Рецепт горького счастья

Ночь. Ты не придешь. Ну и не надо — Уже не болит. Пусть тебя нет рядом, Одним только взглядом Прикоснуться к тебе на миг. Свет В далеком окне — Ты не со мною, Убиваешь любовь. Я все просто забуду, Возвращаться не буду, Чтобы нам не начать все вновь. Ради тебя провожать поезда навсегда, От любви пусть растают снега, И звезды с неба падают ради тебя. Ради тебя этой ночью зажгутся огни, Только больше меня не зови — Я буду далеко ради тебя. Боль. Ты не при чем — Просто обрывки разбитой мечты. Нас разлучают ошибки, Слезы словно осколки, Нашей с тобой любви. Мир стал без тебя Пусты и нелепым Как небо без птиц. Где найти нам ответы На простые вопросы: «Как правильно надо любить?» (С. Зверев)

Выпал первый снег. Довольно ранний и неожиданный, если учесть, что вся осень выдалась солнечной и довольно теплой. Прошёл почти месяц с тех пор как Эго выписали. Да, врачи долгое время сомневались, что он вообще выживет, но на удивление — выйдя из недельной комы, Антуан довольно быстро начал поправляться. Конечно, в лучшем центре кардиологии творили чудеса, но, в большинстве своём, только за большие деньги. Эго повезло, что он оказался человеком известным, и многие из лечащего персонала готовы были на всё или почти на всё, чтобы как-нибудь заявить о том, что именно они спасли жизнь великого французского критика. Антуану повезло ещё и в том, что Розенкранц не отходил от него, можно сказать, ни на шаг. Да, такая преданность заслуживает уважения. Антуана же злил не сам факт пребывания в больнице, сколько обстоятельства, способствующие этому. Он отчётливо помнил, как его первой мыслью после возвращения сознания было: «Не случилось ли чего с Тату?» Антуан удивлялся каждый раз, когда думал о ней. И о себе в частности. О своём отношении к Колетт, и о том, что, если бы не она, то всего этого кошмара можно бы избежать. Эго не хотел винить её, но это получалось само собой. Как часто мы, не имея достаточно силы воли признать свои ошибки, перекладываем вину на других? Почти всегда. Антуан знал, что рано или поздно, но их разговор должен был состояться. Разговор о том, что же делать ей, запутавшейся девушке, у которой вся жизнь впереди, и о нем, старом скряге, который находит лишь неприятности на свою голову. Да, разговор состоялся, но не дал тех результатов, на которые рассчитывал Эго. Всё началось с того, что Тату пришла к нему в больницу. Розенкранц, как бы между делом, отметил, что она довольно частый гость в его палате. Особенно, в то время пока Эго был на аппаратах жизнеобеспечения — Колетт не могли выпроводить сутками. Антуан не сильно обрадовался ее повышенному вниманию к себе. Позже, во время визитов следователей и репортеров, которых хотелось послать куда подальше, Эго узнал о том, что в покушении на его, да и на жизнь Колетт подозревается Альфредо Лингвини. А защищать его взялся Байо. Тугой узел событий, запутанных и не поддающихся здравому объяснению, будто петлей затянулся на шее Антуана. Эго дал показания против де-Троя и Клауса. Их местонахождение, по словам Фрая, установить в ближайшее время не представляется возможным — нужно объявлять их в мировой розыск. Также Антуан узнал о том, что слухи из-за которых началась шумиха, дескать, под домом его матери лежит клад, не подтвердились. Фрай прошерстил там всю округу, но ничего не нашел. Это известие так сильно обескуражило Эго, что он почти не мог поверить. Оказалось, что дом его матери не стоит и гроша ломанного. И если бы Клаус знал это, то вряд ли, довёл бы до такого. Продавать и делить с ним дом Эго не пожелал из принципа, а теперь убедился, что его чутьё не подвело. Он с самого начала думал о том, что слухи — утка. Правда после анонимного звонка решился проверить. Это решение едва не стоило ему жизни. И не только ему. Продолжать и даже хоть как-то поддерживать отношения с Байо, который продолжал увиливать от прямого разговора с властями, Эго был не намерен. И неважно, что тот, вроде как, «спас ему жизнь». Просто не хотелось иметь с ним больше ничего общего. И ещё больше не хотелось быть его должником. Эго хотелось лишь поскорее подняться на ноги, продать к чертям все имущество в Париже и уехать куда-нибудь. Именно эти слова вызвали в Колетт Тату взрыв — она вдруг едва не закатила ему истерику, мол, «как он может так пасовать и бросать всё на самотёк». Антуан стоял возле окна, выходящего на оживленную улицу. И на какой-то момент ему показалось, что все движение вокруг замерло, и он сам вот-вот лишится возможности двигаться. Он давно не чувствовал себя настолько далеким от мира и бытия. Со времён, когда учился в школе. Курить ему благополучно запретили, и потому единственным успокаивающим средством стали эти бесконечные созерцательные процедуры. Розенкранц пытался уговорить Эго чаще гулять или завести рыбок, на худой конец, но за последний месяц Эго не мог припомнить и дня, когда бы действительно выходил из дома и что-то делал. Он впал в странное оцепенение. Розенкранц, как чуткий к его проблемам человек, пару раз пытался поговорить о том, что случилось. Но Эго предпочитал закрыться в себе. Он боялся, что начнутся психологические проблемы, ещё в большем масштабе, чем они есть, но все равно выбрал затворничество. Эго чувствовал себя моллюском, забравшимся в удобную раковину, ну, и просящим только спокойствия, и думал, что принесет куда больше пользы таким образом. Конечно, Эго думал о том, что оттолкнет Колетт от себя, и будет счастлив, но на деле все вышло иначе. С момента последней встречи прошло несколько недель, и теперь он как никогда осознавал, что думает о ней. Не было такого дня, чтоб он не вспомнил её. Все чаще ему стали являться разного рода провокационные сны. Все чаще он ловил себя на мысли, чтобы набрать выученный механически, почти механически, номер. И даже готов был поддаться на уговоры Розенкранца, и повторить попытку завести отношения. На удивление его бывшая Люси не появлялась на горизонте. Пара звонков и настойчивых писем в «мыле» всё же были. Из газет он узнал, что её муженек, владеющий сетью автомобильных брендов, неожиданно завел любовницу. И в этой статье Эго больше всего ошеломил тот факт, что он откуда-то узнал о её бывших отношениях с ним, с Эго. Да и имя любовницы многое сказало — Жанна Адсорбт. С тех пор голова окончательно вспухла. Он знал Жанну, пусть и не так близко, как её фавориты, одним из которых как раз и являлся Байо, но все же. И не мог поверить в то, что старая кошелка сумела закадрить Сержа Дассо, и увести его у молодой Люси, которая хоть и не блещет глубокими познаниями в чем-либо и весьма выльгарна, но намного привлекательней её внешне. И может родить. В отличие от Адсорбт, которой стать матерью уже, судя по всему, не светит. Мужчины напрасно любят бахвалиться насчёт детей и продолжения рода, ведь на самом деле иногда они бывают более заинтересованы в наследнике, чем женщины… Впервые выйдя из дома, Антуан почувствовал себя лучше. Однако он и предположить не мог, что ноги понесут его туда, куда он не наведывался уже очень много лет. Второй по величине мост после Золотых ворот в Америке, мост над Сеной, и примыкающая к нему улица Сенная, — да, так улицу прозвали давным-давно, — для парижан все равно оставались местом, где собираются только бродяги или наркоманы. За то время, пока Эго не был здесь, река сильно обмелела и загрязнилась. В вечерние сумерки она и вовсе казалась черной лужей, растекшейся как нефтяное пятно. Черная река, лежащая почти в самом центре Парижа и соединяющая два застроенных берега — во Франции полно таких неоднозначных мест. С одной стороны, подобные объекты должны охраняться от излишнего вмешательства человека, с другой — так они могут лишиться своей уникальности. Именно здесь когда-то пробовал лишить себя жизни Антуан Эго. Из-за чего? Смешно и вспомнить — из-за неразделенной любви. Лара, та самая девчушка из его детства, нанесшая ему самую глубокую рану в сердце, теперь, наверное, даже не захочет обсуждать это. Какая ирония — сейчас его сердце тоже оказалось под ударом, но уже в буквальном смысле, — и снова от чертовой любви, правда, на сей раз он сам дал слабину. И зачем-то решился пойти на поводу у Тату. Антуан не сомневался — именно она заставила его поступать так. Так, как поступают влюбленные тупицы. Нет, конечно, он испугался за неё. И вложил в свой порыв всё то, что называют «человечность и благородство», когда кинулся на вооруженного Клауса, осознавая, что тому всё равно, в кого стрелять. Искал ли он смерти во второй раз? Однозначного ответа не было. Как бы долго Антуан не думал об этом, он приходил к выводу, что всё имеет свойство повторяться. И даже тогда, когда он, по сути, ещё пацан, испугавшись, поклялся сам себе, что больше никогда не вернется сюда — вернулся. Нет, сейчас на потрёпанном гравии стоял совсем не тот Антуан Эго. Сейчас он научился управлять своими эмоциями. И, если бы не определенные обстоятельства, даже не задумался бы над тем, что можно сделать нечто подобное. Ведь тот вызов, который приходилось и приходится бросать обществу, никогда не будет оправдан полностью — Эго знал это. Всегда знал. Розенкранц, побаивающийся отпускать Эго одного, говорил, чтоб тот держался ближе к людям. И не вздумал посещать разного рода провокационные заведения. Эго усмехнулся, просто представляя себя в каком-нибудь стрип-клубе. Это была улыбка отвращения. Но на самом деле, его не влекло никуда с такой силой, как в это место. Сырое, темное, грязное. Во времена королей здесь убивали неугодных двору людей. Трахали проституток и распространяли болезни. Это место приобрело себе дурную славу задолго до того, как появились таверны и другие увеселительные помещения. Снег, выпавший утром, сошел. Теперь всюду были лишь мокрые полосы, то тут, то там; остатки снежной массы неприятно чавкали под ногами, пока Эго направлялся к спуску. Домики, мостившиеся по обеим сторонам реки, когда-то были исключительно публичными. И ещё до того, как был построен этот мост, — сперва деревянный и без перил, — здесь всё равно были натянуты стропы, чтобы богатеньким сынкам местных управленцев было удобно перебираться из одного окна в другое. Да, теперь всё было перестроено и переделано, но слава моста над Сеной оставалась. Антуан долго стоял на самом краю, слушая завывания ветра и глухой плеск воды, бьющейся о парапет. Удивительно, как некоторые места запоминают настроение человека. Когда-то Эго приходил сюда, чтобы умереть, а теперь ему понадобилось вернуться, чтобы найти в себе силы жить. Словно утвердившись этой мысли, которая вдруг сформировалась в его голове, Антуан успел подумать ещё и том, что единственным местом, куда бы он точно не хотел возвратиться, был ресторан «Гюсто». Точнее — то, что от него теперь осталось. Закрытое по причине проверки из санэпидстанции здание, теперь среди горожан стало призрачным. Поднимать репутацию ресторана со дна собирались Лингвини с Де-Троем, но после случившегося стало ясно, что «Гюсто» будет новым заброшенным строением, которое рано или поздно снесут. Особенно неприятными, почти до зубного скрежета, для Эго стали воспоминания о том дне, когда Гюсто закатил ему сцену. Право, аки ревнивый муженек нерадивой женушке. Настроение у Эго всегда было нестабильным. А после того, как Огюст Гюсто посмел оскорбить его, подсунув, — Антуан не знал до сих пор, специально или случайно, — испорченное блюдо, «шкала настроения» не просто упала — она рухнула вниз на бешеной скорости. Как градусник с ртутью. И этими «осколками» как раз и зацепило «кулинара всех времен и народов». Про Гюсто многие говорили разные вещи: мол, он был никудышным мужчиной, но поваром — отменным. Судя по тому, что тот даже не знал о своем взрослом сыне — так и было. Когда умер Гюсто даже была заметка в газете от некого неместного журналиста, что, якобы, «Огюст Гюсто питал к критику-Эго светлые и нежные, а, порой, — совсем даже не