожи. Раз. Другой. Третий. Коснулся кожи на щеке, затем на подбородке. Оголенной человеческой кожи. Антуан заверещал. — Вот теперь ты знаешь, сопляк, что со мной шутки плохи. Клаус не спешил отпускать и продолжал держать зажигалку возле лица парня, свободной рукой зажимая парнишке рот. — Есть вопросы? Задыхающийся от страха и боли Антуан лишь слегка помотал головой, зажмурившись. — Молодец! Зажигалка погасла. Красное пятно на щеке на глазах становилось бордовым. Под кожей надулись вены и пошли первые пузыри. Антуан сдавленно простонал и откатился в сторону. Клаус слез с него, удовлетворенно потёр руки, убирая зажигалку в карман… Антуан распахнул глаза. Быстро посмотрел на зажигалку. Критика как в спину ударили. Толкнули с крутого обрыва. Эти воспоминания отозвались болью не только в пораненной стеклом ладони, но и во всём теле. Он не ожидал. Не сейчас. И не такого. Машинально дотронулся до своей щеки, где всё ещё можно было разглядеть шрам от ожога. Конечно, если не приглядываться, то ничего особенного. Теперь сомнений не осталось — здесь был Клаус. Мразь, возомнившая себя Господом богом. Так просчитать все ходы — не каждый сможет. Эго понимал, что повлиять на ход событий он сам не сможет. Не сейчас. Ну не заявлять же в ментовку. Или придётся? Да как он вообще мог посметь сюда прийти?! Неужели он и правда настроен решительнее некуда? Мужчина сжимал зубы и готов был биться об стенку, только бы не думать о том, что скоро нужно будет писать заявление. Говорят, что нет предела человеческому цинизму. И такие, как Эго, по идее, должны вырастать самыми эгоистичными на свете. Но Антуан не был таким. Никогда. И даже представить себе не мог таких обстоятельств, которые бы толкнули его идти на воровство. — Мсье Эго, простите, — Розенкранц с кошачьей осторожностью заглянул в кабинет. — К вам пришли. — Кто? — без энтузиазма спросил Антуан, чуть поворачиваясь в сторону дворецкого. — Мадмуазель Тату. Пускать? — Что ей нужно? — мужчина тут же встал из кресла и прошёлся до окна. Дождь ещё только стих. — Не припомню, чтоб я звал её на вечерний ланч. Черт возьми. — Т-так ч-что, мне её выпроводить? — заикаясь, спросил Розенкранц. — Да нет. Это дурной тон. — Эго тяжело вздохнул. — Я искренне надеюсь, что она ненадолго. Проведи сюда. — Да, мсье Эго. Сию минуту. Антуан ногой закрыл сейф — дверца хлопнула довольно громко. И затем послышался характерный писк — сигнализация была готова к труду и обороне. Вот только до этого она неслабо так подвела. Эго никак не мог сопоставить в голове факты — каким образом Клаус всё успел? И собаку травануть, и Торнтона усыпить, и деньги у него стырить?! Не телепортировался же он во все эти места одновременно! И к тому же, если бы сейф открывали профессиональные взломщики, то сигнал бы все равно, хоть и с опозданием, поступил бы на пульт дежурному в полицейском участке. Что-то не клеилось. Эго помотал головой, дабы хоть ненадолго вытурить из памяти ненавистный ему образ. — Не волнуйтесь, Розенкранц, — услышал он за дверьми. — Я совсем ненадолго. Спасибо. Затем эти двери распахнулись и вошла Колетт. — Мсье Эго, — девушка никак не ожидала, что Антуан стоит, прислонившись к краю стола и в упор смотрит на неё из глубины кабинета. В котором, к слову, пришлось включать свет. — Здравствуйте. — И вам не кашлять, — с явной неохотой отозвался критик, делая шаг навстречу и убирая зажигалку в карман. — Что вас сюда привело, мадмуазель Тату? — Я хотела с вами… поговорить. — Сколько можно? — сморщился как от лимона Эго. — В наших разговорах, мадмуазель Тату, мы, будто в цирке лошадки, бегаем по кругу. Нет? — Вы знаете, что следователь Торнтон следит за нами? Обоими, — смущенно добавила последнее слово девушка. — Мсье Эго, он вас всё ещё подозревает. И теперь у него появились какие-то липовые доказательства того, что с тела вашей матери было снято драгоценное колье, которое, якобы, вы мне перепродали, а перепродала своему бывшему шефу… — Секунду, — Антуан выглянул за двери, видимо, желая убедиться, что Розенкранц не подслушивает. — Так, что вы там бормотали? Колетт перевела на него абсолютно растерянный взгляд — он и не слушал. — Что он вам сказал? — начала она из другого конца кабинета, отходя и увлеченно рассматривая окружающую обстановку. Здесь все было таинственно и загадочно. Колетт не отказалась бы от