Не молчи

Я хочу исчезнуть.

Юнги смотрит на свои ботинки, грязные, порванные и уже потерявшие свой изначальный светло-коричневый цвет. Мыски его обуви стёрлись, подошва отходит, а едва заметные каблуки уже выглядят обшарпанными и обтесанными. Хотя, не то чтобы его остальная одежда выглядит лучше. Не то чтобы сам Юнги выглядит лучше. Он идёт неуклюже, быстро семенит ногами, втянув голову в покатые плечи. Подошва скользит по осенней грязи и скользким опавшим листьям, а сам Юнги стремится занять как можно меньше пространства – он прячет руки в дырявые карманы, упорно смотрит на свои ноги, не решаясь поднять голову. И Юнги кусает обветренную нижнюю губу, раздирая едва зажившие ранки, и пытается не обращать внимания на сухие впалые щеки, кожа на которых неприятно стягивается вокруг бледных губ. Юнги резко останавливается на светофоре, но даже не смотрит по сторонам и не следит за красным огоньком в ожидании появления зелёного. Юнги бессмысленно глядит на мыски, свои тонкие щиколотки, выглядывающие из-под краёв старых чёрных джинс, которые служили ему официальной одеждой на ненавистную работу. Когда Юнги краем глаза улавливает то, как люди начинают переходить дорогу, то тоже быстро перебегает на другую сторону улицы, совершенно не желая скорее попадать домой. (Если Юнги, конечно, может назвать эту тюрьму домом) (Юнги не может) И вот когда ему остаётся пройти всего лишь четыре дома, то Юнги резко, неуклюже и чересчур расторопно сворачивает направо, чтобы зайти в продуктовый магазин, потому что в холодильнике закончились яйца и листья ненавистного салата, но Намджун любит есть на ужин кимчи и какую-нибудь лапшу с варёным яйцом, поэтому вот он, Юнги, пересчитывает мелочь в кошельке, со вздохом выкладывая из корзины хлеб. Потому что Намджун не даёт достаточно денег, потому что Юнги боится их просить, и потому что его зарплата слишком маленькая. Юнги не смотрит в глаза кассиру, поспешно скидывает продукты в пакет, который всегда лежит в его рюкзаке (Юнги не может позволить себе покупать новые пакеты каждый раз, когда идёт в магазин). Юнги стыдно, что заставил женщину средних лет позади него ждать слишком долго, но у него вспотели ладони, а мелочи слишком много, и она выскальзывает из его тонких пальцев, и он просто не может быстро со всем справиться. Юнги нервно и от этого ещё более неуклюже пихает сдачу в кошелек, извиняющее кивает головой и спешит на выход, потому что уже почти шесть вечера, а ему ещё готовить ужин и репетировать радостную улыбку на осунувшемся лице с впалыми маленькими глазами. Юнги почти бежит по улице, его руки мерзнут, и всё его существо кричит о том, что не надо, не надо, не надо возвращаться домой. Юнги поднимается на третий этаж и открывает ненавистную дверь. Он разувается в прихожей, ставит свои старые ботинки рядом с новой парой чёрных дорогих кроссовок, которые ждут того дня, когда они станут отличным дополнением к наряду Намджуна. Вешает своё потрёпанное пальто рядом с дизайнерской кожаной курткой и кладёт свой рюкзак в угол, где скоро будет лежать сумка, стоимость которой насчитывает, как минимум, три зарплаты Юнги. Юнги вздыхает, на секунду заходит в ванную помыть руки, и сразу идёт на кухню. И всё оставшееся время до половины восьмого он проводит за плитой, периодически прерываясь на то, чтобы накрыть на стол, протереть по-быстрому пыль на и так чистых полках и загрузить грязное бельё в стиральную машину. Когда Юнги слышит звонок в дверь, он надеется, что хотя бы сегодня всё обойдётся.