платонические, — чувства». Антуан до сих пор помнил, как хохотал во весь голос, только прочитав заголовок, ещё не зная, что ему предстоит пережить сразу после. Газетчики и репортеры не давали прохода, требуя подтвердить или опровергнуть эти слухи. Все его партнеры сразу стали отказываться от всех сделок, компания, с которой у Эго был заключен контракт на несколько лет, — и та отказалась спонсировать его. Посыпались открытые угрозы в расправе. Несомненно, новость потрясла кулинарный и не только мир Франции — один из любимейших поваров скончался, а один из ужаснейших критиков стал тому причиной. Единственное телевизионное интервью, которое дал Антуан сразу после того похода в «Гюсто», где его «напотчевали до капельницы», — было нужно для того, чтобы обратить на ресторан внимание соответствующих спецслужб. И да: после того в «Гюсто» наведывались инспектора по защите прав потребителей, и на самом деле нашли серьёзные нарушения. В том числе и в личном составе: Ларусс, работающий далеко не по специальности, Хорст — бывший уголовник, Живодэр, плюющий в тарелки посетителям по расовым соображениям… И ведь дело было не в том, что они оказались неплохими поварами, а в том, что в высокой кухне не может быть «случайных людей». Эту истину Антуану вбивали ещё с первыми лекциями в университете. Понятия «высокая» и «обычная» кухня для него кардинально различались. Одним словом, даже в тогдашнем идеальном «Гюсто» было к чему придраться. Но не было, на кого повесить. Огюст, на удивление, смог обойтись малой кровью — ему даже штрафа не дали. Антуан тогда долго гадал — почему? И тогда он снова наведался к Гюсто. Просто посмотреть, сделал ли тот выводы. И учится ли на ошибках. Но оказалось — нет. Вот тогда нервы Эго сдали окончательно: он позволил себе перейти на личности. Хотя раньше никогда этого не делал. А то, что писали в газетах — сенсационные заметки, после прочтения которых многих поваров увозили на «неотложках», — не было истинной правдой. Конечно, рекламщики и страховщики, следящие за статусом Эго и деньгами, капающими на счет в банке, вполне позволяли типографским редакторам приукрашивать действительность. Таков закон конкурентного рынка. И вовсе не Эго придумал эти правила. Чем больше он вспоминал о своей прошлой жизни, тем больше разрасталось чувство вины. Эго терпеть не мог этого. Чаще всего, в конфликтах, он оказывался прав, а когда жизнь преподносила уж совсем из ряда вон выходящие сюрпризы, пытался тоже решить дело миром. Но ему сделали скандальную репутацию. Одно неосторожное слово — и пожалуйста. Понеслось. Как снежный ком. Уже собираясь возвращаться на верхний ярус набережной, Эго услышал странные шорохи. Он обернулся, присмотрелся — увидел мусорные бачки. Переполненные. Отсюда мусор увозили раз в две недели. И оттого здесь частенько бегали крысы. Пожав плечами, и, очевидно, не увидев ничего стоящего, Антуан поставил ногу на ступеньку, но тут звук повторился. Он был громким — один из бачков упал и покатился в его сторону. Возня внутри становилась громче, по мере того, как Эго тоже сделал шаг в обратном направлении. И когда наконец они с бачком поравнялись, то сперва Эго подумал, будто это — шутка. Среди кучи мусора и отходов возились крысы. Ну, конечно — кто ж ещё? Однако, Когда Эго присмотрелся, он понял — этих крыс он видел. Вспомнить, когда и где не составило труда — это Микро-шеф, крысиный гений, великий повар, которого он сам назвал «открытием» кулинарного мира ещё полгода назад. Только вот сейчас… его дела шли куда хуже, чем можно было ожидать. Эго успел усмехнуться своей холодной фирменной усмешкой, от которой у иных сердце уходило пятки, но эта ухмылка сошла сама собой, когда Эго понял, в чем же дело. Это была не просто возня — это была драка. Причем, одна из тех жестоких драк в мире животных, когда один из борющихся обречен. И в данной ситуации «обреченным» оказался как раз «Микро-шеф». Эго слышал, как хрустят его маленькие кости и как он отчаянно пищит, стараясь вырваться из клешней огромной крысы, что удерживала его мертвой хваткой, не позволяя шевельнуться. Нужно было что-то делать. Вопрос — что? Эго никогда прежде не наблюдал подобного. Разве что по телевизору в детстве, да и то там сражались львы или крокодилы. А здесь — крысы. Впрочем, что может понадобиться сделать, чтоб их напугать? Во всяком случае, приблизиться так, чтобы они заметили. Эго снова сделал большой шаг к мусорному бачку. Крыса, удерживающая и вгрызающаяся в Микро-шефа, краем глаза, заплывшего гноем — очевидно, не все соблюдали «этикет поваров», — как подумал Эго, и продолжала стискивать челюсти. Эго рассмотрел раны на теле мелкой серой крысы. Да, ещё немного и будет поздно. Эго пришлось подойти вплотную, и он молился, чтоб этого никто никогда не узнал. И главное — сейчас не увидел. Он нагнулся и теперь его глаза встретились с глазами черной крысы-агрессора. Этот взгляд длился недолго — она бросилась наутек. Эго надел на руку перчатку, чтобы не прикасаться к возможно инфицированной крысиной шкуре. Микро-шеф лежал у него в руке мертвым куском. Не шевелился. И Эго уж было подумал, что — всё. Но когда он начал складывать его в пакет, что валялся неподалеку, крысиный нос чуть дернулся. И глаза медленно-медленно открылись… *** Байо пришлось долго и настойчиво звонить в двери. Жанна, надо признать, прекрасно выглядящая, открыла и уставилась на него, словно он был похож на привидение. Впрочем, Байо не отрицал — несколько дней почти без сна и нормальной еды, могли сделать из ухоженного мужчины зомби. Вполне себе могли. Он прокашлялся и поднял на неё глаза. — Привет, Адсорбт. Разговор есть… — Я, по-моему, не приглашала, — буркнула она. — Зачем ты здесь? — Ну, пройти я хотя бы могу? — У меня не прибрано, — заявила хозяйка, поправив выбившийся локон. Конечно, чтобы хорошо выглядеть в свои почти шестьдесят, Жанне приходилось многое терпеть — пластику, инсулиновые уколы, диеты. — Говори здесь. — Через порог — плохая примета, — усмехнулся Байо. — Ты же не верил в них, — напомнила Жанна. — Теперь кое-что изменилось. — Байо с интересом уставился на новое красное платье, сползавшее с исхудавшего тела. — Я так понял — ты не одна? — Не твоё дело. — Конечно, не моё, — даже обиделся Байо. — Но… передай этому жигало, что его женушка скоро свалит. Его увлечение тобой и твоими бабками скоро пройдет, а вот если он потеряет… — Какое тебе дело до его жены? — Мне плевать, — Байо не врал. И Жанна уловила это по его горящим глазам. — Тогда — до него? — усмехнулась Адсорбт. — Что за бред? Ты теперь переключился на молодых и богатеньких мальчиков? Байо не придал значения её словам. Сглотнул и продолжил: — Я хотел поговорить с тобой обо всем этом дерьме… — Дерьмо или нет — мне решать! — выплюнула Жанна. — Понял? — Со стороны виднее, знаешь ли. Ваш роман обречен, неужели ты не понимаешь? — Ты за этим пришел? Почитать мне нотации? — Жанна оперлась о дверной косяк. И приподняла ногу словно цапля — холодок, пробивающийся из незакрытой подъездной двери, добавлял ей дискомфорта. Она ежилась и порывалась просто выпихнуть его, но Байо предусмотрительно поставил в проход ногу. — Байо, ты сам виноват. — В чем я виноват?! — А то ты не знаешь, — Жанна начала злиться, — ты сам втянул меня в историю, а теперь, когда запахло жареным, решил, что сможешь смыться с денежками? — С какими денежками?! — заорал и Байо. — Ты сама отобрала у меня всё, что было! И, смотрю, не переживаешь ни капли! Наоборот — любовников заводишь! А у меня — форс-мажор! Я тебе говорил — жена в больнице! — Она тебе не жена. И никогда ею не была. — Жанна знала, куда давить. — Так что не надо изображать из себя рыцаря. Тебе не идет. — Тебе повезло, что у меня сейчас нет ни сил, ни возможностей засудить тебя к чертям, — прорычал в лицо Жанне Франсуа. — Но когда-нибудь я это сделаю. Слышишь? И не пожалею ничего. — Если тебя не засудят раньше. — Жанна, очевидно, тоже была в курсе событий. Из газет или из других источников — неизвестно. — На тебя ведь повесили одну статью после покушения на Эго, так? Хочешь ещё? — Твой новый хахаль знает, что ты почище меня аферистка? — Он всё узнает, когда придет время… — Я не ошибусь, если скажу, что ты собираешься его использовать? — Не твоё дело, Байо, — по лицу Жанны поползла тень. — Если это всё, что ты хотел сказать, то… — Не всё, — он качнул головой, а в глазах теперь заплясали злые черти. — Я не хотел пускать в крайности, но ты вынуждаешь меня. — В смысле? — захлопала глазами Адсорбт. — Байо, ты мне угрожаешь? — Не я, — Франсуа сделал невинное лицо. — Наш старый знакомый — Звездочет. — Он коньки отбросил неделю назад в клинике! — Ага, значит, знаешь, — кивнул Байо. — Но у него же есть сынок. Помнишь? Именно его мы собирались раскрутиться на бабки, но вышло так, дорогая, что он нас всех поимел и… — Да-да, — заусмехалась Адсорбт. — Ты ведь к этому сыночку шалаву подсылал. Знаешь, что с ней стало? — Обкололась и ушла в мир иной под морфиновой дозой? — Нет. Её убили. У Байо на секунду перестало биться сердце. И пусть он совсем не знал ту девчонку, которая сама вышла на него в поисках наживы, вдруг он понял, что именно его вина в том, что теперь её нет. — Как — убили? — тупее вопроса было и придумать сложно. Байо прекрасно понимал, каким идиотом выглядит. — Почему? Кто? Откуда ты знаешь? — Просто знаю. — Это были люди Звездочета? — Не имею ни малейшего представления, знаешь ли, — поморщилась Жанна. — Мне посрать на эту девицу. А тебе, похоже, есть до неё дело? — Уже нет, — ответил Франсуа, снова натягивая на лицо маску непроницаемости. — У меня созрел другой план. — Вот как? — Адсорбт сделала шаг вперед. — Ты пришел поделиться им, верно? Байо? — Я пришел сказать, что теперь каждый играет за себя. — Франсуа резко отстранился. Максимально отстранился от неё, чтоб даже не чувствовать духи. — Ты довольна? — Более чем, — не заставила себя ждать Жанна. — Надеюсь, что со вторым планом тебе повезет больше, чем с первым… и, кстати, детей я заведу без тебя, милый мой. Я нашла другую кандидатуру. Посговорчивее. — Ох, как же я-то рад, — принялся кривляться Байо. — Неужели, ты оставишь меня и мой боевой запас в покое? Черт побери — это надо отметить! — Скатертью дорожка! К чему привел этот бессмысленный, как теперь понял Байо, разговор? Да ни к чему. Просто чёртов фарс, устроенный на лестничной клетке. Больше всего Байо бесило то, что стерва-Жанна исключительно сыграла свою роль. Он почти поверил в её безразличие к своей дальнейшей судьбе. Почти — потому, что он видел, как она занервничала, когда он объявил, что на этом их отношения, — деловые и личные, — закончились. Вот тогда она задергалась. Но неизвестно, что это — часть плана или же искренние чувства. Впрочем, Байо давно знал, что рано или поздно они с Адсорбт отдаляться друг от друга. Это был вопрос времени. Всё же возраст и статус брали своё. Но отдать Жанне должное было нужно — Байо не отрицал, что именно она вытащила его в люди. Да и глупо было бы отрицать — без неё он бы не стал тем, кем стал. Когда-то он даже мог сказать, что любит её. И, наверное, он заслужил что-то большее, чем просто плевок в лицо? Разве нет? Хотелось выкинуть из головы все идиотские воспоминания. Хотелось заглушить боль. Уехать куда-нибудь далеко. И надолго. Побыть наедине с самим собой. Но жизнь, увы, диктует свои правила. Приходится им подчиняться. И единственным местом, которое пришло Байо на ум, стал небольшой барчик на окраине Парижа… — Лонг-Айленд, двойной! — рядом на стойку упали смятые купюры. Байо допил свою порцию и лениво обернулся, ведь голос показался ему до боли знакомым. — И поживее — я хочу начать праздновать свой гребанный развод! Стало ясно, едва он окончательно сумел сфокусировать затуманенный четвертой порцией алкоголя взгляд — это Люси. — А я как в воду глядел! — он небрежно откинул сползающую на лицо светлую челку, которую давно пора было стричь, но