Everyone has secrets Everyone has darkness

Пролог

Безнадежность. Замешанная на отчаянье и исступленном смирении безнадежность – вот, что чувствовал Сингто последние… Три месяца? Четыре? Полгода? Он перестал считать, как только осознал, что не отпускает. Не перегорает. Не дает свободно дышать. И еще много «не», что преследуют его на каждом вдохе реальности и выдохе во сне. Когда все стало так? Когда взбудораженный трепет сердца превратился в тысячи игл, впивающихся в грудную клетку? Когда неконтролируемая нежность от прикосновения заменилась болезненным холодком по коже? И еще эта необходимость. Постоянная необходимость быть рядом, дышать одним воздухом, превозмогая удушающее желание спрятаться и не чувствовать – желательно вообще ничего. Но сил сопротивляться не было. Уже давно. Съемки второго сезона «Сотуса» пару месяцев, как закончились. Но череда ивентов и прочих мероприятий не прекращалась. Количество проведенного вместе времени чуть ли не увеличилось со времен съемок лакорна, но легче ли от этого? Сингто чувствовал какую-то мазохистскую удовлетворенность с примесью горечи, что каждый раз скрипела на зубах при попытках взять все под контроль. Обуздать свои чувства и сосредоточится. Хотя бы на еще один длинный день. Хотелось напиться. До изнеможения, до полной потери разума. Но он знал, что это не помогает, никогда не помогало, только усугубляет и обостряет всепоглощающее осознание безысходности. Со всем этим можно было бы как-то сосуществовать, если бы не одно жирное «но»: Сингто понятия не имел, как с этим жить. С каждым днем, с каждым мгновеньем, проведенным вместе, становилось все тяжелее. Настолько, что возвращаясь домой после очередного совместного мероприятия, он все дольше приходил в себя: сидя на полу, тупо пялясь в одну точку, сжимая кулаки настолько сильно, что вздувшиеся вены начинали приносить ощутимую физическую боль, притупляя душевную… хоть чуть-чуть…достаточно, чтобы встать и зарыться в учебу. Завтра начинается подготовка к «Y I love you fun party». Бесконечные репетиции, бесконечные прикосновения, бесконечное созерцание, бесконечное мучение – такое щемяще-сладостное издевательство над самим собой. Они не виделись неделю. Семь жалких дней, а сердце уже заходится ходуном от одной мысли, что завтра он снова сможет дышать тем же воздухом – одним на двоих. От предвкушение все внутри болезненно сжимается, тело реагирует ознобом и мелкой дрожью. Настолько привычные уже ощущения. Главное – перетерпеть. Если он справится сейчас, – а он справится, как и множество раз до этого – завтра он сможет держать лицо. Быть настолько спокойным, насколько возможно, когда скрываешь непрекращающуюся внутри агонию. Крист: Туан, ты готов делить меня с Пи’Годом? Ахах:) Готов ли он? Господи, да он готов делить его со всем миром, если бы имел на это право. Но этого у него нет. Такое право есть у Нун. Нун. Перед глазами всплыл образ девушки. Красивой и счастливой. Счастливой, потому что имеет право, потому что заслуживает этого. Они оба заслуживают. Сингто неоднократно старался убедить себя, что искренне рад за их такие крепкие и такие настоящие отношения. Но каждый раз терпел поражение, ведь это лицемерное и абсолютное вранье. Невозможно радоваться тому, что приносит столько боли. Если ты любишь по-настоящему, значит должен желать человеку счастья? Даже отдельно от себя? Чушь. Бескорыстие и самопожертвование? Еще одна нелепость, возможная только на страницах средневекового романа. Крист: Пи, ты что, спишь уже? Сон теперь роскошь для него. Сингто не помнил, когда последний раз нормально высыпался. Погружаясь в сон, он раз за разом падает в трясину из боли и сомнений. Трясина вполне реальная: мерзкая, зловонная и безграничная. Его затягивает все глубже и единственное на что остается сил – это беспомощно барахтаться, пытаясь не захлебнуться, отчаянно зовя на помощь. Но никто не приходит. Сколько бы он не вопил, срывая горло и давясь слезами вперемешку с болотной слизью. Его никто не слышит и никто не спасет. «Трус и слабак» – в очередной раз подумал Сингто, проваливаясь в пучину беспокойного сна, чтобы на утро снова судорожно глотать воздух, размазывая холодный пот и пытаясь избавиться от жуткого наваждения.