so far away (no.)

— Здравствуйте, с вами снова Мин Юнги.

Бежать с тренировки, едва не путаясь в собственных ногах. Едва не сшибая с ног прохожих, что гневно грохочут вслед. Бежать, превозмогая боль в перетруженных мышцах. Нетерпеливо топтаться на пешеходном переходе в ожидании, пока загорится зеленый. Бежать, чтобы снова окунуться в мир, где есть только тихий, хрипловатый голос. Раньше все было просто. Даже чересчур. Плыть по привычному, размеренному руслу. Тренировки, учеба, тренировки, дом. Снова и снова. Жить, не задумываясь о том, как живешь. Быть окруженным людьми, но не понимать их, принимая как должное. Не пытаться что-то изменить. Просто существовать.

Что может быть страшнее бездумного существования?

Приглушенное дыхание все же улавливается в наушниках шелестом. Пак задерживает дыхание. А как иначе? Этот тихий голос заставляет цепенеть, обездвиживает. Как раньше жилось без вечеров перед компьютером, где на экране привычный черный экран, а в наушниках чужое дыхание вперемешку с неизвестными песнями? Лирика слишком колется. Она не знакома, но цепкая. Пускает корни в твоей голове, пытаешься найти. Но результат поиска «не удалось найти» слепит. Бежать со всех ног, бросить короткое приветствие вглубь дома, услышать лишь, что ужин будет готов через пару минут. Перепрыгивать через ступени, буквально залетая в свою комнату.

— Мин Юнги, снова здесь. Привет, случайный слушатель.

Голос с хрипотцой, немного суховатый и безмерно усталый.

Чат оживает.  20:20: покажи лицо. 20:20: твой голос *-* всю бы жизнь слушал. 20:21: что сегодня слушаем? 20:21: включи ту песню, что была на прошлом стриме. Она слишком хороша. 20:22: покажи лицо.

В наушниках отчетливо слышишь ухмылку, и спустя пару секунд играет та самая песня, что была и вчера. Почему-то Чимину сложно что-то написать в чат. Он боится от чего-то. Руки дрожат, наверное, не беспричинно. Пака снова затягивает. — Непринятие одних людей другими — это страшно. Особенно если они твои родители, — спокойно продолжает голос. — Берегите своих близких. Прощайте их. Иначе дойдете до точки невозврата, они вас просто вычеркнут из жизни. Пак слушает с болью в груди. Пропускает через себя. Понимает, как мало думает о жизни. — Заботьтесь о себе, пожалуйста. Кушайте достаточно, выбирайтесь из дома, не обрывайте связи, а то закончите как я, — горько усмехается голос. Чимину не смешно. Он хочет писать о том, что никогда не поздно. Все можно вернуть. Нет этой точки невозврата. Так хочется в это верить. Но снова молчит. Потому что страшно сделать первый шаг. Будь это первый шаг в твоей жизни, будь это последний с обрыва.

— Не то, чтобы я устал жить. Просто дышать становится слишком трудно. Понимаешь?

Обращается словно лично. Словно видит. И нет привычного приветствия, нет привычного «Мин Юнги». Только колючая боль, которая теперь обрела облик.

Это словно удар. Наотмашь.

Вместо привычного черного бездвижного экрана, там бледное осунувшееся лицо, освещенное тускло.

— Должны понимать. — хриплый смешок, пускающий по рукам мурашки. — Сам себя заебал.

Глаза говорившего красные, опухшие, выплаканные. На растянутых губах горит ссадина, почти осязаемая. Руки тянутся к клавиатуре. Тот страх, сковывающий раннее, будто испарился в никуда. Подрагивающими пальцами медленно набираешь текст:

— Ты в порядке?

Сообщение, что теряется в море других взволнованных. Блеклая фигура замирает.

— Нет.