какой тут поход к парикмахеру, когда такие дела творятся. — Привет! Не узнаешь меня? — Тебя не узнаешь, — протянула недовольная Люси. Но все же плюхнулась рядом. — Каким ветром здесь? — Попутным. — Байо снова сделал глоток. И полез за сигаретами. — А вот ты… весьма неожиданное место для замужней женщины. — Больше не замужней! — отрезала Люси. — Пошел он! Я его всё равно терпеть не могла! — Конечно, теперь ещё скажи, что на самом деле любила лишь Эго, — едва не расхохотался Байо. — И аккуратнее со спиртным, детка, а то… развезет, мама не горюй, а кто тебя теперь домой потащит? — Ты! — Люси схватила Байо за рукав, не давая ему подняться. — Ещё чего! — возмутился Байо. — Держи карман шире! — Как там мой Антошик? — А ты газеток-то не читаешь, бедная? — ерничал Байо. Люси что-то нечленораздельно пробурчала, поглощенная разглядыванием молоденького бармена. А затем набросилась на коктейль. — Не ты ли заказал статейку недавно? — Я? — удивился Байо. — Очнись, детка, мне это на хер не упало… — Серьезно? — Люси была обескуражена не меньше. — Не ты? — Не я. — Байо посмотрел на неё максимально серьезно. Он сделал самое «умное лицо», учитывая, что был уже изрядно пьян. — Да, дошло? — Разве не ты знаешь о том, что на него покушались и виной всему — эта… Татушка-потаскушка… Байо на этих словах подавился очередным глотком «Джека Дэниэлза». — Мы с Эго не общаемся, если ты об этом…. Или не об этом? — Ой, да ладно — кому ты заливаешь! Не общаетесь! А с его кралей только тебя и видно! — Люси употребила свою порцию в миг. — Смотри, как покраснел-то! Байо чертыхнулся. И правда — краска прилила к лицу. Или все от удушающей жары? — А ты следишь что ли за нами? — За вами? — улыбнулась Люси. — Нет, пару раз проезжала мимо. — Хм, это твой «Мазератти» стоит? — Байо кивнул на выход. — А я всё гадал — чей… — Запомнил что ли? — пытается парировать Люси, но Байо видит, как плохо у неё это получается. Поэтому, он лишь галантно пододвигает ей бокал. И любезно подкуривает сигарету. — И не надо мне говорить, что я на него насосала. Я его купила. На деньги, оставшиеся после медового месяца. — Могла бы не оправдываться, — усмехнулся Байо. — Мне какая разница? — Мда, интересное кино вырисовывается, — хмыкнула Люси. — Кто тогда решил сделать себе бабки на нашем с Антошкой прошлом? — А если бы ты знала, кто — тебе бы легче стало? Люси сразу оживилась. — Если ты знаешь, то скажи. — Чтобы ты стала делать? — допытывался Байо. — Пошла бы волосья дёргать на себе и истерики закатывать? — Можно и не на себе, — улыбнулась Люси. — Кто из нас справится с миссией — проехать пол-Парижа за рулем и не попасться? — Байо расплатился и попытался встать. — Пошли, прокатимся. Когда человек начинает думать, что жизнь дана для развлечений? Когда у него есть деньги и время. У Байо сейчас не было ни того, ни другого, но острое, почти неконтролируемое, желание начудить или сделать кому-нибудь пакость, вдруг окончательно завладело им. Словно он был не тридцатилетним мужиком, а пацаном-подростком. — Можно вопрос? — Люси обратилась в тот момент, когда Байо возился с ключами. Да, он почти забыл, как это бывает, — в его «мустанге» все было проще, — только кнопку нажми. — Почему у тебя нет бабы? — Хер знает — вам, бабам, как раз виднее. — Это не ответ, — Люси забралась в салон и пристегнулась — мало ли. — Такой, как ты, давно мог бы завести семью. Сидеть и не рыпаться. — А тебе чего не сиделось тогда? — Сиделось. Пока я не поняла, что это не мой вариант, — пожала плечами Люси. — Полгода — самое то. Даже меньше. Пора снова выбираться в люди. — Угу, — Байо уже вырулил со стоянки. — С затворником-Эго ты точно в люди не выберешься. Лишь засядешь глубже. В болото. — Ты меня отговариваешь сейчас? — Люси повернулась к Байо. — Про вас, между прочим, вдвоём, слухи ходили, мол, вы… гомики. — Смешно, — Байо изобразил усмешку. — Да, и будь я любовником Эго, он не был бы таким задротом. С манией величия, бля! Старпёр, вот он кто! Видела бы его! Носит бабушкины свитера под горло и нудит… ай, пиздец, если честно… он уже не в тренде. — Если не он, то кто? — спросила Люси. — И вообще, с чего бы тебе меня отговаривать… ты же, вроде, со своей Татушкой пытаешь мутить? — Тухляк там, — Байо опустил стекло и выставил одну руку из машины. Ночной воздух приятно холодил кожу вспотевшей ладони. — Я не знаю, что мне сделать, чтоб она обратила на меня внимание, как на мужика, а не на друга… — Трахнуть её не пробовал? — Люси откинулась на спинку кресла. — Дружбу после этого как рукой снимает. Проверено. Жаль, что мы с Эго так и не добрались до самого вкусного… — И чья это вина? — Байо отвлекся от дороги, глянув на Люси. — Не твоё дело, — грубо ответила Люси. — За спидометром следи, умник. — Натуральный блондин украл тебя — это причина веская… Слышь, ты чё такая дерзкая, а? — передразнил Байо, расхохотавшись. — Пошел ты! — отвернулась Люси. Байо со злобной усмешкой вдавил педаль газа в пол до упора. Мотор заурчал чуть сильнее, и машина начала плавный разгон. Слишком медленный, на взгляд Байо. Благо, трасса была более-менее свободной. Но Франсуа всё равно петлял по дороге туда-сюда, едва не доведя Люси до инфаркта, пойдя на опасный обгон фуры. — Ты псих, знаешь?! — она схватилась за сиденье так, будто оно могло помочь в случае столкновения. А таких «шансов» выпало немало. — Останови, я выйду! — Поздно, детка, — Байо вдруг глянул в зеркало заднего вида. Они недавно преодолели один из самых «засадных» участков, и теперь было слышно, что где-то завякала сирена, а в темноте ближайшего закоулка появились огни полиции. — Откупиться нам нечем, так что — уходим красиво! — Я не поеду! — Люси попыталась открыть дверцу, но, слава всем богам, что блокировка срабатывала автоматически пока транспорт двигался. Байо мысленно поблагодарил человека, придумавшего этот замечательный прием, и снова ударил по газам. — Я лучше в обезьяннике пересижу! Байо! — Сиди уже — с невротиком-Эго таких эмоций никогда не испытаешь! — Франсуа, радостный, как ребёнок, включил магнитолу, щелкнув пальцем по светящейся панели, выбрал трек и прибавил звук. — Спасибо мне потом скажешь! *** — Это была Адсорбт?! — Тату едва не поперхнулась йогуртом, который не доели дети, носящиеся с визгами по квартирке. Виной всему стал костюм, купленный на распродаже. Костюм медведя. Отец Колетт нацепил его и гонялся за малышами, намереваясь их «проглотить». — Почему она? Что я ей сделала? — Ты не хочешь у неё спросить? — усмехнулся Байо, без конца прикладывающийся к рассолу после пьянки. — Тоже к ней отвезти? — Снова ей патлы седеющие вытрепать? — Колетт раздраженно дернула плечом. — Обойдется. С неё и Люси хватит. И как ты только до этого додумался, Франс! Устроить драку! Бабскую драку! — Пусть Адсорбт считает это моей мстёй! Хотя всё ещё впереди… — Ты ведешь себя отвратительно. — Колетт строго взглянула на друга. — Франс, у тебя двое детей, тебе их скоро… — Тш, Колли! — он увидел, что улыбающиеся мальчишки выглянули из-за шкафа, разделяющего студию на две маленькие комнатушки. — Не ори… Я знаю — этого больше не повторится. Правда. Вчера я был… в гребанном шоке. — … самому растить, — перешла на полушепот Колетт, заканчивая предложение. — А ты всё где-то приключений ищешь! А если эта стерва заявит? Тебе всё проблем мало что ли? — Мне их с лихвой, — охнул Франсуа. — Иногда кажется, что проще сдохнуть, чем все решить. — Сдохнуть мы всегда успеем. — вздохнула Тату. — Как дела, кстати? — поинтересовался, наконец, Франсуа. — Этот ублюдок не звонил? — Нет, — тихо ответила Колетт. — И не позвонит, я думаю. — Конечно, не позвонит. Они залегли на дно капитально — будут выжидать. — Чего? — Колетт пересела с одной табуретки на другую, чтобы быть лицом к Франсуа и спиной к бегающим детям. — Чего им выжидать? Не проще ли покончить с этим — нанести удар и… — Не проще, — усмехнулся Байо. — Они ждут, когда мы рыпнемся, чтоб сразу всех убить. И мотивация ведь железная — предупредили, а мы не послушались. Как тебе? — Никого они не убьют. — Не будь так уверена, — Франсуа качнул головой. — Эго же чудом выжил, а этот парень… да и вообще — мало ли кто им там под руку попадется… забыла? — Это моя вина. — Колетт опустила голову. — Так. — Байо нахмурился. — Хватит. Мы обсуждали это сто раз. Колли, ты не виновата. Ну, может, слегка… но… я до сих пор не понимаю… какого черта ты полезла в это?! Я предупреждал тебя — с Эго связываться, это тебе не борщи варить! — Спасибо, что напомнил! — вскочила Колетт. — Пап! Когда запыхавшийся мужчина, стащив с себя медвежью шкуру, подошел к ним, Байо сразу понял, что Колетт похожа на отца — больше, чем он мог себе представить, — те же густые темные волосы, те же огромные выразительные глаза, довольно большой нос, на котором можно было заметить горбинку, если приглядываться. — Когда будешь варить борщ сегодня, не клади, пожалуйста, томатную пасту. У ребят аллергия. Верно, Франс? Байо выпал из реальности, продолжая разглядывать Колетт. — Что? — он понял, что Колетт обращается к нему, только тогда, когда её отец покачал головой, усмехаясь. — Да, точно. У них аллергия. — Опять мне у плиты торчать? — Пап! — Колетт состроила до того жалобную мордаху, что Байо готов был вызываться варить этот борщ сам. И он согласился бы варить его ежедневно, лишь бы Колетт когда-нибудь посмотрела на него хотя бы с малой долей той любви, что была видна в её глазах по отношению к отцу. — У меня дела — я же говорила. — Дела-дела, — недовольно буркнул мужчина. — Опять вляпаешься. — Нет. — Колетт говорила с титанической уверенностью. — Никуда я не вляпаюсь. Обещаю. — Я ей не позволю, мсье, — Байо выпрямился, вставая рядом с Колетт. — Чья бы корова мычала! — Колетт пихнула Франсуа. — Папа, не слушай его! — Отчего же? — Байо явно понравился отцу, что Колетт не очень-то радовало. — Это вполне серьёзный молодой человек. Так, мсье Байо? В отличие от тебя, пустоголовой. Байо тут же расплылся такой улыбкой, что захотелось ему врезать. — Очень большое мерси, папуля! — бросила Колетт, принимаясь быстро одеваться. — Я тебя тоже люблю! — Что плохого в том, что я нравлюсь твоему отцу? — этот вопрос Байо, попрощавшийся раз десять и обещавший приходить намного чаще, задал уже на улице. — И кстати, где твоя мама? — Чтоб ты и ей мозги пудрил? — нахмурилась Тату. — Нет уж, Франс. Она недавно уехала. У брата тоже какие-то проблемы. — Ты так и не ответила: что за дела такие, в которые ты никого не посвящаешь? Колли, мне бы не хотелось снова испытывать тот ужас, как в подворотне… — Я иду к Лингвини. — К кому?! — Байо подавился слюной. — Колли! — Франс! — она обернулась и непонимающе уставилась на него. — Что? — Ты же мне сказала, что у вас всё кончено! А теперь — здрасьте-настя! Как это понимать?! То есть, пока твой отец возится с детьми и готовит супы, ты с Лингвини прозябаешь?! — Ты совсем двинулся?! — Колетт схватилась за голову. — А что ещё? — Байо всплеснул руками. — Ну и дебил же ты, Франс, — сквозь зубы произнесла Колетт. — Как ты вообще так обо мне мог подумать? Байо смутился. Опустил голову. — Это у тебя до сих пор вчерашний алкоголь играет? — Прости, Колли, я… просто… вдруг мне показалось, что ты… к этому рыжему… неравнодушна. Прости, правда. — Мы идем с ним искать Микро-шефа. Только и всего. Он попросил помочь. Я не могла отказать. — Колетт достала мобильный и набрала номер. — Что ты так смотришь? — Колли, я боюсь за тебя, — признался Байо. — Очень боюсь, понимаешь? — И что ты предлагаешь мне сидеть в темнице тридцать лет и три года? — Колетт усмехнулась. — Нет, Альф! Привет! Я не тебе… подожди секунду, ладно? Колетт оторвала телефон от уха и зажала динамики. — Давай я найму тебе охрану? — предложил Байо. — Франс, ты спятил? — В данной ситуации это — единственный выход. — Это привлечет внимание. Я не хочу этого. И я не хочу, чтоб они думали, что я испугалась. Не хочу. Слышишь?! Мне плевать на Макса и на его