***

Наверное, Юнги стоило уже давно привыкнуть к тому, что настроение Намджуна меняется быстрее, чем погода за окном. Но где-то между постоянным страхом и ненавистью к себе в Юнги есть крохотная надежда, что слова Намджуна были правдой, и предыдущий раз был действительно последним. Эта такая же ложь, как и слова Юнги после секса, что это было прекрасно и незабываемо. И вот Юнги здесь, осторожно ест салат и следит за Намджуном, усиленно делая вид, что ему интересно слушать истории альфы с работы. И вроде Намджун улыбается, показывая свои ямочки, которые Юнги когда-то находил очаровательными, но спина Юнги напряжена, он недоверчиво смотрит на Кима и стремится заметить хоть малейшие изменения в поведении, чтобы предотвратить очередную ссору, виноватым из которой опять выйдет Юнги. Потому что Юнги и является главной причиной каждого спора, стычки и разногласия. Потому что Юнги не достаточно хорош. Не достаточно красив, терпелив и заботлив. Он плохо справляется с домашними делами, слишком много требует и не даёт Намджуну расслабиться. С Юнги что-то не так, и Юнги стремится исправиться, стать лучше. Он улыбается, не жалуется и готовит вкусный ужин и не менее восхитительный завтрак. Он гладит рубашки, послушно соглашается с папой Намджуна во всех вопросах. Юнги не отказывается в сексе, даже если не хочет (Юнги уже давно не хочет). Юнги послушно раздвигает ноги, притворно стонет и позволяет делать альфе всё, что ему вздумается. Но всего этого недостаточно. Поэтому у Юнги слишком сильно торчит кость на левом запястье (неправильно сросшийся перелом), поэтому Юнги страшно приходить домой, и поэтому единственное, чего хочет Юнги, – это исчезнуть. Юнги следит за тем, чтобы тарелка альфы была полной, чтобы альфе было интересно и приятно находиться дома, но Юнги всё равно пропускает момент, когда Намджун переходит в то состояние, которое не вызывает в Юнги ничего, кроме животного страха. Намджун просто уходит в ванную умыться, а Юнги как можно скорее начинает убирать со стола, как и следует любому примерному омеге. И когда Ким возвращается, Юнги оборачивается к нему с приятной улыбкой на сухих губах, не переставая мыть тарелки под холодной водой. Но во взгляде Намджуна читается неприкрытая злость, его мощные брови сведены к широкой переносице, и Юнги знает это выражение лица. Юнги пытается спросить что-то отвлечённое, касающиеся работы альфы, чтобы избежать ссоры, очередного недопонимания и очередных синяков на запястьях. Но Намджун издаёт какой-то гортанный рык и демонстративно уходит в спальню, громко хлопнув дверью. Юнги выключает воду и идёт просить прощения.