экскурсии. — Следователь? Вы были в таком состоянии, что мне показалось, будто… — То, что он следит за мной, я давно знаю. — Правда? — Колетт оглянулась. — А про новые открывшиеся обстоятельства дела я предпочитаю узнавать из уст своего знакомого следователя. Я как раз собирался набрать ему, но тут появились вы. — Я помешала? — Колетт спросила это не с тревогой, но с грустью, будто только и желала поскорее оказаться здесь. Антуан напрягся от её интонации. — Я этого не хотела. — Вы не за этим сюда пришли, — отрезал критик, и пошёл в наступление. — Мадмуазель Тату, почему каждый раз, когда мы остаемся наедине, у меня закрадывается смутное сомнение, что вы таскаетесь за мной вовсе не из-за расследования, в котором, очевидно, хотите поучаствовать, а из-за того, что напридумывали себе каких-то детских сказок про прекрасного принца? Колетт от его слов густо покраснела, и тут же отвернулась, уверяя что всё совсем не так. Антуан только усмехнулся и продолжил: — Будьте честны, мадмуазель Тату, вами сейчас движет инстинкт. — С чего бы это?! — вот теперь она возмутилась. — И какой такой инстинкт? — Основной, — только слово, а уже припечатало так, что кажется, тело стало свинцовым. — Смотрели фильм, где секретарша в крупной компании, у которой было всё, поддалась соблазну и закрутила с немолодым и страшным шефом на спор, после чего её едва не грохнули? — Н-нет, мсье Эго, — запнувшись на полуслове, выдала Тату, оборачиваясь. — Я не смотрела этот фильм. Но… вы… не так всё понимаете. — Ах, точно, — улыбаясь, вдруг сказал Антуан. — Это был другой фильм. — Вы издеваетесь? — не выдержала Колетт. — Мсье Эго? — А сюжет «Основного инстинкта» крутится возле детектива, который расследует извращенные убийства на сексуальной почве, — Антуан теперь, будто переключившись, или же специально уводя её от темы, стал беззаботно-весёлым. Но не бывает дыма без огня. — И он выходит на след одной писательницы, как раз работающей в жанре потрахушек для взрослых. Колетт ещё больше смутилась — слышать от Эго такие примитивные и сленговые словечки было очень непривычно. И даже отчасти страшновато. Его взгляд резко менялся — от спокойного до бешеного. Выходил ли он на свет, или же был в тени шкафов с рецензиями, которых тут было бессчетное множество, — Колетт даже показалось, что мужчина перемещается не по полу, а над ним. — Всё, что было дальше, я думаю, пересказывать нет смысла. Гляньте, если у вас будет свободное время. И сами поймёте. — Антуан спустил очки на кончик носа, становясь похожим на строгого школьного учителя, вызвавшего к доске нерадивую двоечницу. — Концовка вас может шокировать. Впрочем, тот, кто скажет, что фильм наполнен только бессмысленным сексом, явно до неё не досмотрел. — Спасибо, я учту, — пролепетала смущенная до красных и горящий огнем ушей Колетт. — И всё же, мсье Эго, вы неправы. Насчет меня и моих… желаний. — О, нет, — качнул головой критик. — Это вы в корне неправы, если думаете, что я идиот. — Я никогда так не думала… — Снова ложь, — сказал Эго, подходя ещё ближе. — У вас в голове сейчас бьётся только одна мысль: «Неужели этот идиот не понимает, чего я от него хочу?!», и я вам озвучу, что я всё прекрасно понимаю. Но на незаданные вопросы я не привык отвечать утвердительно. Мадмуазель Тату, вы понимаете, о чём речь? — Точнее думала, но не совсем так, мсье Эго, — продолжила Колетт. — Вы могли быть не слишком дедуктивным во мнении относительно любовника вашей матери, но в других аспектах вы… — Я говорю про нынешнее положение вещей. — Антуану, казалось, необходимо было приближаться к ней. И гипнотизировать её своим голосом и утонченным ароматом туалетной воды. От этого Колетт захотелось даже дышать чаще и больше. — Или снова будете мне твердить про то, что просто «пришли поговорить»?! Все ведущие психологи советуют от длительных бесед иногда переходить и к действиям! Да или нет? Колетт медленно подняла глаза на Эго. — Я не знаю. Честно. То есть, частично я понимаю, что именно вы пытаетесь мне сказать, но вот ваше… выражение лица меня сбивает с толку. — Моё выражение лица свидетельствует о том, что я зол. Вы ходите вокруг да около, мадмуазель Тату. Это, знаете ли, тоже сбивает. — Антуан поправил очки. — Мы не маленькие дети, чтоб играть в подобные игры. Я вам уже говорил, что не понимаю их назначения. — Вы думаете, что