Тихо, больно, правдиво. Бьет похлеще оплеухи. Выхватил, заметил. Экран тухнет. Играет лишь:

«Мне дико больно и одиноко, но все вокруг лишь твердят, чтобы я взял себя в руки» «Каждый день мне страшно открывать глаза и не хочется дышать. Я надеюсь, что все исчезнет, а я сам пропаду ко всем чертям»

Беспокойство не дает нормально дышать, Чимин словно оказался в вакууме. Выход?

Нет.

Три дня.

Уже три дня никаких вестей. От напряжения сводит внутренности, от недосыпа краснеют глаза, веки тяжелеют. Внимание рассеивается. Включенная запись трансляции. А в голове лишь «Мин Юнги». Кто это? Что за человек? Почему он так устал? Как смог загнать себя до обрыва? И почему поработил разум Пака? Как? Проникновенными текстами? Правдивыми словами? Юнги кричит в своих песнях. Бьется о клетку, в которую сам себя запер, а ключ рассыпался песком. Невозможно сбежать от самого себя. Чимин снова и снова думает об этом. Ему страшно. Больше не услышать этот голос, боязно представить, на что может решиться отчаянная душа. Пак не выходит из комнаты. Его привычное пошатнулось. — Мам? — шепчет Пак со слезами в голосе, потому что больше не может держать пружину натянутой. Надо немного передохнуть. Иначе добьет.

Лишь оказавшись в объятьях — спускает.

— Что случилось, родной? — мама теряется. Ведь непонятно: отчего ее рубашка пропитана слезами. Пак чувствует, что внутри него самого что-то надламывается, опасно накреняясь. «Юнги» запустил какой-то процесс, который Чимин не знает, как остановить. «Юнги» ломает и его. Этот «Юнги» пошатнул мир Пака, такой правильный и стройный. Устроил пожар. Запустил процесс осмысления себя. В наушниках по-прежнему та песня.

«Все куда-то бегут, почему же я все еще здесь?»

Неожиданно начинает казаться, что это Пак виноват. Потому что трус. Слабак. Может быть если бы связь была налажена между ними, этот «Юнги» по-прежнему бы тихо говорил в микрофон. Просто говорил. Этого Чимину достаточно. Пака это грызет. Спасение покрыто туманом.

***

Пак буквально живет перед компьютером. Верит. До конца. Оффлайн. Глаза закрываются, уже не выдерживая напряжения, отсутствие сна. Поэтому Пак не сразу замечает, что трансляция началась. Не слышит слез. И слов:

— Я не смог.

Резко поднимает голову и упирается в бесяче-привычный прямоугольник черного экрана. А несказанные слова замирают в воздухе. Слезы душат, но Юнги продолжает: — Не смог. Чимина так благодарен этому «не смог», потому что снова слышит этот голос. Жив. — Юнги, успокойся. Пальцы сами порхают над клавиатурой, Чимин следит лишь за тем, что «Мин Юнги» оставался в сети. Иначе другого шанса и возможности не будет. Можно и не успеть в другой раз. Тишина длилась казалось бесконечно. Лишь тихое шмыганье. — Хочу исчезнуть, почему так страшно это сделать? — немного успокоившись, но голос сочится непониманием и отчаянием Юнги. Чат молчит. На самом деле сейчас там только один человек. Пак. — Не надо. — Кто ты? — глухо, загнанно шепчет голос. — Чимин. Пак Чимин. Пак чувствует острую необходимость перестать печатать и начать говорить. — А ты, Чимин, когда-нибудь боролся сам с собой? — к концу испустил нервный смешок. — Вот ты говоришь, не надо, а как тогда вынести все это дерьмо, что скопилось во мне? Его слишком много, и оно отравляет меня, — изливал душу. — Чимин, да? — Юнги, мы можем встретиться? Я чувствую, что так не смогу помочь. — Ха-ха, — раздается громкий нервный смех в наушниках. — А ты пытаешься помочь? Может тебе еще адрес сказать? Может ты сразу примчишься и спасешь меня? — горько отмечает голос, по мере рассказа понижая громкость. Привычный черный экран сменяется такой же, как и в прошлый раз тусклой картинкой. Лицо Юнги усеяно многочисленными гематомами, участок шеи, что доступен взгляду, также раскрашен красочными обширными пятнами. Разбитые губы изогнуты в ухмылке, будто не было тех слез раннее. — Приедешь? — повторив свой вопрос, его взгляд словно устремился прямо на Чимина. Пак даже забыл, как дышать. — Спасешь? А ты веришь в это спасение? Его глаза бездвижны, Юнги похож на загнанную змею, пристально смотрящую на своего обидчика. Грозно шипит. Еще ближе и — смертельно. Пак кивает, но понимает, что его жеста не видели, снова приступает печатать. — Да. Ты просто запутался в себе. Ты должен отдохнуть от самобичевания. — Пак Чимин? — пауза в минуту. — Хорошо. Через несколько минут приходит сообщение с адресом и маленькой пометкой.

