Ураган под названием "Эрен"

Забыв об осторожности, Жан в сердцах хлопнул металлической решетчатой дверью — скрежет услужливо оповестил о том, что они остались наедине. В камере было темно, промозгло и скользко; слышалось, как по капле, медленно, словно испытывая чье-то терпение, капала вода. Жан опустил керосиновую лампу на каменный пол, и тут же краем глаза уловил чье-то стремительное движение — крыса. Это была самая скверная камера временного заключения. Ханджи не знала милосердия. Больше не знала. Тем более к дезертиру. — Эрен? — позвал Жан. Надтреснутый голос выдавал клокотавшую внутри него злобу. — Да? — тени в дальнем углу дрогнули, смешались, и во мраке обозначилась высокая фигура. — Я уже думал, никто не придет. Где Зи?.. — …зачем? — Что?.. — Зачем, блядь?.. — в следующую секунду Жан оказался рядом с Эреном. Видит Бог — или кто там, на небе, определял цвет кожи, расу и судьбу? — Жан не хотел поднимать руку. Они с Эреном давно прошли через это. Их ребяческие споры, соревнования на самые нелицеприятные оскорбления и жаркие дискуссии, в которых превалировало выражение «суицидальный дурак» и которые по обыкновению переходили в драки — все это осталось позади. Но ярость, отчаяние, безысходность, которые он вынужден был уже несколько дней кряду скрывать от Ханджи, Леви, Конни, Микасы и в особенности от новобранцев, радовавшихся «победе» — весь этот комок чувств, пустивший корни в его сердце, должен был прорваться наружу. Иначе никак. Иначе — взрыв. Он был заминирован сверху донизу. — Ублюдок, какой же ты ублюдок, — одними губами сказал Жан и смачно заехал Эрену кулаком по лицу. Раздался глухой удар. Тот явно не ожидал атаки: охнул, потерял равновесие, инстинктивно сделал шаг назад, и лишь затем ловко перехватил руку Жана в сантиметре от своего лица, занесенную для последующей серии ударов. — Хватит, — спокойно отрезал Эрен, вскинул голову и испытующе взглянул на Жана. Этого Эрена Жан всегда недолюбливал. Даже опасался. Рядом с ним становилось чертовски неуютно. От него, как из склепа, веяло холодом. На смену прежней пылкости, неистовству и импульсивности этого подростка, которая сметала все на своем пути, пришли пугающее хладнокровие взрослого человека и бездумная жестокость. — Нихуя не хватит, — прошипел Жан и, с досадой сплюнув на пол, попытался вывернуть руку из захвата. Тщетно. Хватка была твердой и безапелляционной. Иногда Жан забывал, что Эрен был так же силен. Даже сильнее. — Остынь. — Сегодня мы похоронили Сашу, — выпалил Жан, оттесняя противника к стене. Он прекрасно знал, что не следовало говорить об этом. Не так и не сейчас. Это было низко, но упоминание Саши и той роковой пули — это была его единственная надежда как-то задеть Эрена за живое, достучаться до него и, в конечном счете, призвать к ответу. Ведь с недавних пор тот начал казаться Жану эмоционально недостигаемым, сродни глубокому глухому колодцу — сколько ни кричи, а эхом отзывалась лишь пронзительная тишина. — Как Микаса? — спросил Эрен, словно ничего другое его не волновало. Ни скорбь, ни горечь, ни отчаяние не отразились на его запредельно уставшем лице. — Еще была на кладбище, когда я уходил. Сидела у надгробного камня. — Ясно. — Что тебе ясно? — не без усилия Жану удалось вывернуть руку и стремглав он крепко стиснул череп Эрена. Не в первый раз его руки сжимали его голову, но не так, нет, не так, как сейчас. Когда все это началось? Когда Эрен стал таким? Что было последней каплей, превратившей его из человека в священное оружие против всего мракобесного мира? Нет, по-другому: зачем Эрен так беззаветно превращал сам себя в это оружие? Что послужило причиной? Отец ли, позволивший во имя великой цели и свободного будущего собственному сыну сожрать себя? Кучка разведчиков, требовавшая от пятнадцатилетнего ребенка невозможного и возложившая на него груз ответственности