шестерок! Я не буду прятаться! — Тебя невозможно переубедить, да? — обреченно вздохнул Байо. — Нет. — Ну да — чего я ожидал. — Байо глянул на часы. — Когда тебя ждать хоть скажи? — Я не знаю. Всегда по-разному. — Вы ищете в Париже? — Да, пока только в Париже. Но потом понадобится расширять круг. — Вы сумасшедшие, Колли, — Байо хмыкнул недоверчиво. — Найти одну крысу в целом городе — это всё равно, что искать иголку в стоге сена! Лингвини настолько тупой, что не понимает этого? — Лингвини, между прочим, и установил контакт с Микро-шефом. А должен был убить. И без него не было ничего из того, во что мы сейчас вляпались… да! Лингвини тупой, но не слепой. Именно это меня в нем когда-то зацепило… Байо всё же подвез Колетт до места встречи с Лингвини. Парень замаскировался что надо — притворился слепым. А миссия Колетт заключалась в том, чтобы водить его по улицам, бедного и несчастного, зовущего какого-то «Микро-шефа», и прося милостыню, попутно показывая ориентировки. На взгляд Байо, эта операция была одной из самых бредовых, что он видел. Когда он спросил Колетт, в чем прикол, та ответила, что они с Альфредо посещают самые низкосортные места и улицы. Там её узнать могут лишь единицы. А вот когда дело дойдет до центра — там придется придумывать другой план. — Ты думаешь, что мы его найдем? — спросил Лингвини, когда очередная старушка отрицательно покачала головой, рассматривая ориентировку, протянутую ей. Это ещё повезло — она не начала вопить на всю улицу: «Извращенцы! Крыс теряют!». — Колетт? Ты куда уставилась? Тату, не обращая внимания на имеющееся движение, пошла вперед, к большому зданию, на котором висел, потрёпанный ветром и смоченный водой с крыши, баннер разовсю стену. Лингвини, оставшийся стоять посреди улицы, не мог понять, что она увидела, пока не снял солнцезащитные очки — всё же слепым без них не полагается. — Ничего себе! — выдохнул от быстрого бега Лингвини. — Ну вот, таким я его себе и представлял всегда — знаешь, только рожек не хватает и трезубца. И будет вылитый Дьявол! Он имел в виду Антуана Эго, изображенного на баннере. Колетт видела несколько таких по всему Парижу, но этот был огромным, во-первых, и на самом деле качественным, во-вторых. Да и Антуан получился как никогда идеально — она бы смотрела на него вечно. Конечно, холеные фотографии, где всё вылизано до блеска, чтоб комар носа не подточил — не редкость, особенно, в шоу-бизнесе. Все звёзды заказывают себе рекламу — это норма. Но тот, кто сделал эту фотографию, явно был фанатом Эго. Колетт не сомневалась в этом — взгляд, одежда, поза, свет, антураж, — всё говорило о том, что человек любит свою работу. И делать снимки таких неоднозначных личностей, как Антуан Эго, особенно. Колетт, которая, чаще всего, получалась так себе, пожалела, что в её жизни никогда не было такого фотографа. Важно уметь показать душу человека, а не только внешнюю оболочку. От фотографа многое зависит. Почти всё. И не факт, что чем дороже берет фотограф за услуги, тем качественнее вы получите снимки. Нет. Живодэр, например, раз в квартал всегда заказывал себе целые фотосессии, тратя чаевые официантов, но получался ещё уродливее, чем был в жизни. — Можно вопрос? — помолчав, спросил Лингвини. Колетт просто кивнула, не отводя взгляда от лица Эго, которое, казалось, вот-вот и станет реальным. Во всяком случае, её воображение уже нарисовало столько разных вариантов, что еще немного, и могло бы стать стыдно. — Ты в него влюбилась? Колетт захотелось рассмеяться. Захотелось сбравировать и сказать Лингвини, что нет — она не влюбилась. Просто смотрит на красивую фотографию. Красивого человека. Только она знает заранее, что не сделает так — не скажет. Ведь это будет ложью. И не то, чтобы Колетт Тату никогда никому не врала, но… — Да, наверное, — ответила она тихо. — Если можно назвать всё то, что я нему испытываю, простой влюбленностью. — На меня ты так никогда не смотрела, — с сожалением вздохнул Лингвини. — Даже если и была влюблена. Так что — это точно что-то большее. Колетт повернула голову и внимательно посмотрела на Альфредо. — Думаешь, что я — дура? — Нет, — Лингвини говорил не менее серьезно. — Только… надо ли это всё Эго? Он вообще хоть знает, как ему может повезти? Если не будет одним местом щелкать. — Он сказал, что у нас нет шансов. — Колетт усмехнулась, снова глянув на изображение. — Точно также поджал губы и едва не послал меня на три буквы. — Наверное, он испугался. — Альф, ему сорок с лишним… если он и дальше будет бояться отношений, то… ничем хорошим это не кончится, — Колетт почти силой заставила себя отвернуться от баннера. — Пойдем. Иначе до ночи опять прошляемся. Лингвини и Тату углубились в заставленную палатками улицу, а вслед им смотрел с полотнища своими темными, почти черными глазами, спрятанными под стёклами дорогих очков, Антуан Эго. И пусть для других он выглядел безукоризненно и даже пугающе, только Колетт смогла заметить в этих глазах безмерную тоску. Даже самая удачная фотография не смогла её скрыть. *** На следующий день всё шло по старому сценарию: Колетт и Альфредо слонялись по захолустьям и спрашивали у прохожих, не видели ли они величайшего крысиного гения — Микро-шефа. Ответ был одинаков — нет. Колетт даже не замечала раньше, как изменился её родной и некогда любимый Париж. Стало больше хамов на улицах, стало больше безразличия и злости. Стало много зависти — каждый второй норовил вцепиться в глотку другому ради куска побольше. Даже среди бродяг. Колетт, слышавшая из новостей, что в столице Франции стало совершаться больше преступлений, сперва не верила, но посмотрев на то, что творилось на окраине — крепко задумалась. Задумалась над тем, что Эго, возможно, был прав, когда сказал, что хочет уехать. Одним словом, всё было, как и было: Лингвини нудел через слово, жаловался на голод, и Колетт злилась, когда ей приходилось ждать пока он перекусит пережаренной капустой в лавчонке на улице, и они двигались дальше. Она прихватила с собой карту, и помечала синим места, где они были. А красной пастой обводила места, которые ещё предстояло обойти. Круг сужался. Пусть и постепенно, но всё же. Колетт была за рациональный подход к поискам. Они двигались по спирали: сперва окраины и затем — центр. Она высказала предположение, что Микро-шеф от голода и терзаний в клетке, в полицейском участке, где с ним не особенно церемонились, мог забраться только в лучшую кухню. А, значит, центр города подходил больше всего. Да и крыс там в разы меньше — Микро-шеф вряд ли хотел бы проблем ещё и от своих сородичей. — Это отличная мысль! — провозгласил Лингвини. — Ты просто умница! Колетт уставилась на него, выпучив глаза. — Как я сам не догадался! Идем! — Ты с ума сошёл? — Колетт и подумать не могла, что Лингвини воспримет её слова так буквально. Они стояли перед бывшим рестораном «Гюсто». — Какого чёрта?! — Он может быть здесь! — Здание опечатано, умник! — нахмурилась Колетт. — Оно вот-вот на торги выйдет! — Его же Де-Трой купил. — Лингвини порылся в карманах. — А у меня… есть ключ. — Что?! — задохнулась Колетт. — Альф, не вздумай! — А что — мы только глянем, нет ли здесь Микро-шефа. И уйдем. Сразу. — Нет, — Колетт качнула головой. — Я не пойду. — А в чем проблема? — Ты на самом деле не понимаешь? — взвилась Колетт. — Альф! — Ладно — стой на шухере. — Альф! — Колетт попыталась остановить его, но было поздно. Лингвини уже перелез за ярко-красную ленточку и, оглядевшись, принялся ковыряться в замочной скважине. — Идиот! Войти удалось, и Колетт была удивлена, что Де-Трой не додумался поменять замки. Точнее — отобрать у Лингвини ключи. Пистолет подбросить — пожалуйста, но, чтобы ключи конфисковать от важного здания, где, возможно, деньги лежат — нет. Это слишком сложно. — Не трогай! — зашипела Колетт, когда рука Лингвини поползла по стене к выключателю. — Ещё чего не хватало — обойдешься и фонариком! Альф, черт тебя за ногу! — Да, прости, — он виновато сконфузился. — Я сейчас… Фонарик на «мыльнице» Лингвини — это, явно, не лучший выбор. Было видно… почти ничего. И Колетт пришлось доставать свой телефон. Новый. Который презентовал ей, якобы, за прошедший без него юбилей, Байо. По правде сказать, никакого юбилея у Колетт и не было. Сперва родители были в шоке после того, как она попала в больницу, затем она сама переживала за Эго, потом — время ушло. Да и какой тут праздник? Хоть она долго отнекивалась — подарок Байо всё же взяла. И потом также долго разбиралась с устройством. Телефон оказался чудным: больше кнопок, больше функций. Не всегда ей понятных, кстати. — Микро-шеф? — Лингвини уверенно шагал по кухне, почти на память обходя плиты и раковины. Колетт порадовалась тому, что у него зрительная память хоть куда. Она вот натыкалась иногда на какой-нибудь бачок для отходов. — Микро-шеф, ты здесь, малыш? Покажись, не бойся! — Надо же, — произнесла вдруг Колетт, останавливаясь напротив когда-то-своего-рабочего-места. — Здесь всё также. Как тогда… когда… — Да уж, — подхватил Лингвини. — На этом месте ты впервые сказала, что зарежешь меня, если я не буду блюсти чистоту. Колетт слегка улыбнулась и покачала головой. — А на заднем дворе мы впервые поцеловались… — Такое разве забудешь, — Колетт обвела взглядом кухню. — Ты целоваться как не умел, так и не научился до сих пор, держу пари. — Думаешь, мы могли бы… всё вернуть? — Лингвини вдруг приблизился настолько, что Тату, признаться, была ошарашена. — Колетт? — Что вернуть? — Отношения, — с запинкой произнес Лингвини. — Наши с тобой. — Что? — Колетт подумала, что ослышалась. — Как? — Ты мне до сих пор нравишься… — Альф, да ты спятил, — Тату взмахнула руками. — Наши отношения завершились. Все. Баста! Точка давно поставлена. — Давай начнем сначала, — заговорил Альфредо. — Я многое понял, Колетт. Я уже не тот болван, который когда-то сюда устроился. Я обещаю, что все будет по-другому. — Это абсурд… — Вовсе нет! — ещё горячее затараторил Лингвини. — Колетт! Ты только подумай: если мы с тобой снова сойдемся, то я… уговорю… Де-Троя не преследовать нас… И вообще, я уговорю его продать в рассрочку это здание… И мы с тобой… — Альф, ты соображаешь, что несешь?! — Колетт едва не повысила голос, вовремя вспомнив, что нужно соблюдать конспирацию. — Я тебя не люблю! И не любила… Лингвини замолк и по его лицу пробежала целая волна эмоций. — Ищи крысу, и сваливаем! — бросила Колетт. — Между прочим, если бы не эта крыса… мы бы не… — Вот именно — он всё подстроил, да? — Колетт пошла в наступление. — Тогда, на заднем дворе — ты вел себя как полный псих! И не зря мне всегда казалось, что у тебя с головой не в порядке — скажи спасибо, что я не докладывала Живодэру! — Колетт, ты себя слышишь? — резонно заметил Лингвини. — Ты уже призналась мне в том, что никогда не любила, но теперь-то хоть, может, не будешь… говорить, что… — Ты меня достал! — Колетт сорвалась. — Ты хочешь правды? Ты её получишь! Только пережуй — не подавись! — Значит, все были правы — ты меня использовала? — Скажем так — я была в отчаянии. Личная жизнь катилась в тартарары. И да: я кинулась на тебя, потому что ты молоденький. Доволен?! — Ещё как! — Лингвини запрыгнул на ближайшую плиту. — Только в наших недолгих отношениях мне повезло куда больше, не так ли? — В смысле? — Ну как — я ж молоденький, а ты — старуха! Не тяжко тебе было со мной? Больше одного раза за ночь — подвиг? Колетт подошла и влепила ему пощечину. В полной тишине кухни этот звук был настолько оглушающим, что стало больно барабанным перепонкам. Лингвини свалился с плиты, отползая в сторону. Что-что, а рука у Тату всегда была для него тяжелой. — Полегчало, романтик херов? — Колетт бросила на него презрительный взгляд, направляясь в обеденный зал — позвать Микро-шефа. — Вернись в реальность! Да будь другая на моем месте, ты бы и дня в «Гюсто» не проработал… Колетт как знала, что полагаться Лингвини нельзя — он умудрился снова всё