***

Юнги тошнит в унитаз в ванной. Юнги холодно, и он сжимает в кармане домашних шорт пачку сигарет, что он тайком вытащил из сумки Намджуна. И Юнги бы закурил, но в последний раз, когда Намжун почувствовал запах никотина из его рта, всё закончилось более чем плачевно. Поэтому Юнги лишь тупо смотрит на свою рвоту, пытаясь привести в норму бешеное сердцебиение прикосновением к пачке дорогих сигарет, курить которые раньше было просто привычкой, а теперь – единственным способом успокоиться. Юнги обессилено садится на холодный кафель, поджимая под себя тонкие бледные ноги, пока на удобной и мягкой кровати спокойно и крепко спит Намджун после очередной истерики. После очередной истерики, что закончилась очередным заверением, что такого больше не будет, если Юнги перестанет так себя вести; после того, как Намджун ревниво прочитал все переписки на телефоне Юнги за последнее время; после того, как Юнги получил несколько «воспитательных» ударов и новую порцию страха. Юнги сидит на холодном кафеле ночью, у него стоит неприятный звон в ушах, а перед глазами расплывается и без того смазанная картинка из-за плохого зрения. У Юнги горит от боли правое запястье, и ему кажется, что он до сих пор ощущает большую ладонь Намджуна, с болью сжавшую его волосы. В нос забивается запах не смытой рвоты, слишком желчной, неприятной вони, такой же затхлой, как и сам Юнги. Юнги смотрит в одну точку, почти не моргая и не понимая, не понимая, не понимая, где он провалился в этот раз. Где Юнги провалился в первый раз. У них же начиналось всё относительно прекрасно. Они были знакомы со старшей школы, у них была общая любовь к музыке, у Юнги было большое и светлое по отношению к альфе, который был у него первым во всём: он был первой любовью, первым поцелуем, первым сексом, свиданием, признанием, просто всем. В университетские годы они съехались, потом Юнги выслушивал слова своей матери и папы Намджуна о том, что им нужны внуки, лишь отмахиваясь на это с лёгкой полуулыбкой. Для Юнги их отношения были сказкой, его чувства были настоящими и искренними, он любил со всеми этими пресловутыми бабочками и слабеющими ногами при одном только взгляде на Намджуна. А потом Юнги в какой-то момент понимает, что от уверенного, саркастичного, немного потерянного из-за неясного будущего подростка с прекрасным музыкальным слухом и умением восхитительно играть на фортепиано осталась бледная, запуганная тень, не способная никому даже смотреть в глаза. Всё это прокрадывалось незаметно и постепенно. Всё это начиналось со сцен ревности, когда самолюбие Юнги тешилось тем, что он такой красивый омега и что Намджун его так не хочет потерять. Потом продолжилось чтением переписок. Потом ограничением круга знакомых Юнги, потом тем, что Юнги пришлось отказаться от карьеры и пойти работать туда, куда выбрал альфа. Закончилось это тем, что Юнги стал какой-то мелкой прислугой, которой собственная мать говорит терпеть. Юнги встаёт с пола, кое-как смывает рвоту противного жёлтоватого цвета с кусочками не переваренной еды, неуклюже умывается, забрызгивая пол каплями воды. Юнги выходит в коридор, вздыхает, морщится от раскалывающейся головной боли и не понимает – это у него чёрные круги перед глазами или у них в квартире так темно. Юнги, упираясь узкими ладонями об стену, идёт к входной двери, решая захватить с собой мешок с помойкой, чтобы сбросить его в мусоропровод. Он слабыми руками завязывает пакет, надевает тапки, путая левый и правый, и выходит на лестничную площадку, осторожно прикрыв за собой дверь. Юнги устало трёт виски и чуть не падает с лестницы, которая неожиданно оказалась ближе, чем он себе представлял. Юнги еле справляется с тем, чтобы сбросить пакет в мусоропровод, а потом поворачивается, (возможно, слишком быстро, так как в висках простреливает всё резкой болью) и обессилено падает на ледяной пол.