я с вами сейчас… флиртую? — наконец решилась Колетт. — Так? — Долго же вы умудрились изображать наивную дурочку, — усмехнулся мужчина. — Но боюсь, теперь вам предстоит переходить на другой уровень, ведь флиртовать со мной вы начали уже давненько. Только первая попытка с треском провалилась. Тогда, в парке. Помните? — Я пришла поговорить с вами о серьёзных вещах! Мсье Эго, вас же подозревают в убийстве! — Да ну, бросьте, — он будто и не слушал её слов. — Скажите уже прямо, мадмуазель Тату, что пришли сюда, чтобы меня увидеть. — А вам так этого хочется? — Колетт разозлилась и резко шагнула к нему, задирая голову и сжимая руки в кулаки. — Хорошо, я скажу. Только потом не делайте вид, что удивлены… — Обещаю, что не сделаю, — с тенью улыбки сказал Антуан. — А хотите, я даже обрадуюсь этому? Вы же только этого и добиваетесь? Верно? — По-моему, теперь вы флиртуете со мной напропалую, — выдавила Колетт. — Я смущаюсь. Прекратите. — Я ещё ничего не начинал, — Эго сделал шаг назад, и Колетт едва не взвыла — ей до трясущихся рук хотелось удержать его рядом. — И не собираюсь, если вас это волнует. Я лишь пытаюсь понять, насколько вы способны себя контролировать и сказать самой себе «Нет!». Сила воли в наше время у людей — это что-то за гранью возможного. Увы. — Да, ваши резко негативные взгляды на мир и людей мы уже обсуждали. Но вы всё не можете понять, что не все такие. Во всяком случае, не поголовно. — Вернемся к теме изначального разговора? — предложил Антуан. Колетт исподлобья глянула на него — мужчины всегда поступают так алогично, а потом ещё обвиняют в чем-то их, пусть и несуразную местами, но логику. — Если вам всё это незачем, то для чего вы так… со мной? Весь этот балаган с какими-то отсылками к эротическим фильмам, взглядами, жестами… — Колетт вдруг почувствовала себя униженной. Подопытной крысой в лаборатории безумного ученого Антуана Эго. — Вам не стыдно?! — Значит, я был прав. — В чем? — девушка сжала губы. — Если бы я сейчас позволил, то вы бы абсолютно точно полезли меня соблазнять. И даже не подумали бы тормозить. — Вам бы отдохнуть, мсье Эго, — вздохнула Колетт. — Ерунда подобная должна перестать лезть в голову. — Теперь я, по-вашему, не в себе? — У вас явный недостаток сна. Отсюда и другие сбои в организме. — Если бы вы были не поваром, а врачом, я бы, может, поговорил с вами на тему моего организма. А так — извините, но это слишком личное. — Антуан посмурнел и отошёл к письменному столу. — И вообще, вы же хотели мне рассказать про следователя, я правильно запомнил из вашего быстрого набора слов? — Нет. — Колетт решила действовать его же методом. — А давайте ещё поговорим о кино, например? Или о еде? Или вообще о моде? Куда нам торопиться, мсье Эго? — Вы испытываете моё терпение, — сказал критик. — Вам не удастся повторить такой трюк. Я вас раскусил. — А вдруг я сделаю сейчас что-то такое, чего вы совсем не ожидаете? — Колетт прикусила нижнюю губу, увидев, что Антуан неотрывно наблюдает за ней. — Это засчитается? — Я даже не знаю, — уже без уверенности протянул мужчина. — У каждого свой порог дозволенного сумасшествия. — Вам не по себе? — Колетт увидела, что тактика нападения вполне себя оправдывает. — Когда вы не знаете, чего ожидать в следующую секунду? — Надеюсь, что пистолета у вас за пазухой нет, — сказал Эго. — И электрошокера тоже. — Нам, женщинам, совсем не нужно угрожать кому-то оружием, чтоб добиться желаемого. — Тату медленно подходила к столу, почти перекрывая пути отступления. — Разве нет? — В определённом смысле — да, — кивнул Эго. — Вы сами по себе — неплохое оружие. — Вы — это конкретно я? — улыбнулась Колетт. — Или вы говорите про всех женщин сразу? — Мадмуазель Тату, — Эго ожидаемо выставил руку вперед, желая задержать прямо на него несущийся будто с горы пущенный состав. — Я всё понял. Не трудитесь мне объяснять на пальцах. — Вы хотите поговорить об этом? — она всё ещё приближалась. — Мсье Эго, сознавайтесь, что… — Вот теперь вам точно пора остановиться, — голос дрогнул, и глаза у Антуана расширились, когда Колетт всё же подошла вплотную, и его ладонь прикоснулась к ремешку её кожаной куртки. — Мадмуазель… Договорить Эго не сумел. Колетт сама не знала, что на неё нашло и что толкнуло её на этот шаг. Она подалась вперёд, привставая на носочки, и коснулась губами его губ.