испортить. Это же надо додуматься — выяснять отношения в потенциально-опасном месте, да ещё и по прошествии времени. Гениальный ход. С этого момента всё и пошло не по плану: сперва она нажала какую-то кнопку на мобильном, впопыхах пытаясь выключить фонарик, когда двери скрипнули, пропуская внутрь Клауса… затем им пришлось прятаться и ждать. Лингвини в это время несколько раз мог сыграть в ящик — порывался выйти один на один с мордоворотом. Колетт пришлось удерживать его всеми способами. И в итоге — не удержала. Лингвини кинулся в драку — заорала сигнализация. Испугавшийся Клаус ретировался, приложив Лингвини башкой о ту самую плиту. Пошла кровь, и, конечно, они наследили. Но успели покинуть «Гюсто» до приезда полиции… — Какой же ты… болван! — Колетт усадила Лингвини на старый стул. В его квартирке всё также пахло сыростью. Занавески болтались нестиранными тряпками, велосипед заслонял весь проход. — Где у тебя аптечка? — Я с-сам с-справлюсь, — еле выговаривал слова Лингвини. Все лицо у него было перепачкано кровью. Он весь трясся от озноба и боли. — С-с-спасибо за з-заботу… — Да-да, рассказывай, — не отреагировала Колетт, выдвигая ящики и ища перекись и бинты. — Справишься. Уже поверила. — П-прости меня. — Лингвини почти не видел Колетт — кровь засыхала на лице и вообще было очень трудно шевелить даже губами. — За «старуху», прости… Колетт, присевшая рядом, и специально резко повернула его голову к себе, заставляя Лингвини «ойкнуть». Рассечение оказалось весьма сильным. — Нужно будет шить, скорее всего, — констатировала Тату. — Завтра же идешь к врачу. Понял? Лингвини слабо кивнул. — А как же поиски Микро… — Я пойду сама, — Тату перевязала Альфредо голову. И протянула две таблетки. — Пей. И ложись. — Тебе опасно одной. — Лингвини жадно глотал воду из стакана. — Попроси своего… друга… хотя бы… помочь… — Байо? — Колетт чуть нахмурилась. — Ему и так дел хватает. Но — поговорить стоит. Иди, ложись. Убедившись, что Лингвини улегся и даже начал засыпать, Колетт оставила ему обезболивающее, закрыла поплотнее все окна, даже наспех помыла посуду, стоящую в мойке, и, одевшись, выскользнула за дверь в морозную ночь. Усталость одолела страшно. И когда она поняла, что добираться пешком нет сил, позвонила в такси. Но тут приехал Байо. Весь встрепанный и бледный как снег. — Франс? — Колетт была удивлена не меньше. — Блядь, Колли! — Байо никогда не стеснялся подобных выражений. — Да ты хоть знаешь, как меня напугала! — Я тебя напугала? Как ты узнал адрес Лингвини?! — Я — юрист и его адвокат. Если ты не помнишь. Адрес и в деле записан. Колетт чуть успокоилась. — Что вы, вашу мать, делали в «Гюсто»?! — А ты… откуда знаешь? — она сглотнула. — Ты нажала на кнопку «Тревога»! — Байо продемонстрировал свой телефон, где черным по белому светилось сообщение, посланное ему с её номера. — Я чуть с ума не сошел… Колли! — Подожди, Франс… я понять не могу, что эта… кнопка… делает? — Твой телефон снабжен маячком, — Байо хлопнул дверцей машины. — Когда я тебе его дарил, то специально заказывал с функцией самонаведения… я сделал так, что сообщения о твоем местоположении приходят мне… и ещё… когда он у тебя в руках, то может считывать пульс… — А мысли он не может считывать?! — разозлилась Тату. — Ты, конечно, такой молодец! Мне ни слова не сказал! — А что было делать — ты бы отказалась! — Байо злился не меньше. — Мы что в шпионов теперь играем?! — Зато, с момента передачи сигнала, до того, как я оказался возле ресторана прошло десять минут. Правда, нарушил все правила, какие можно… но это неважно — я бы успел, не дай бог, если бы что-то случилось… Я бы всё равно успел… — Что там? — спросила Колетт. — Копы роются? — Ага. Кровищу нашли — я чуть инфаркт там не схватил, но потом выяснилось, что кровь Лингвини… Кстати, что с этим недоумком? — Голову расшиб… — Расшиб? — уточнил Байо. — Или ему «расшибли»? — Поехали домой, Франс, — Колетт не стала отвечать. — Отец весь извелся, наверное. *** Поиски Микро-шефа не давали результатов. Уже неделю. И Колетт даже начала думать, что этого крысенка никогда и не было — будто он стал фантомом. В их искалеченных головах после того, что произошло. Однако — нет. Всё оказалось не так. Одним из солнечных дней, когда всюду лежал пушистый снег, Лингвини затараторил в трубку Колетт, что «Он нашелся!». Колетт спросонья долго ничего не могла понять. Но когда Лингвини сказал, что его, раненого в самой настоящей крысиной драке, подобрал на помойке Эго, Колетт поперхнулась налитым кофе. И попросила дождаться её, чтобы вместе съездить за столь долгожданной находкой. На удивление, Антуан не был против того, что они приехали к нему домой вдвоем. И вообще — он выглядел куда спокойнее, чем был после выписки. Хотя — откуда Колетт могла знать, каким он был, ведь ни на один телефонный звонок он не отвечал. И все её попытки увидеться игнорировал. Прогноз для крысеныша оказался, увы, не самым благоприятным. И сперва Колетт не могла поверить — Эго пригласил ветеринара, и тот сказал, что животное больше не сможет ходить. Переломанный позвоночник парализовал его задние конечности. Лингвини расплакался. Как ребенок. Ни Эго, ни Колетт, ни даже чудо-лекарь-добрым-словом Розенкранц не смогли его успокоить. Да, теперь стояла задача — вернуть ему способности передвигаться. Но крыса — это не собака. И самым гуманным, по соображениям ветеринара, был выход, который он озвучил как все врачи — отстранённо. Усыпить. Лингвини едва снова не бросился в драку. Колетт поражалась — откуда у него взялось столько смелости? Или это была просто наивная глупость? Одним словом, Лингвини не дал добро на умерщвление друга, и забрал его к себе, обещая, что наскребет денег и повезет того в лучшую местную ветеринарную клинику, чтоб поставить в очередь на протезирование. Колетт же удалось поговорить с Антуаном. Правда, не с первой попытки. Но всё же, она рассказала ему о преследовании Де-Троя, на что он нахмурился и выдал, что «она сама во всем виновата», а после того, как Колетт попробовала закатить ему ещё одну сцену, Эго выставил её. Правда, вскоре они столкнулись возле бывшего «Рататуя», и снова был разговор. Теперь Эго сообщил, что, «пока идет следствие никто его из города не отпустит», и Колетт даже дышать стало легче. С тех пор их общение стало более-менее стабильным. К огромной радости Колетт, Эго больше не пытался закрыться в себе. Они иногда могли даже прогуляться по набережной. За это время Эго успел поделиться с Тату сомнениями насчет продажи своего ресторанчика. А Колетт ответила, что «было бы здорово», если бы он вообще передумал уезжать и продавать «Рататуй». Колетт старалась никому не говорить о сближении с Эго. Даже Байо, который теперь не вылезал из палаты Элоизы. Колетт помнила, как она вместе с ним однажды приезжала туда, и как потом Эго и Розенкранцу пришлось отпаивать её травами. Это было настолько кошмарно видеть, что Колетт едва не отдалилась от детей Байо. Но всё же, данное ему слово «позаботиться о них», нарушить не могла. Наступило затишье. Самое настоящее. Не было ни звонков, ни угроз. Ни слежки. Но Колетт знала, что это — временно. Эта мысль сводила её с ума. Говорить об этом Антуану Колетт не спешила. Он не заводил подобных тем, и она не настаивала. Куда ценнее было то, что Эго теперь даже отваживался приглашать её сам. Будь то прогулка или совместный ужин. Да-да. Именно так. Колетт старалась не «светиться» счастливой где бы то ни было, но на самом деле её отец, а затем и Лингвини с Байо, заметили её перемены. Но что были те перемены по сравнению с днем, который перевернул всё? *** — Что это? — Антуан отложил бумаги, убирая их в папку, и задвигая ящик стола. — Я не сильно голоден, если честно… — Просто я подумала, что от десерта не откажешься, — сказала Колетт, обходя Эго со спины. — Я не думала, что ты занят. Розенкранц не предупредил. Прости, если помешала. — Я почти закончил, — Антуан уже с любопытством разглядывал нечто, лежащее на десертной серебряной тарелке и покрытое топлёным шоколадом. — Можно поинтересоваться: что это всё же? — Я не придумала название, — пожала Колетт плечами. — Пока не придумала. Антуан сразу оглянулся — он явно не ожидал услышать такой ответ. — Значит, такого я ещё не ел? — Такого, мне кажется, ещё никто не ел. Час назад изобрела, — Тату старалась не показывать, что нервничает. — Может, вместе что-нибудь сообразим? — С чего вдруг проснулась жажда творить новые блюда? — Эго, продолжая смотреть ей прямо в глаза, спустил очки на кончик носа. — Что послужило толчком к столь смелому поступку для вас, всегда придерживающейся заученного рецепта? Колетт почувствовала, как горят уши, и что к щекам тоже приливает краска. Она отвела глаза на мгновение, чтоб потом резко, взглянув на мужчину, на одном дыхании выдать всего одно слово: — Ты… Теперь Эго не знал, куда смотреть. Он предпочёл отвернуться и снова уставиться в тарелку. Ну, разве что, на его губах проскользнула тень смущенной и радостной, и, черт возьми, такой по-детски непосредственной, улыбки. Колетт уловила его настроение. Антуан медленно взялся за ложку с изящным изогнутым черенком. Десерт имел весьма неопределенную композицию и явно неправильную форму, но даже её рушить никак не хотелось. — Насчёт внешнего вида — я ещё не доработала, — пролепетала Колетт, заметив его замешательство, и всё ещё стоя сзади. — Ты не обращай внимания, если можешь… — Я-то как раз не могу, — сказал Эго, опять повернув голову в её сторону, но не полностью. Очевидно, что краем глаза он хотел наблюдать за её реакцией на свои слова. — Я же кулинарный критик. Хоть и бывший. — Мда? — Я люблю лишь идеальные блюда. Колетт покусала губы, явно борясь с внутренним голосом, который велел ей всё бросить и сбежать «рыдать в подушку», как сделали бы многие из женщины, услышав хоть что-то подобное от мужчины в адрес своего творения, отданного им на растерзание. — И вы, мадмуазель Тату, — начал Эго совершенно серьёзным тоном, — должны бы знать, что безукоризненная презентация блюда — это уже огромный плюс в моём понимании. Один из критериев оценки как раз подразумевает критический осмотр и вынесение вердикта. Колетт закатила глаза. Как же зря она решила, что всё будет так просто — это же Антуан Эго. Тот самый. Который уже начал меняться, но всё равно не смог бы стать таким, каким она хотела бы его видеть. Но — ничего. Они и так много прошли вместе. — Так и быть — я принимаю условия игры. — Игры? — девушка растерялась, от неожиданности опуская руку на плечо Эго. Антуан, глубоко вздохнув, на мгновение прикрыл глаза, и едва заметно кивнул. — Итак, мадмуазель Тату, — снова официально заговорил Эго. — Ваша задача сейчас — накормить меня. Причем, не просто сделать так, чтобы я съел, но ещё и одобрил сие кулинарное творение ваших рук и фантазии. Рекламировать блюда, как один из ведущих поваров не последнего в Париже ресторана, думаю, вы должны уметь. — И какие же методы я могу использовать, мсье Эго? — Колетт нарочно наклонилась ближе, обжигая дыханием мочку его уха. — О, это вы решайте сами, — ответил Антуан, и вот теперь она явственно уловила в его голосе тот сигнал, которого и ждала. — Только связывание и насильственное кормление вряд ли засчитаются… — Жаль, а я как раз верёвку захватила, — усмехнулась Колетт, плавным движением протягивая руку и намереваясь забрать у Антуана ложку. Он не сразу отдал её — зажал между пальцами, и Колетт пришлось чуть потянуть прибор на себя, при этом становясь ещё ближе к спинке его кресла. Почти вплотную. — Ну, тогда мы пойдём другим путём. — Ещё одна отличительная черта критиков — позволить опытному повару вести себя через дебри кулинарных решений совершенно незнакомой тропой, — Антуан растянул губы в полуулыбке. — Я никогда не одобрял такого. Но… кое-что недавно изменилось, мадмуазель Тату. И вам несказанно повезло — сегодня именно такой случай. Ведь даже я готов рискнуть. — Риск — дело благородное, — Тату тем временем примостила на шею мужчине салфетку, завязывая узелок на которой, несколько раз, будто случайно, касалась пальцами границы волос на затылке. Антуан от этих манипуляций чуть дёрнулся вперёд, но Колетт не позволила отклоняться дальше. — А вы, многоуважаемый мсье Эго, всегда в моих глазах были человеком храбрым. — Вы меня успели изучить? — хмыкнул Эго, снова скользнув быстрым взглядом по невероятно сосредоточенному лицу девушки. — Как интересно… — Вы знаете — очень интересно. Ведь судить только по первому впечатлению — верх глупости. — Колетт встала сбоку и придвинула тарелку с лакомством ближе к себе. Очерчивая ложкой окружность, и зачерпывая кремовую массу, она тоже украдкой посматривала на Эго. — Знаете, у поваров есть такая практика: пробовать блюда с закрытыми глазами? — Вы мне предлагаете перенести её и на критиков? — Нет, я не предлагаю, — в глазах Колетт заплясали огоньки азарта. — Я настаиваю. Вы же сами, кажется, только что, дали мне полную свободу действий, мсье Эго. Антуан, очевидно, в задумчивости прикусил нижнюю губу, не сводя глаз с ложки, наполненной десертом. Затем он потянулся, чтобы снять очки, но Колетт его опередила — свободной рукой берясь за оправу и откладывая их в сторону. — Такой риск точно будет оправдан, мадмуазель Тату? — Конечно, — кивнула она, наклоняясь и дразняще-медленно отрывая ложку от поверхности тарелки. — Закрывайте глаза, мсье Эго. Антуан подчинился. — И не подглядывать, — добавила Колетт, снова двигаясь ближе, опираясь теперь на край его стола, и коленом едва задевая его бедро. — Вам понравится. Обещаю. Последнее слово стало для Колетт неким откровением — она сама не ожидала, что сумеет произнести его так. Полушепотом, с придыханием, с какой-то отчаянной страстью. Она сумела произнести его так, что Эго весь напрягся. И сглотнул, чуть наклоняя голову в её сторону, и явно уже желающий попробовать десерт. — Вы сами изволите озвучить ингредиенты, когда поймёте, что здесь есть? — она отправила первую ложку в рот Антуану, чуть задержавшись на его губах, и специально мазнув по ним шоколадом. — Или мне рассказать? Антуан, распробовав, с явным наслаждением проглотил угощение. И уже собрался открыть глаза, но Колетт наклонилась к самому его уху, прошептав, что раз уж он «назвался груздем, то его дело теперь сидеть в кузове», а она будет вести. Эго вдруг заулыбался, как чеширский кот, и Колетт понадобилось всё самообладание, чтобы не нарушать правил игры. Ей дико захотелось наклониться ещё ближе и поцеловать его, а Антуан, наверняка зная это, не торопился облизывать губы. — Пробуем дальше, или вы назовёте основную составляющую блюда, мсье Эго? — Колетт снова зачерпнула десерт, отводя наконец глаза от лица мужчины. — Дальше, — сказал Эго, облизывая губы. Сперва верхнюю и затем — нижнюю, медленно и с ухмылкой. Он, должно быть, уже понял, что именно входит в состав. — Но с соком манго у вас перебор, мадмуазель Тату. Он весьма приторный, и оттого его вкус перебивает прочие. Это так — на заметку. — За это — отдельное «сорри», — вымолвила Тату. — Хотела как лучше — переборщила. Но, ведь в том, чтобы «подсластить» вам жизнь, ничего криминального нет? — Под каким только предлогом мне не подавали на пробу блюда, но ваш, мадмуазель Тату, превзошёл их все. Теперь Колетт заулыбалась. — Я поздравляю вас, и отдаю первый балл за сообразительность. Вторая ложка коснулась губ, и Антуан покорно приоткрыл рот. — А до скольки мы баллов играем? — Колетт стало интересно. — Думаю, что до трёх, — Антуан положил руки на подлокотники массивного офисного кресла, почти полностью расслабляясь. — И бонусом ещё один балл по завершении трапезы в знак благодарности за то, что перенесли меня в далёкое детство и покормили с ложечки. — Принимается, — Колетт осмелилась довольно резко повернуть Эго к себе лицом, вклинивая одну ногу между его. Становясь ещё ближе. Надеялась, что Эго оценит её смелость. — Кроме сока манго ещё что-то уловили? — Я рискну с одного захода назвать сорт использованного вами шоколада, — Антуан перекатывал на языке десерт, и проглотив его, подался к Колетт. Его дыхание теперь обжигало её руку. Тыльную сторону ладони, которая находилась в нескольких сантиметрах от его губ. — Не ошибусь, если скажу, что это «Debauve & Gallais» с девяноста пятью процентами содержания какао-и-кофе-бобов… Колетт шумно втянула в себя воздух — Эго играл ещё и с её терпением, ведя себя невозмутимо, даже где-то отстраненно. И это лишь добавляло пикантности ситуации, но Колетт чувствовала, что её грань куда ближе, чем его. И боялась сорваться. — Да, верно, — на сей она не позволила ему облизывать губы, а промокнула их кончиком салфетки, на что Антуан разочарованно качнул головой. — Хотя, изначально планировался молочный шоколад. — Очевидно, что вы держите меня за неразумного ребёнка, — с долей скепсиса хмыкнул Эго. — Только детям свойственно любить его… — Вовсе нет, — тихо перебила Тату. — Я, например, горькому предпочту молочный. — Тогда почему же в десерт вы добавили горький? — Интуиция, мсье Эго, — Колетт сделала маленьких шажок вперёд. На пути возникла преграда — подлокотник. Одно её колено упёрлось в него. Девушка, вздохнув, замерла. Антуан снова напрягся, ведь подол её платья задел его костяшки пальцев. — Просто интуиция… — Что ж, мадмуазель Тату, — проговорил Антуан. — Этот факт многое объясняет. — И что же он может объяснить? — То, что мы с вами… идеально подходим друг другу, как противоположности, — улыбнулся Эго. — Было бы странно, если бы наши вкусы совпадали. Я теперь больше склонен к тому, что у всех они разные, и это хорошо. — А раньше вы думали несколько иначе. — Да, признаю, — согласился Эго, проводя рукой вдоль по подлокотнику, и теперь уже абсолютно точно желая коснуться её ноги. — Мои кулинарные и не только взгляды претерпели немало изменений за последние месяцы… Подушечки идеальных прохладных пальцев задели кожу чуть выше колена, и ложка звякнула о тарелку. Колетт еле сдержалась, чтоб не податься вперёд всем телом. Антуан, всё ещё сидя с закрытыми глазами, вернул руку на прежнее место, сжимая её в кулак, и будто даже жалея о прикосновении. — Вы сами пробовали сие творение? — Эго перевёл дыхание. — Н-нет… Колетт выпустила воздух из легких почти полностью. Так, что стало больно в груди. Она была как туго натянутая струна, и знала, что, если Эго продолжит так издеваться, то просто порвёт её выдержку к чертям. Грань важно чувствовать. — Это большое упущение, мадмуазель Тату, — сказал Антуан, выпрямляясь и снова подаваясь к ней. Его голова оказалась где-то на уровне её груди. Он дышал ей в вырез платья, и сводил с ума своей медлительностью. — Но я готов вам помочь. — Тоже хотите меня… покормить? — Колетт моментально стало стыдно, что последние два слова она принесла с такой рваной интонацией, и весьма рваным смыслом, что Эго теперь явно сочтет её пошлой или не умеющей держать себя в руках. — О-о-о, мадмуазель Тату, — протянул Эго, на удивление собранно и сосредоточенно. Вот что значит профи. — Не так быстро. Игра всё ещё продолжается, если помните. Колетт порадовалась тому, что у Антуана закрыты глаза, и он не видит, как краска залила её лицо. Как вспыхнули её уши, щеки. И как затряслись ноги. А в голове на миг помутилось. — Да, конечно, — вздохнула Тату, наблюдая, как Антуан отстраняется. — Что скажете насчет второго основного ингредиента? — Сделаем вот как, — сказал Эго. — Теперь вы называете мне ингредиент, а я скажу вам — нужен ли он здесь, или можно было обойтись малой кровью. Идет? Колетт и предположить не могла, что её будет так трудно сдерживаться. Сдерживаться, смотря как Антуан Эго прикасается к поверхности ложки, как его губы накрывают эту самую ложку, ласково, будто морская волна в почти-штиль облизывающая камни, забирают с неё массу десерта. — Антуан, — почти простонала, уже не выдержав, Колетт. — Ты изводишь меня… — Я? — Эго удивился весьма натурально. — Чем же я могу вас, мадмуазель Тату, изводить? — Ты… слишком… эротично ешь! Колетт ужасно злилась на себя, но уже ничего не могла поделать. Слова сами вырвались. Едва она представляла, как губы Антуана коснуться её, а не ложки, — пересыхало во рту. Кто бы мог знать, что она не сможет даже просто накормить его. Осталось-то всего ничего. На губах Эго опять заиграла довольная полуулыбка. — Ну, однажды мне сказали, что я ем так, будто это гейша занимается сексом, — хмыкнул Антуан. Казалось, его ничем невозможно удивить. — Давно это было. Я был ещё молоденький, но стоял уже куда выше многих поварешек, которые, бахвалясь одним удавшимся блюдом, считали себя королями кулинарии… — И что же было дальше? — Колетт решила ухватиться за эту тему, чтоб немного отвлечься от навязчивых мыслей. — Наверняка, тот кто это произнёс, оказался уволенным? Нет? — Нет, вы знаете, — Эго продолжал «выкать», и Колетт захотелось дать ему подзатыльник. — Я был удивлен смелостью парня. Помню, поставил четыре из пяти возможных. Поваренок тот чуть в обморок не упал от счастья… И запомнил это высказывание. — Это был… парень? — напряглась Колетт. — Да, — кивнул Эго, всё ещё не открывая глаз. — Не стоит так волноваться. Колетт едва слышно фыркнула. — Правда, если бы кулинарная теория хоть как-то пересекалась с физиологией секса, то… мне было бы куда проще знакомиться. — Ну, в некотором роде… они всё-таки пересекаются. — Колетт осмелилась придвинуться ещё ближе. Очень мешали подлокотники его чёртового кресла. И Колетт пожалела, что принесла ему десерт сюда, в кабинет, а не увела куда-нибудь в более нейтральную обстановку. — Скажете, нет, мсье Эго? — А вы, очевидно, напрашивайтесь ещё на один халявный балл за весьма обескураживающий комплимент мне? — на этот раз Антуан не стал отодвигаться и даже прошелся пальцами по внешним сторонам её бедер. Вверх-вниз. Колетт шумно втянула воздух и чуть дёрнулась. — Сдаётесь, мадмуазель Тату? — Вот ещё! — Колетт снова взялась за ложку. Она сумела собрать силу воли в кулак. И решила, во что бы то ни стало, дойти до конца этой партии. — Ингредиент — сыр «Abbaye de Belloc». Натертый на мелкой терке и приправленный корицей. — Ах, вот оно что, — Антуан проглотил остаток десерта и закивал. — А я никак не мог понять, что за сочетание такое. Что ж, с пропорциями сыра вы выложились идеально, а вот с корицей — промах. Она забивает аромат сыра также как сок манго делает его слишком сладким. Сюда подошла бы щепотка лимонной кислоты. Было бы в самый раз — кисло-сладкий баланс. Целая наука, между прочим. Её незнанием сейчас многие грешат, к сожалению… — Стало быть, балла мне в копилку не светит, — разочарованно вздохнула Колетт. — Но… хоть попытка удалась? — Так и быть. За попытку я готов вам уступить, — почти промурлыкал сытый и теперь явно расслабившийся больше прежнего Эго. — Странно, что вы на меня так действуйте. Мда, уж, странно. — Так-так-так, — Колетт пришлось наклониться к самому лицу Эго, чтобы привести его в чувство. — Значит, у меня есть все шансы получить от вас, самого грозного кулинарного критика Парижа, весь максимум? — Максимум — это пять, мадмуазель Тату. — Антуан резко открыл глаза и поморщился от света. Хоть его и было так много — но всё же. Эго вынужден был признать, что метод проб с закрытыми глазами усилил вкусовые ощущения. — А мы играем лишь до четырех. — Почему? — Колетт не спешила отстраняться, рассматривая лицо Эго. — Боюсь, что покажусь бестактным, — Антуан теперь сам взял ложку и зачерпнул последнюю порцию из тарелки с десертом, — если скажу, что с некоторых пор я стал жадничать… чем бы вы думали? С этими словами Эго приглашающе кивнул на десерт, и Колетт поняла, что он хочет отдать ей последнюю ложку. А ещё он до сих пор не перешел с ней на «ты». Сколько раз они обсуждали этот вопрос. И не могли прийти к единому мнению. И сейчас Колетт чувствовала, что игра-игрой, но всё равно Эго пока ещё трудно перешагнуть