***

Первое, что ощущает Юнги, – мощный, сухой, чуть сандаловый аромат. Пахнет какой-то древесной, успокаивающей свежестью. Юнги шумно втягивает воздух и заходится в кашле, надрывном, сухом и царапающем изнутри пересохшее горло. Юнги пытается разлепить тяжёлые веки, но сухие глаза сразу заполняются солёными слезами. Юнги морщится на яркий белый свет, отражённый от таких же светлых стен. В висках опять что-то пульсирует, а всю голову будто схватывает какой-то обруч, больно стягивающий черепную коробку. Юнги устало закрывает глаза, ощущает стекающие слёзы и с силой жмурится, надеясь, что это облегчит боль. Он так лежит какое-то время, со злостью реагируя на какие-либо звуки, потому что из-за них голова начинает пульсировать сильнее, и мигрень (Юнги же может назвать это мигренью?) становится просто невыносимой. Юнги хочет закрыть уши, но его руки кажутся слишком тяжёлыми, и Юнги сдаётся на четвёртой попытке. Он хочет как-нибудь убежать от всех этих шумов. Но он слышит шелест ткани, едва различимый топот ног, ещё менее уловимый стук колёс. Юнги различает скрипы дверей, тяжёлое дыхание, но всё это кажется каким-то далёким, и все эти шелесты добираются до него сквозь поволоку затуманенного сознания, еще не способного различить хоть что-нибудь. Юнги так лежит какое-то время, жмуря глаза и кривя лицо на каждый треск. Но вдруг в его маленький мирок, в котором до этого были только какие-то звуки, доносящиеся будто бы издалека, громко врывается лязг двери. Дверь распахивается, потом с громким стуком закрывается, и Юнги улавливает звонкий стук каблуков об пол. Юнги слышит скрежет тележки, а потом наигранно-приветливый женский голос: – О, вы очнулись! Я сейчас позову доктора Чона. Юнги открыто стонет, потому что всё это так громко, звонко и неприятно. Его голова так болит, его тело такое тяжёлое и Юнги бы провалиться в целебный сон и проснуться совершенно здоровым и готовым к очередному повторяющемуся дню, отличием в котором будет только одежда Намджуна. Юнги опять различает этот противный стук, эту громкую мерзкую дверь. Затем всё стихает, чтобы обрушиться на него низким мужским голосом и уже знакомым женским. Юнги недовольно мычит и качает головой, то одним, то вторым ухом касаясь застиранной ткани наволочки. Но когда Юнги вдыхает в следующий раз, то ощущает, что запах леса, и, возможно, насколько Юнги может судить, кедра, усиливается. К этому древесному аромату, который, бесспорно, принадлежит альфе, примешивается теперь что-то новое, едва уловимое, что различается только в непосредственной близости к обладателю этого запаха. Юнги ощущает, как его кровать (если Юнги всё-таки лежит на кровати) прогибается под весом чужого тела. Он морщится на скрип тележки, которую женщина везёт дальше, говоря какому-то мистеру Ли принять таблетки. – Как вы себя чувствуете? Отвратительно. Но Юнги только неразборчиво что-то мычит, силясь зарыться в подушку, потому что голос слишком громкий, а у него слишком сильно болит голова. И ему так плохо, и ему ещё нужно приготовить завтрак и проводить Намджуна на работу, потому что иначе Ким придёт в бешенство, и Юнги получит лишь новые травмы. Но, тем не менее, Юнги лежит непонятно где и неизвестно сколько. – Откройте глаза, пожалуйста. Юнги с трудом разлепляет веки (в этот раз не так больно), но глаза всё равно неприятно слепит яркий свет. У Юнги всё расплывается перед глазами, но это нормально и даже привычно, потому что у него зрение давно уже перестало быть стопроцентным. Но Юнги всё-таки кажется, что силуэты менее чёткие, чем обычно. Над его лицом наклоняется чужая голова, и запах кедра и чего-то ещё (чего-то приятного, сладостно-тёрпкого и с лёгкой горчинкой) забивается в ноздри. Юнги внимательно смотрят в зрачки, потом ему меряют пульс, и как-то чересчур осторожно касаются пальцами правого запястья, параллельно начиная разговор: – Я доктор Чон, ваш лечащий врач. Ваша соседка нашла вас без сознания на лестничной площадке. Вы были доставлены в нашу больницу, где мы и диагностировали сотрясение головного мозга тяжёлой степени, растяжение связок в правом запястье, ещё… – Намджун… – хрипит Юнги, всё ещё безуспешно пытаясь сфокусировать глаза, но лицо его врача расплывается, и Юнги неприятно находиться с ним в такой близости. Юнги банально не чувствует себя в безопасности. – Что, простите? – переспрашивает врач, повязывая что-то вокруг предплечья Юнги (вероятно, сейчас ему будут мерить давление). – Это ваш близкий родственник, брат? Он может привести ваши документы и страховой полис? Ваша соседка, конечно, сообщила нам ваше имя и адрес проживания, но вы понимаете, что этого недостаточного для того, чтобы… Юнги снова прерывает врача сухим, болезненным кашлем. Кожа Юнги покрывается противными мурашками, потому что прикосновения его врача такие же противные. Доктор Чон касается его тела, да, он делает это аккуратно, возможно, с профессионализмом, но Юнги не хочет, не хочет, не хочет находиться с ним наедине. – Вы не могли бы сказать нам номер кого-нибудь из вашей семьи, чтобы мы могли с ними связаться? – снова начинает врач, а Юнги буквально задыхается, когда сильные чужие ладони хватают его руку и слегка приподнимают. Юнги кое-как справляется с накатившей паникой, кое-как диктует номер матери (отвлекать Намджуна совершенно не хочется, потому что Юнги просто не знает, чем это всё может закончиться) и с облегчением выдыхает, когда этот доктор Чон уходит, забирая вместе с собой чересчур мощный аромат дерева и пряностей. Но Юнги опять морщится, когда та женщина с наигранно-приветливым голосом, которая оказалась медсестрой-бетой, заставляет его выпить три таблетки и запить водой. А потом Юнги проваливается в сон.