за спасение всего гребаного человечества? Или он, Жан, у которого язык никогда не поворачивался поддержать Эрена, умалчивая уже о том, чтобы хоть какими-нибудь словами выразить то, что творилось у него на душе, когда он вплетал свои пальцы в каштановые волосы и вдыхал их родной привычный запах. Неужели сам Жан тоже был таврен этой виной — в какой-то момент боли в принципе стало так много, что он даже не заметил, как где-то в районе сердца жжет это клеймо. — Я хотел бы убить тебя. — Знаю, — кивнул Эрен, как если бы соглашался с чем-то чудовищно очевидным. — Жан, отпусти. И Жан отпустил, ибо не внять этому до мурашек пронизывающему, вкрадчивому голосу было нельзя. — Выглядишь, как какой-то сумасшедший. — Немудрено. Я все-таки провел какое-то время в психиатрической клинике. — И как? Вправили тебе там мозги? — Жан не понимал, зачем провоцирует Эрена. Наверное, хотел по-человечески сцепиться, как раньше нарваться на безобидные ругательства в свой адрес, вроде «лошадиная морда» или «жалкий трус», принять на себя весь праведный гнев и бесстрашно, раскинув руки в стороны, выдержать его напор. Жан бы никогда не признался, но ему нравилось быть заземлителем урагана под названием «Эрен». Он находил в этом непонятное удовольствие. — Зачем ты пришел? — Эрен размял шею и потер щеку, куда несколько минут назад прилетел удар. Там не было даже и намека на синяк — Эрен научился отлично контролировать как регенерацию, так и своего титана. — Я хочу увидеть Зика. Где он? Жан больно прикусил язык от злости. Зик и их общий с Эреном план спасения человечества — спасение посредством полного его изничтожения — вот все, о чем тот мог думать. Хотя, это справедливо, иначе какая же это вышла бы нелепость: о будущем должны печься те, у кого его нет. — Там, где ему самое место. — Капитан не убьет его, — сухим фактом обозначил Эрен. — Не убьет, — повторил Жан, стараясь вложить в свою интонацию хотя бы толику сомнения; дать понять, что не только у Эрена есть власть форсировать события. — Пока нет. — Что тебе нужно? — Хотел еще раз посмотреть в глаза человеку, который виноват в смерти Саши. — Ну, и? — вызывающе отозвался Эрен, а затем неожиданно положил руки Жану на плечи, как будто хотел передать суть того, что собирался сказать, тактильным путем. Пальцы несколько раз непроизвольно сжались, делая прикосновение более ощутимым, так что Жан позволил крамольным воспоминаниям увлечь свое сознание в бухту под названием «давно и неправда». Почему он снова и снова возвращался к этому дерьму? Почему вместо того, чтобы как следует отделать Эрена, он смирно стоял и ждал каких-то аргументов, которые способны оправдать убийство их боевого товарища? Жан чувствовал себя более чем отвратительно. — Ты ничего не понимаешь. Мы на грани великих свершений, мы — эльдийцы — все время воевали с ветряными мельницами. Позволяли безмозглым титанам запросто пожирать нас, гадали, что простирается за Стенами, и каждый раз обреченно выходили наружу, плутали по одним и тем же маршрутам и наугад пытались постичь причину нашего заточения. Но сейчас, сейчас все изменилось! У нас реально есть шанс. Есть надежда. Если мы будем бороться, то победим. Мне просто нужно увидеться с Зиком, и тогда… — Вы высвободите титанов из Стен? Я правильно понял ваш «план»? Из Стен, ради отвоевания которых мы потеряли сотни, нет, тысячи разведчиков. Тебя ведь совсем не волнуют человеческие жертвы? — Волнуют, но… они неизбежны. И я сам в любую секунду готов пожертвовать собой. — Что ты такое говоришь? — он застыл, пригвожденный к месту этими словами и этим гипнотизирующим взглядом янтарных глаз. Жан мог видеть свое гротескное отражение в маленьком зрачке — давно они не стояли так близко, — и чувствовать крепкий запах пота. Жан знал, это был не Эрен. Настоящий Эрен, тот, который был на дирижабле, по привычке задрожал от бессилия