барьер. — Скажешь? — Колетт помедлила, прежде чем принять лакомство. И увидела, как вспыхнули глаза Эго, когда она точно также, как он минуту назад, дразняще провела языком по углублению в ложке. — Я стал жадничать тобой, — почти шепотом. Колетт всю перебрало крупной дрожью — она и не думала, что у Антуана Эго голос такой потрясающий. Нет, она предполагала, что его бархатный голос, в определенных обстоятельствах, вызовет бурю эмоций, но никогда не ждала, что её унесёт от нескольких слов. Простых, вроде бы. — И после этого я извожу тебя? — Антуан отставил пустую посудину на край стола. И снова тишину кабинета нарушило бряканье ложки. — Посмотри, что ты со мной сделала… Колетт поняла, что, если сейчас она не сделает шага и никогда больше не приблизится к этой опасной и прекрасной пропасти, — в которую есть только один шанс прыгнуть, — она навсегда останется несчастной. И одинокой. Колетт, естественно, помнила слова своих близких. О том, что они — не пара, что Эго — не тот человек, с которым она будет в безопасности. Решающую роль, конечно, сыграло покушение. И ну и возраст. По словам её матери, «Антуан Эго — это, несомненно, породистый мужик, который, увы, предпочитает оставаться в одиночестве, либо уходит в нетрадиционные отношения». Колетт отлично помнила, какой разразился скандал, когда разговор зашел об этом. И как она отчаянно доказывала, что в случае Антуана всё не так. А потом в слезах выкрикнула, что «пусть он сто раз гей, я хочу быть с ним!» и едва не сбежала в ближайший кабак, чтоб напиться. Позднее её нашел отец на крыльце. Они поговорили и тот, вроде бы, согласился с её выбором, но просил несколько раз всё обдумать. Ну, и слава богу, что сказал те слова, без которых Колетт, скорее всего, не отважилась бы приехать к Антуану и признаться в чувствах, — сказал, что он, её отец, будет любить её несмотря ни на что. И примет в любом случае… Колетт моментально забыла, о чем она думала, как только Антуан снова коснулся её ноги. Там, где заканчивались чулки. Пальцы медленно двинулись вверх, едва уловимо задевая платье и абсолютно точно намереваясь задрать ткань. Но нет, продолжения этот жест не получил — Эго убрал руку. Для того, чтобы переместить её уже на талию. И притянуть ближе. Колетт было абсолютно всё равно, что он сделает дальше — лишь бы не оттолкнул. А уж она его направит, в случае чего. — Мне одному кажется, что мы… отвлеклись? — хрипло спросил Эго, поднимая глаза на Колетт. — Можно всё прекратить, пока не поздно… Колетт прикрыла глаза, едва не выругавшись. Сердце отстукивало такую дробь, что было больно дышать. А мышцы от напряжения почти свело. И неужели после того, что сейчас было, Эго снова сбежит? Закроется, спрячется, отговорится? Или выставит её полной дурой. От этой мысли Тату едва не стало плохо. Во рту снова пересохло, а в голове — зашумело. — Хочешь прекратить? — обиженно спросила она. Вот уж правда — так играть на нервах других дано только Эго. У него талант. А, может, это и неплохо? Теперь Колетт не сомневалась, — после того, что он вытворял пальцами, просто касаясь кожи, — если бы он пошел не в критики, а в музыканты, то стал бы вторым Паганини. Или даже первым. — Я не до конца уверен, что ты… Колетт не стала дослушивать — резко наклонилась, впиваясь в губы Эго. Надо было знать, сколько раз она мечтала это сделать с последнего их поцелуя, чтобы описать ощущения. Это — всё равно что с вышки прыгнуть, и за те миллисекунды, когда мозг думает, что полет продлится вечность, — успеть скрутить сальто. И это подействовало. Кто бы знал — даже такой упрямый баран, как Эго, может всё понимать с полувзгляда и полужеста. И если тогда он был будто деревянный, то сейчас, определенно, ожил. Колетт не успела заметить, как оказалась в щекотливой ситуации. В этот раз Эго потянул её на себя — весьма настойчиво. Удобным это положение назвать было трудно, но, увлеченная поцелуем, она совершенно не возражала. До поры до времени — одно её колено оказалось на сиденье, прижимаясь к бедру сидящего Антуана. Для второго колена места, увы, не было, — вот и евро стандарты мебели. Хотя, глупо спорить — офисное кресло не предназначено для таких дел, будь оно самым навороченным. Когда же перестало хватать воздуха, можно было бы отстраниться, но Колетт слишком боялась потерять тот контакт, который им удалось установить, — быть может, совсем ненадолго, — поэтому она по-хозяйски запустила пальцы в его волосы, не позволяя отвернуться, и, массируя подушечками затылок, уткнулась куда-то в шею. Наконец Эго пошевелился. — Тебе неудобно, — сказал он тихо. Почти на ухо. И снова сотни мелких мурашек по спине. Колетт титаническими усилиями сумела сдержаться от стона. — Да и дверь не закрыли… Вдруг Розенкранц… — Главное — чтоб не эта фрегла-Люси, — усмехнулась Колетт, почти распластываясь на Эго. — А Розенкранц поймет. Антуан улыбнулся самыми уголками губ. — Что ты делаешь? — поинтересовался Эго, почувствовав, что руки Колетт плавно съехали с его затылка на шею и дальше — по плечам до груди. Сперва в сторону полетела салфетка. И вот уже первая маленькая пуговица рубашки выскочила из петли. Он отчетливо ощутил, что дышать стало свободнее. Но ненадолго — по мере того, как Тату расстегивала пуговицы, дыхание сбивалось. Почти против его воли. — Не хочешь позу сменить? Последнее слово он не смог даже произнести внятно, потому что его будто током ударило, когда губы Колетт прикоснулись к телу. Ключица. Плечо. Основание шеи — прямо под кадыком. Горячие мягкие губы, от прикосновения которых ему казалось, что кабинет, словно лодка в шторм, качается из стороны в сторону, заволокли всё сознание. Эго пытался сосредоточиться на трещинках, которые он едва различал на потолке, но чем больше Колетт целовала его, тем сильнее ему хотелось поцеловать её в ответ. И это пугало. Колетт довольно ловко расправилась с рубашкой, и когда та была почти полностью расстегнута, принялась вытаскивать её полы из брюк. Эго понял, что абсолютно точно нужно сменить позу, иначе у Тату точно затекут мышцы, и в самый неподходящий момент могут «обрадовать» своим появлением судороги. Он легонько подтолкнул Колетт назад, и ей пришлось встать на ноги, которые, она уже не была уверена, что удержат её. Когда Эго долгим и влажным поцелуем переместился с её губ на шею, Колетт поняла, что для неё обратного пути уже нет. И сейчас она — состав, несущийся с горы. Стоп-кран давно сломан, и не сработает. Эго развернулся вместе с креслом, Колетт сделала шаг назад, и теперь копчиком упиралась как раз его письменный стол. Как тогда, когда они впервые поцеловались. Только тогда Антуан был приперт к бортику столешницы. И предпочел прервать поцелуй. Колетт мысленно поблагодарила всех известных ей богов, за то, что Эго набрался смелости, чтоб проявить инициативу. Снова возвращаясь к губам, и поймав ртом её, теперь уже не сдерживаемый, стон, Эго приподнялся и оперся обеими руками о столешницу. Он успел подумать о том, что Колетт скормила ему вместе с десертом хорошую дозу афродизиака, но останавливаться ему не хотелось. Мысль о том, что он на самом деле желает женщину так сильно, что готов полностью переступить через свои принципы и устои, снова испугала его. Рубашка полетела куда-то в сторону, и к его оголенной спине прикоснулись две горячие ладошки. Эго отметил про себя, что, не будь он так возбужден, то давно бы дал драпака. И он не сомневался, что, когда это ошеломляющее чувство пройдет и отступит, им обоим будет ещё как стыдно. Они на мгновение встретились взглядами. И Эго не выдержал первым. Его руки судорожно сжались на талии Колетт, будто она была последней его соломинкой, и в следующие мгновение он приподнял Тату, усаживая на стол. Первое, что услышала Колетт, когда вообще сообразила, как далеко они зашли, — это шорох опустившихся жалюзей. Оказалось, что Эго, снова целуя её, нащупал пульт и решил избавить кабинет от переизбытка света. Не зря же его прозвали вампиром. Второе — тихий, почти неуловимый «дзыньк», очевидно, снятой с аппарата телефонной трубки. И третье — жужжащий звук расстегивающейся молнии. Молнии на её спине. Молнии платья. Пальцы Эго пару раз задели её кожу, пока тянули вниз крохотную собачку, а Колетт извивалась, умоляя его сделать что-нибудь, и неожиданно — отдавая себе полный отчет, что выглядит сейчас как гулящая кошка. Если не сказать больше. — Ан-ту-ан! — как же жалко это прозвучало. Даже по слогам. Колетт изо всех сил старалась сдерживаться. Но, разве, черт возьми, это может получаться, когда руки небезразличного тебе мужчины скользят по бедрам, собственнически сминая ткань и прикасаясь к чувствительным местам? Когда она успела раздвинуть ноги, чтобы он оказался совсем близко — Колетт упустила этот момент. Зато она отчетливо чувствовала, как быстро намокает её нижнее белье и как скручивается тяжелая пружина желания внизу живота. И очередной протяжный стон, сорвавшийся с губ, после того, как Эго снял чертовски мешающее платье, — стал лишним подтверждением её мимолётной мысли, что не срок воздержания от близости играет роль в усилении ощущений, а человек, который рядом в этот момент. Антуан Эго никогда не верил в то, что женщиной и сексом можно наслаждаться. Наслаждаться, не задумываясь и не анализируя. К примеру, также, как чистой родниковой водой после жаркого дня или произведением искусства, что признано мировыми критиками. Два разных вида удовольствия: эстетическое и физиологическое. Но когда они неожиданно сочетаются, получается настолько ошеломляющее комбо, что трудно собрать себя в кучу и сделать малейшее умозаключение… Сердце колотилось в груди, отдаваясь эхом в голове. Всё убыстряясь, по мере того, как Антуан, с присущей лишь ему педантичностью и медлительностью, укладывал её на стол и шептал, чтобы «она не стукнулась». Судя по всему, у самой стены стояла его знаменитая пишущая машинка. Колетт почувствовала холод её металлического корпуса темечком, когда выгнулась навстречу. Ещё один глубокий поцелуй, и Колетт приподнимается, чтобы схватиться за ремень на брюках Эго. Но тот почему-то качает головой, отстраняясь. Колетт смотрит непонимающе, а Эго мягко убирает её руки и поизносит фразу: «В другой раз…», от которой у Тату снова кружится голова, — так она теперь реагирует на его голос. Эго понял, что ему нужно хотя бы пару минут, чтобы наконец в голове прояснилось. Всё же — не каждый день он видел перед собой изнывающую от желания женщину. Точнее, в последнее время, он слишком часто видел перед собой одну конкретную особу, которая не давала ему покоя ни днем, ни ночью. И если бы сейчас он начал вспоминать все свои фантазии и сны, которых было ещё больше, то… Думать становится невозможно — только инстинкт ведет его за собой. Он медлит ещё с полсекунды, а потом решается: одна его рука опирается на столешницу, удерживая вес тела, а вторая ныряет сперва в густую шевелюру Колетт, натягивая волосы, и заставляя Тату выгнуться максимально, а затем — ползет по лопаткам, наощупь ища застежку от бюстгальтера. Едва с этим покончено, Эго не успевает среагировать — Колетт, чуть повернув голову, перехватывает его руку и впивается в ребро его ладони. Где-то Антуан читал, что иногда женщины кусаются во время секса. И некоторые из них утверждают, что, если не оставят на мужчине следов, то и оргазм смазывается. В той статье даже писали о том, что мужчинам следует поберечь пенис во время исполнения минета, именно те моменты, когда женщина крайне возбуждена. Антуан шипит сквозь стиснутые зубы — Колетт сжимает челюсти сильнее, чем следовало бы. Она сразу понимает его, и чуть ослабляет хватку, теперь медленно посасывая и вылизывая кожу. От этого у Эго темнеет перед глазами. Он наклоняется и прикасается таким же полуукусом, полупоцелуем к её шее — Колетт вздрагивает и снова кусает его за руку. Эго ложится на Колетт — рука, удерживающая его над столом, теперь разбирается с расстегнутым