***

В следующий раз, когда Юнги просыпается, то справа от него сидит его мать. Юнги что-то неразборчиво мычит, пытаясь выговорить слово «вода», потому что во рту непередаваемо сухо. Его мать сразу подрывается (Юнги слышит шелест взметнувшихся страниц глянцевого журнала, который в следующее мгновение падает на пол). Женщина открывает полулитровую бутылку минеральной воды, слегка приподнимает голову сына и держит бутылку, пока Юнги делает заветные пару глотков. А потом она сразу начинает говорить. Наверное, Юнги давно уже должен был свыкнуться с тем, что его мать всегда говорила много, не по делу и почти всегда её слова были грубыми и бестактными. Тем не менее, женщина сразу сообщает Юнги, что он лежит в палате на шесть человек, но две кровати пустуют. На одной – уже знакомый Юнги мистер Ли с множественными переломами («этот старый дурак попал в аварию»), на другой – четырнадцатилетняя девочка с «совершенно несозвучным именем», и на третьей – пожилая, совсем старая женщина, чьи дети уже приходили к ней насчёт наследства. Потом мать Юнги быстро проходится по врачам, медсёстрам и персоналу в целом. Рассказывает, как она поссорилась по дороге в автобусе с кондуктором, а потом, как Юнги и ожидал, переходит на Чимина. – Ох, Чимин-и, всегда мне нравился этот мальчишка. Славный малый, – говорит эта совершенно противная Юнги женщина. – Вот и сын его уже в сад пошёл, а ты что? Всё преподаешь в своей глупой школе чужим детям. Нет, чтобы своих воспитывать. Вот я всегда тебе говорила, что дети-то – наше всё. А ты? Слава богу, хоть альфу нашёл себе. Я уж боялась, что так на всю жизнь одним и останешься. С таким-то характером. Вот что ты мне тут хмуришься? – она недовольно цокает языком, но продолжает говорить, не боясь быть прерванной. – Вам с Намджуном давно пора пожениться. Такой завидный альфа. И работа хорошая, и сам ничего. А ты мне, помню, ещё пытался сказать, что порвёшь с ним. Хорошо, что я тебя отговорила. Таких, как Намджун, не каждый день встретить можно-то. Юнги лежит с закрытыми глазами, потому что они всё ещё чувствительны к свету, у него в ушах всё ещё стоит неприятный звон, и всё, о чём Юнги может думать – так это о том, как он ужасно хочет в туалет. Тем временем его мать продолжает: – Вот выйдешь из больницы, так сразу и распишитесь с Намджуном. А там и до внуков-то недалеко. Что вам тянуть кота за хвост? Столько лет вместе. Эх, бестолковый ты у меня. Но вроде дурь из головы поубавилась-то у тебя. Я тебе всегда говорила, что твоё свободолюбие ни до чего хорошего не доведёт. Ох, как же хорошо-то, что Намджуна ты встретил-то в итоге. А то что бы с тобой было. Юнги в ответ лишь что-то невнятно мычит, потому что, в конце концов, который сейчас час и как там Намджун? Он же не злится на Юнги, верно? – Намджун пошёл на работу, – женщина как-то догадывается, что именно интересует Юнги. – Обещал завтра зайти. Как раз воскресенье будет. Сейчас-то, понятное дело, ему не до этого. – Она на секунду прерывается, чтобы дальше продолжить с новой силой: – Я, кстати, привезла-то все твои документы. Ну, что там в больнице просили. Удостоверение личности там, страховой полис. Я к вам в квартиру ненадолго заскочила за всеми этими бумажками-то. Тут у тебя тумбочка стоит, я тебе туда ещё положила воду и сменную одежду. Мне сказали, что ты тут полежишь какое-то время. Так что я тебе из дома привезла старые отцовские штаны и пару футболок. О, Намджун обещал завтра привезти тебе телефон и очки, а то зрение-то у тебя ни к чёрту, конечно, а искать у вас там всё твоё тряпьё я не хотела. Ах, да, надо бы на работе предупредить начальство-то. А-то как же так, урок идёт, а учителя нет? Намджун-и вроде обещал позвонить там директору вашему. Ах, боже, какой хороший альфа. Повезло тебе, а ты не ценишь. Уйти ещё хотел. Ну, подумаешь, ну, бьёт. Ну он же альфа, ему можно. А ты тут ещё решил показать-то свой характер. Слава богу, уговорила я тебя. А то что бы с тобой было-то. А неизвестно, что и было бы, Юнги. Она ещё что-то говорит, но сознание Юнги опять затуманивается, и до него долетают только какие-то обрывки фраз. Он приоткрывает глаза, улавливает толстый подбородок матери, под которым жирной полосой растёкся ещё один, и недовольно морщится. Господи, как он хочет в туалет. – Миссис Мин, прошу вас покинуть палату, – Юнги вновь слышит голос этой медсестры, и в этот раз он на самом деле рад её слышать. – Больному надо соблюдать постельный режим и нельзя пока сильно напрягаться. Завтра опять зайдёте в приёмные часы. – Хорошо-хорошо, – отмахивается миссис Мин, но всё-таки начинает собирать свои вещи (Юнги слышит шелест бумаги и звук открывающейся-закрывающейся молнии). – Пока, сынок, завтра ещё зайду. Может, с Намджуном и пересечёмся. Но ты понял-то меня, не тяни сильно с замужеством. А то вон тебе, сколько лет уже? Да и не первый год ты вместе с Намджуном. Давно вам пора деток завести. И под непрекращающиеся разговоры мать Юнги удаляется, напоследок громко хлопнув дверью, что отзывается в голове Юнги новой порцией боли. Затем по его затылку буквально начинают стучать каблуки медсестры, подходящей к каждому больному, огороженному от остальных светлой шторой. Когда женщина-бета, представившаяся миссис Юн, подходит к Юнги померить температуру, то Юнги не выдерживает и, переборов смущение и стыд из-за того, что отвлекает занятого своей работой человека, с трудом хрипит: – Я хочу в туалет. – В туалет? – переспрашивает миссис Юн. – Сейчас тогда уточню у доктора Чона, можно ли вам вставать. А потом, если можно, то Ван вас проводит. Если нельзя, то мы вам утку поставим. И с этим она удаляется, оставляя Юнги наедине с головной болью и звоном в ушах.