и ярости, когда шокированный и сбитый с толку Конни вошел к ним в каюту и оповестил всех, что Саша скончалась. Теперь же для человечности не осталось времени. Эрен словно пробирался через заросшую густую чащобу — ветви цеплялись за его одежду, окольцовывали руки, хлестали по лицу, в то время пока извилистые корни коварно ставили подножки, а Эрен упорно, одержимый своей местью, шел дальше. Отрекался от любых привязанностей, друзей-товарищей — к их голосам и мольбам он был уже давно глух, — надежд на собственное будущее и закостенелых парадигм о «добре» и «зле». Эрен возомнил себя громовым копьем, которому рано или поздно придется выстрелить. — Я много размышлял об этом, пока сидел в психушке. И до этого, пока был еще на острове, и пришел к выводу, что это единственный путь, нужно… — Ты можешь заткнуться хотя бы на секунду? — выкрикнул Жан и, схватив Эрена за воротник рубашки, толкнул к стене, после чего ткнулся губами тому в рот. Он понятия не имел, что на него нашло, просто он больше не мог слушать это. Чертовски захотелось затолкать все эти блядские слова о самопожертвовании, титанах и войне Эрену обратно в глотку. Чертовски захотелось после целой вечности порознь поцеловать этого сукиного сына, который полгода назад просто исчез из его постели рано утром. То-то Жан удивился, когда Эрен пришел тогда накануне и сам голодно набросился на него. Знал, что это была их последняя ночь. И вот, позавчера они вновь увиделись в Либерио, на клочке земли — земля ведь оказывается огромная, просто невероятно, — там, где люди отличаются от них лишь тем, что считают их, островитян, демонами. Жан сцепил пальцы на шее Эрена, ощущая под кожей учащенный пульс, и думал о том, что их кто-то знатно наебывает. Демоны! Что это вообще за чертовщина?! Чокнуться можно… — Жан… — Эрен сдавленно вздохнул, чувственно прикрыл глаза, но на поцелуй не ответил. — Эрен. — Не нужно. — Почему? — как-то глупо спросил Жан, упрямо продолжая скользить губами в районе колючего подбородка. — Я ничего не делаю. — Я хочу увидеть Зика, — сказал — как отрезал. Зик-Зик-Зик. Значит, Жан не ошибся: с именем сводного брата на устах Эрен сжигал все мосты… Отрекался от того, что, как казалось Жану, делало их жизни хотя бы на йоту сноснее. Ключевое слово — «Жану казалось». Если демоны реально существуют, то один из них нашел себе приют в сознании Эрена. Жан многое бы отдал, чтобы выскоблить ногтями это порождение ада наружу и снова увидеть перед собой человека, который мог с серьезным видом окрестить его «феерическим идиотом», а потом исступленно навалиться сверху, источая просто нечеловеческий жар и желание. Жан сделал два шага назад, вытянулся и зачесал пальцами растрепавшиеся волосы назад. — С вами обоими будут разговаривать завтра, — мрачно возвестил он. — Понятно. Уже у самой двери, Эрен вновь окликнул его. Жан крепко сжал челюсти, призывая себя ни в коем случае не оборачиваться. Хватит с него на сегодня. Видеть Эрена было попросту больно. — Я хотел бы побриться, — неуверенно сказал тот. — Я распоряжусь об этом. — Спасибо. Свет фонаря разливался по стенам, тени мельтешили под ногами. Жан опустился на ступеньку, последнюю перед выходом из подземелья, куда они посадили Эрена. Сердце неистово билось, а руки слегка дрожали. Почему он такой трус? Почему раньше никогда сам не доходил до такой простой истины, в которую Эрен должен был так позорно ткнуть его носом. Все время казалось, что все изменится, выход найдется, чудесный шанс на спасение возникнет сам собой, все так или иначе наладится, а все они, из сто четвертого, пройдут через это вместе. Пройдут и выживут. Смешно. Жан всегда считал себя убежденным реалистом, который видит мир настоящим — порочным, жестоким, обессилившим. Так почему же он раньше не видел того очевидного факта, что, чтобы все наладилось, Эрен действительно должен выстрелить?