лифчиком. И едва он освобождает из-под чашечек небольшую, но округлую, и приятно умещающуюся в ладонь, грудь, Колетт переключается на его подбородок. Да, иногда она прикусывает слишком сильно, и, наверняка, останутся следы. Но разве сейчас это может иметь значение? Нет. И подтверждением служит вибрирующий где-то на его горле стон Колетт. Теперь Эго наклоняется, и прокладывая поцелуями дорожку от шеи до груди, чувствует, как они оба вспотели. Он ощущает солоноватый привкус кожи, перемешивающийся, — может, лишь в его воображении, — с привкусом недавно съеденного десерта, и понимает — этот вкус для него теперь один из любимейших. Эго бросило в жгучий жар. В кабинете он всегда старался поддерживать стабильную температуру. Такую, чтоб не было холодно, но и пот не катился. А теперь, — наверняка, ему снова кажется, — воздух раскалился, будто в кратере вулкана. Колетт ёрзает, и пытается принять сидячее положение, чтобы тоже иметь доступ к телу, но Эго, надавливая на плечи, укладывает её обратно на стол. И снова у него темнеет перед глазами, когда он, наконец, прикасается губами к маленькому соску, мягко обводя его языком. Антуан Эго, в отличие от большинства мужчин, всегда был уверен, что с женской грудью грубо обращаться нельзя. Да и вообще, — любая сила, применяемая в момент, когда человек тебе полностью открылся и доверился, — непростительна. Его руки ведут по её талии, ниже — на внешнюю сторону бедра, проходятся до колен и возвращаются к груди. Подушечки пальцев ласкают, касаясь осторожно, и будто отмечают все шероховатости: здесь, например, выпуклая родинка, а там — крохотный и почти незаметный шрам. И впервые Эго может не жаловаться на зрение — его зрение теперь — это его пальцы. Он «видит» ими куда лучше. Антуану снова становится жарко, когда он вдруг осознает, что всё, что он искал в женщинах и чего хотел от близости — перед ним. Здесь. И сейчас. Это Колетт. Колетт Тату, лежащая на его письменном столе без одежды и сжимающая напряженными ногами его бока. Трущаяся об него, отвечающая на каждое движение. Целующая его так, словно он — бог. Шепчущая что-то не вполне членораздельное прямо ему в ухо, и вся, мать её, настолько влажная там, куда его рука добирается с остановками, замирая в нерешительности всякий раз… Эго даже зажмурился и резко открыл глаза, чтобы удостовериться, что это не сон, после которого ему снова придется успокаиваться под холодным душем, а реальность. Антуана окончательно покидает разум, когда Колетт, очевидно, не в состоянии больше ждать, сама тянется к черной, украшенной замысловатым кружевом полоске ткани, скрывающей самое интимное место. В голове гудит, и даже руки перестают слушаться — едва Эго касается её трусиков, — пальцы становятся деревянными. Антуан несколько раз облизывает совершенно сухие губы — и когда они успели стать такими? За пару секунд? Хотя — это пустяки, по сравнению с тем, что творится у него внутри. Там будто пожаром всё опаляет. И не сомневается — будь поблизости прорубь, он бы, не раздумывая, нырнул туда. Он готов поклясться, что никогда не был в таком ступоре, когда видит, что Колетт приподнимает таз, чуть сведя ноги, и так медленно, — будто всё ещё издеваясь, и надеясь, что он это выдержит, — стягивает стринги… Теперь Эго слышит только глухие удары своего сердца. Ему почти больно дышать. Кто бы мог знать, что он, сорокалетний мужчина, будет смущен. Балансируя на грани между тем, чтобы оставить всякое смущение, и тем, чтобы отстраниться, — Эго понимает, что они уже за чертой. За той чертой, откуда нельзя так просто сбежать. Нет. Нельзя. Этот поступок будет преследовать всю оставшуюся жизнь. Если то, что станет «после», вообще можно будет называть «жизнью». — Антуан.? — до его слуха, который тоже будто парализовало, доносится голос Колетт. Эго вздрагивает и внутренне чертыхается, прекрасно понимая, что Тату находится в самом что ни на есть напряженном положении. И он, блядский придурок, стоит с открытым ртом, не зная, что делать. — Извини, — голос Эго хрипит и свистит как после дикой простуды. Он сглатывает. Его глаза смотрят куда угодно, но только не на Колетт. — Извини, правда… я… просто… — Нет-нет-нет, — отчаянно шепчет она, приподнимаясь на локтях. — Нет, Антуан… только не говори мне, что… Эго еле хватает сил посмотреть на неё. И тут же он чувствует, как дрожат ноги. Ему нужна срочно опора. Возбуждение как рукой снимает. В голове уже крутятся чертовы, так не вовремя появляющиеся, как и всегда, собственно, воспоминания о первом неудачном сексуальном опыте. И об измене, совершенной Люси. Он не хочет об этом думать. Не хочет, чтобы перед глазами стояли образы других женщин. Женщин, которые теперь для него ничего не значат. Эго снова зажмуривается. И ощущает себя беспомощным. Выброшенной на берег рыбой. Которая из последних сил брыкается, надеясь, что её волной подхватит и унесет обратно в безопасное и родное море. — Антуан, нет! — Колетт всё же садится, и резко, не дав ему возможности отойти, вцепляется в его бледные торчащие плечи, прижимая к себе. — Не сейчас. Не смей давать задний ход. Слышишь? Эго молчит, пытаясь успокоиться. — Чего ты так испугался? — Колетт продолжает обнимать его, склонившегося над столом, и так горячо дышит. Она кладет руки на его грудь чуть выше того места, где налеплен специальный послеоперационный пластырь, скрывающий швы. — Антуан, посмотри на меня. Эго становится ужасно стыдно — он распустил нюни, как маленькая девочка. Скажи кому — засмеют. Взрослый мужик, полной растерянностью реагирующий на обнажённое женское тело. Кошмар. У подростков-девственников и то, наверное, реакция лучше. — Всё в порядке, слышишь? — говорит Колетт, будто прочитав его мысли. — Прости, если я тебя… — Нет, тебе не за что извиняться. — Антуан рад тому, что снова может выстраивать цельные словесные конструкции. — Это просто я дурак… Тату качает головой. — Колетт… Кажется, впервые за всё время их знакомства, он называет её по имени. Тату поднимает глаза и встречается с его — да, темными, — но не такими, какими они были там, на баннере. Они не выплескивают на неё вселенскую тоску. Нет. В них впервые светится что-то… счастливое. Уже целуясь, Колетт думает о том, что ей давно нужно было прийти к нему в кабинет с десертом, накормить, потом разлечься голой на столе, и тогда бы, быть может, он созрел пораньше. Но — всё равно, этот момент она запомнит надолго. Скорее всего, навсегда. Это её личная маленькая победа. И кто бы там что ни начал говорить про то, что секс — это лишь физиология и инстинкты, Колетт теперь знает — нет. Это ещё и соприкосновение душ. Просто не тем, привычным всем, способом. Телесным. А не платоническим. И размениваться на секс с кем попало — значит разорвать свою душу на несколько частей. Только — будут ли они кому нужны потом, эти использованные куски? Мир будто перевернулся с ног на голову. Раз и другой. Колетт судорожно ловила ртом воздух, сильнее сжимая попавшееся ей в руку, в пух и прах уже измятое, платье, пока Эго прикасался своими нереально-идеальными пальцами к её промежности. Сперва медленно и нерешительно, а затем — смелее. Одна его рука была полностью занята, а другая — довольно сильно схватив за бедро, и удерживая в одном положении, пододвинула её, Колетт, почти к самому краю стола. Теперь там, где начинались тазовые кости была шершавая поверхность, а дальше — только прохладный воздух. Из опоры — плечи Эго, на которые можно было закинуть ноги. Антуан опустился обратно в кресло, очевидно, чтоб ему было удобнее. Впрочем, такая поза слегка смутила теперь саму Колетт. Сосредоточиться хоть на чем-нибудь другом не получалось — Антуан касался её. Снова и снова. Надавливая на самые чувствительные участки. Обводя большим пальцем клитор. Дрязняще-медленно. Выводя из всякого равновесия. И усмехаясь — Колетт чувствовала его усмешку. Эго не спешил. Он наращивал темп постепенно. Делал это также, как и всё в своей жизни — целенаправленно шел к вершине. И подводил к этой же вершине Колетт. Он, в отличие от неё, был куда более собран, лишь иногда наклоняясь и принимаясь целовать внутреннюю сторону бедра, совсем рядом с пахом. Короткие горячие поцелуи. Кожа под ними плавится, как мороженое в жару. И из горла Колетт вырывается стон. Неконтролируемый, громкий стон, говорящий куда больше любых слов и жестов. Большой палец Эго сужает диаметр окружности, и теперь касается так осторожно и почти невесомо, что хочется податься бёдрами ближе. Попросить, нет, — умолять, — чтобы он увеличил скорость. Потому, что нужно. Сейчас. Потому, что нет сил терпеть всё больше разбухающий, пульсирующий, почти болезненный жар внизу живота, и слишком напряженные мышцы вот-вот дадут слабину. Колетт пожалела, что решила привстать, уперевшись на локти. Да. Ей всего-навсего хотелось увидеть Эго. Антуана Эго, который… Перед глазами будто сотни цветных мушек пронеслись, когда она это увидела. Она увидела то, после чего из её головы испарились все мысли, какие только могли быть — она увидела, что Эго наслаждается не меньше, — а то и больше, — чем она. Колетт, ожидаемо, не могла долго наблюдать за ним — за тем, как блестят его глаза, и приоткрывается рот. За тем, как часто вздымается его грудная клетка, за его руками, в конце концов. У Колетт промелькнула лишь одна мысль: «Антуан сейчас даже не подозревает, насколько он сексуален. И красив. По-мужски красив». А затем она успела подумать, что обязательно должна ему об этом сказать. Не сейчас — когда-нибудь. Удивительно, как он смог делать так, что она вдруг оказалась готова сказать ему всё прямо сейчас, только, вряд ли, бы получилось что-то связное: два его пальца — указательный и средний, — медленно, массируя и растягивая, вошли в неё. Колетт резко перестала держаться на локтях — рухнула на стол, и, конечно, ударилась затылком. Несильно. Потому что — это пустяки. — Больно? — сразу отозвался Эго, замерев. — Н-нет! — Колетт едва выговорила одно слово. И как она хотела сказать целое предложение — не ясно. — Bon sang, c'est étroit*… Колетт даже не очень разобрала, что именно Антуан сказал по-французски, но по тону его голоса она поняла, что это — комплимент. С вероятностью до девяноста процентов. А дальше случилось то, что описать у Колетт никогда и ни на каком языке не получилось бы. Это нужно было просто почувствовать. Антуан двинул пальцами и одновременно с этим движением наклонился ещё ниже, прикасаясь губами к горячему и такому мокрому клитору. Колетт вскрикнула и всё-таки подалась на встречу. Сделать по-другому было невозможно. Даже допустить мысль о том, что эти ощущения не повторятся, было страшно. Пальцы задвигались быстрее. Они плавно, с характерным хлюпающим звуком, входили в неё почти до самых костяшек. Иногда замирали или чуть поворачивались. Чем резче Эго двигался, тем сильнее Колетт стискивала челюсти — ей хотелось кусаться. Редко, какой мужчина мог подвести её к такому. И даже не пытался. Всё, что могла сейчас Колетт — это мычать, не раскрывая рта. И её накрыло во второй раз, — она подошла к самому краю, — когда она услышала голос Эго. Сперва голос, произнесший что-то вроде «не сдерживайся», а потом — его низкие стоны, фиксирующие каждое движение руки. Едва различая пространство вокруг, Колетт почувствовала поцелуй в плечо. И поняла — Эго встал и снова нависал над ней, в то время как его пальцы продолжали толкаться внутрь. Колетт укусила-таки Эго за нижнюю губу, на что он ответил рычанием. А затем ещё больше ускорился… Когда она, выстанывая его имя, кончала мощными, яркими толчками, почти такими же, как и те, что совершал Эго пальцами, то он смотрел на неё, не отрываясь. Смотрел так, как никто и никогда на неё не смотрел. Будто старался впитать всю мимику. В себя. В душу. Забрать её себе. Как очередной титул. Распробовать её удовольствие. Разложить на составные части. И вынести вердикт. — Cinq points, Mlle Tatouage**…

Продолжение следует...