***

Юнги разрешают вставать. У него перед глазами всё плывёт, он несколько раз чуть не падает, но Ван, он же мистер Хон, коим оказался молодой практикант-омега из медицинского института, крепко обхватывает Юнги за плечи и помогает дойти до туалета, что оказывается в левом углу их палаты. Там Юнги смутно, сквозь пелену перед глазами, различает душевую кабину, раковину и унитаз. Ноги Юнги скользят по кафелю, он слабыми руками хватается за бочок туалета. Мистер Хон снимает с Юнги штаны, и Юнги бы смутился, но всё, о чём он думает, – это как бы не упасть. Юнги пытается концентрировать сознание на этой задаче, но глаза посылают в мозг лишь размытую картинку, пока в ушах стоит звон, чей противный писк только усиливает головную боль. Затем Ван так же провожает Юнги до кровати и укладывает его в постель, заботливо укрывает одеялом и даже уточняет, не надо ли поправить подушку. Мистер Хон, как и присуще любому молодому студенту, старается изо всех сил помочь и предоставить больному максимальный уровень комфорта. Его молодое сердце ещё не очерствело, он ещё не стал достаточно потрёпанным жизнью, поэтому Юнги купается в его заботе и кивает на слова Вана о том, что Юнги всегда может к нему обратиться. Дальше Юнги опять засыпает, надеясь так уйти от не покидающей его головной боли. Юнги засыпает, чтобы вечером снова встретиться с доктором Чоном.