«Ну так спаси меня, Пак Чимин. Если кишка не тонка.»

Казалось адрес отпечатался на сетчатке. — Не тонка. Впервые вызов самому себе. Докажет себе, что не трус он вовсе.

***

Дом Юнги оказался не очень далеко. Потребовалось три часа, чтобы добраться. Пак, сбивая ноги, бежит. Не замечая прохожих. Будто дежавю. Мысли лишь: важно приехать вовремя. И только замерев напротив двери, Чимина одолело то непонятное чувство страха. Рука замерла в жалком сантиметре от звонка. Крепко закрыв глаза, Пак, ломая в себе стену, нажал на звонок. Ожидание давит грузом. А что если поздно? Что если эта дверь закрыта изнутри? Дверь открывается резко, Пак не успевает ничего толком понять. Замечает только, как чье-то тело стремительно приближается к полу. Собственное реагирует быстрее мозга. Спасая чужое тело от падения, свое Пак решил не щадить. Растянувшись на полу, Чимин, превозмогая боль, отдающуюся везде, поднял голову. Чужие осветленные волосы лезли в нос, щекоча. Казалось, Юнги весит совсем ничего. — Ю-юнги, — осторожно касаясь плеча, тихо произносит Чимин. Ответа нет. — Юнги, — трясет увереннее. — Ты пришел? — очнувшись, шелестит Юнги, не поднимая головы. — Ага, — такое простое слово почему-то рассмешило Мина. — Спаситель, — горько шепчет Юнги, тонкой рукой цепляясь за футболку Пака. — Я не ждал. Думал, в очередной раз обманули, бросили, — уже обеими руками обнимая Чимина. — А ты пришел. Черт. Зачем? — Пак уже хотел ответить, как вдруг почувствовал, как сотрясается чужое тело, как намокает на груди футболка от чужих слез. Цепляется, будто не верит. Снова опасно балансируя у края. — Я думал о тебе, — говорит Пак, особо не вдумываясь в смысл слов и чувствуя, как катятся слезы облегчения. — Думал? — хрипит Юнги, утыкаясь носом в чужое теплое тело.

Тепло.

Юнги скучал по теплу, простым словам, по людям. — Много. О том, что ты просто слишком глубоко закопался в себе. И я прикидывал, как можно помочь… — Нашел ответ? — прерывая, выдыхает Мин. — Нет, но я стараюсь его найти. Буду рядом и помогу. — Ты такой ребенок, — шепчет Юнги, отталкиваясь от Пака. — Я, может быть и ребенок, но помочь хочу искренне, — Чимин тверд в своем решении. — Я не отвяжусь, пока тебе не станет легче. — А мне станет? — сидя на бедрах гостя, поинтересовался Юнги, наклонив голову в сторону. — Хочу верить, что да. — не осознавая, рука Пака тянется к лицу Мина. Осторожно касается выцветших гематом, ссадин. — Ты не один. — Что ты за человек, Пак Чимин? — замерев на пару секунд, тянет, задумавшись. — Хочу помочь, потому что ты мне нравишься. — находит силы сказать о симпатии, заложенной ежедневным прослушиванием голоса, изучением, анализом слов, песен. Благодаря им, он познакомился с той частью людской души, что обычно заперта от лишних глаз. — А теперь вставай.