ледяной холод и горящее солнце

Я шел по пустыне целую тысячу лет, может, чуть больше, если повезет – меньше. Раскаленный песок колется, обжигая, если неосторожно ступать, можно пораниться о деревянные корабли – прячутся, изнывая от жары, энциклопедии именуют их скорпионами. Жалят до крови, зато потом ты прокладываешь новые ручейки – впитываются в песок и исчезают. Там, за горами, слышится смех – но каменная гряда толстой стеной отделяет меня от всех звуков. Здесь, под ярким солнцем прожекторов, нет ничего. Только я и длинный канат – Великий шелковый путь – соединяет меня с окружающим миром. Еще раскаленный песок, забивающийся в царапины, и мое тело. Меня нет, есть только грим на лице – белый-белый – и красный бант в волосах. Но я этому радуюсь. Это и есть я. И я улыбаюсь, как я позже узнаю, мне смеются в ответ. Канат раскаленный тоже, но это мой корабль пустыни, и я плыву на нем ввысь и держусь, наверное, только любовью к солнцу. Не слышу ни звука, осторожно ступаю, примеряюсь мгновение и – вдыхаю в легкие воздух и чувствую, как стучит сердце – оказываюсь лицом на земле. Первое преступление всегда комом. Сижу на бочонке и держу подтаявший лед – я отделался шишкой и паникой зала. Еще – своей репутацией, но о ней я не думаю. Мне всего десять лет, у меня еще все впереди, и когда-нибудь я обязательно одолею стук сердца. А сейчас – просто больно, но я терплю. Это ничего. - У тебя солнечный удар? – глядит на меня испытующе синими-синими глазами. Как васильки. Или лен. Или черт еще знает, что – так ведь просто не скажешь. - Я упал, - говорю. Думаю, что же добавить, а она меня жжет, как звезда – самая яркая. - Я тебя раньше не видел. Откуда ты? - Я буду с тобой выступать! – говорит, поднимая голову к сыплющимся черным балкам потолка, - Только я еще ничего не умею. Но я научусь. Как тебя зовут? Даже не знаю, на какой ответ вопросничать. И наоборот. Или, может, и так, и так. Выпаливаю первое, что приходит в голову: - Артемон. - Это кличка или фамилия? - И то, и другое. - Значит, у меня тоже когда-нибудь будет такая. Оказываюсь в пустыне с тем, кто никогда не видел песчаных бурь. Но, думаю, она ощущала другую их разновидность. Падает слишком часто и ноги ломает, кажется, в третий раз. Тот, кто прокладывает ей маршрут к Великому шелковому пути ее не жалел. Она себя – тоже. Ступала слишком уверенно, и от этого всегда оказывалась носом в песке. Я никогда не видел, как она плачет. Она говорила редко, а на канате проводила полжизни, но ее глаза выгорали после каждой неудачи и бессонной ночи. Часто слышал из своей конуры, как она шагает босыми ногами по шершавым щепкам пола. Сегодня – тоже. А потом мир вокруг меня загремел, и я вскочил из-под одеяла и не знал, что случилось. Мне казалось, это было землетрясение или что-нибудь еще такое – стало страшно и путаться в голове слова стали. - Чего ты? – спрашиваю, появляюсь в проходе с газовой лампой и заспанными глазами смотрю в ее – соленые, взорвавшиеся сверхновой. Больше не говорю ничего. Приношу что есть – тряпку, бинт, может даже зеленку трав – нахожу их в числе самых последних. Вкруг нее оазис - он красный, и, хотя это просто коленки разбиты, мне страшно – песок впитывает ее и ничего не отдает взамен. - У тебя были такие синие глаза. – не смотрю на нее. Стыдно – ужасно видеть ее такой – сломленной. Мне казалось, она никогда бы не стала такой. А она отвечала мне солеными слезами. - А теперь они выцвели, - завязываю бантик бинтом, - Не плачь, прошу тебя, не плачь. Не знаю, что сделать. Руки трясутся, и я заикаюсь, но договариваю: - Не отдавай весь их свет в песок, умоляю. Зажмуриваюсь, ожидая чего угодно – начиная цунами и заканчивая грозой. Но она просто смотрит на меня, утирая соль с щек. Долго и испытующе – я давно не видел ее таких глаз. Не опустошенных. И когда первые лучи солнца растопят цветущие мальвы, мы чувствуем их. Я держу ее за руки, и она идет по канату со мной – качается, но больше не падает. Главное – не подходить к краю. Мы танцуем давно – может, тысячу лет, но я никогда их не считаю. Не знаю, и кто кого держит – я ее или она меня. Мальвина знает про мою дислексию, я – про ее переломы. Она читает мне: Толстой, Достоевский, Бальзак и Дюма. Я – поднимаю ее над канатом и над землей. Нам аплодируют, но мы слышим только, когда пробираемся к выходу по барханам. Мы больше не дети, но и не взрослые тоже. Пустыня прельщает, пустыня греет уставших от земляного холодного пола. Пустыня остается песком в царапинах, по артериям достигает сердца и отравляет его. Мы безнадежно больны и нам впору кидаться чашками и рисовать кляксами, как тот художник-авангардист с длинным носом. Рисует нам декорации и укрощает по пятницам львов. Но мы еще танцуем – где-то между песком и землей, и не можем сорваться ни туда, ни обратно. Мальвине приходят письма. Где-то там далеко за светом прожекторов и гомоном зрителей кто-то закрывает длинными рукавами глаза, когда она выполняет особенно завораживающий по сложности элемент. Мальвина кидает их в огонь, почти не читая. И пропадает по вечерам. Мы приветственно машем руками, мы сегодня красивые – даже с бантами, но все это отваливается, как ненужная шелуха. Существует только солнце, она, я и тонкая связь с пограничным миром. Мы держимся за руки и смотрим друг-другу в глаза. Ее – синие-синие, испытующе прожигают, как самая яркая на небе звезда. Своих я не вижу. Только сердце стучит. Бешено, рвано, неправильно. В каждом шаге я чувствую его ритм, и мой собственный, такой отработанный и привычный – сбивается. Она смотрит на меня еще мгновение, но руки уже судорожно хватают пустоту, и, только падая в свой последний раз, я ощущаю, что ледяной холод и горящее солнце – по сути одно и то же. Лежа в мутном песке пустоты, я еще вижу прощальный взмах ее белой руки. Ее несут на руках. Ей аплодируют, и она, наконец, ощущает подлинное тепло. Вижу белые рукава в толпе, слышу топот. Улыбаюсь ее победе. Закрываю глаза своему поражению. Перелом спины, инвалидное кресло и невозможность вернуться – как следствие. Томики Толстого, Достоевского, Дюма и Бальзака на моей полке теперь – как причина.