***

Юнги не видит его лица. Во-первых, зрение Юнги и правда хромает, во-вторых, Юнги пришёл к выводу, что в его глазах всё-таки двоится. Доктор Чон задаёт вопросы о самочувствии, о состоянии Юнги перед тем, как он упал в обморок. Доктор Чон с, как может судить Юнги, слишком большим носом и маленьким покатым лбом рассказывает Юнги предварительные планы о курсе его лечения. Юнги в ответ лишь кивает, пропуская мимо большую часть того, что доктор Чон ему говорит. Пока молодой (опять же, насколько может судить Юнги) врач расписывает Юнги его повреждения, Юнги прокручивает в голове одну и ту же мысль, надеясь, что она позволит ему расслабиться в обществе незнакомого альфы. Итак, в палате ещё трое больных. Доктор Чон точно не посмеет сделать Юнги хоть что-то. Тем более, сюда в любой момент может зайти кто-то из медперсонала. Также Намджун точно не будет ревновать, потому этот альфа – его лечащий врач, верно? Они говорят только по делу, Юнги не флиртует. Юнги точно не флиртует, ведь у Юнги есть Намджун. А у этого доктора Чона целая больница, он всегда может найти себе кого-то покрасивее. Поэтому Юнги не стоит бояться доктора Чона. И уж тем более не стоит бояться Намджуна. Юнги же не виноват, что его врач – альфа, верно? – Когда была ваша последняя течка? – продолжает спрашивать врач, делая какие-то пометки в тёмно-синей папке. – Не знаю, – уводя глаза ещё дальше в сторону, немного стыдливо отвечает Юнги. И на закономерно последовавшее «что?» отвечает: – Я уже довольно долго пью сильные подавители. Течки давно не было. И хоть изначальной причиной было то, что они с Намджуном были слишком молоды, и им было не до детей, сейчас Юнги продолжает глотать горькие таблетки из-за страха забеременеть и навсегда остаться прикованным к альфе. – Вы не скажете, как вы получили травму, мистер Мин? – задаёт очередной вопрос доктор Чон, на который Юнги совершенно не хочет отвечать. – Я просто упал.

***

На следующее утро Юнги становится легче. Голова болит, но эта боль какая-то приглушённая, и Юнги относительно спокойно может с ней мириться. Звон в ушах больше не стоит, и Юнги непередаваемо этому рад. Конечно, во всём теле всё ещё чувствуется слабость, и Юнги всё-таки не решается встать без посторонней помощи, поэтому, с трудом поборов смущение и отрепетировав несколько раз предстоящий диалог, просит миссис Юн позвать того практиканта. Вместе с этим мальчишкой Юнги идёт в туалет, потом опять ложится и выпивает таблетки, оставленные медсестрой на тумбочке рядом со стаканом воды. Спустя какое-то время, которое Юнги провёл в состоянии некой полудрёмы, в палату привозят тележку (скрип её колёс отозвался в голове Юнги неприятной болью), и миссис Юн раздаёт завтрак. Юнги получает что-то кашеобразное, довольно противное, но он действительно голоден, поэтому съедает большую часть порции и устало откидывается на подушку. Юнги бессмысленно смотрит в потолок, стараясь отгонять мысли о Намджуне, потому что Юнги не знает, чего именно ему ожидать. Да, Юнги обращался в поликлиники после их ссор, но это первый раз, когда его положили в больницу, и Юнги не представляет, как Намджун может на это отреагировать. Тем более, хоть какую-то часть счетов покроет страховка Юнги, им всё равно придётся оплатить пребывание Юнги в палате. И Юнги тоже не представляет, чем ему обернётся счёт из больницы. Поэтому Юнги предпочитает смотреть на потолок, периодически проваливаясь в какой-то болезненный полусон, из которого его вырывает то приглушённый девчачий голос (девчушка говорит по телефону), то каблуки миссис Юн, то детский плач из коридора. Юнги лишь устало вздыхает на это, совершенно не представляя, который час и сколько вообще прошло времени. Бестолковое лежание Юнги на относительно удобной кровати прерывает лечащий врач мистера Ли. Доктор Ким что-то долго и упорно рассказывает и объясняет. Потом этот же врач с деланно спокойным голосом подходит к девочке, а затем удаляется, пропуская в палату доктора-однофамильца. Им, а, точнее, ей оказалась медлительная старушка со скрипучим голосом, которая навещает пожилую женщину и заверяет больную, что ей ещё жить и жить. Юнги понимает, что это всё – утренний обход. И Юнги понимает, что доктор Чон тоже зайдёт к нему. Юнги шумно выдыхает, силясь успокоиться. В конце концов, этот врач не посмеет сделать ему хоть что-нибудь плохое, верно? И за такими мыслями, которыми Юнги безуспешно пытался успокоить своё подсознание, проходит неопределённое количество времени. Но доктор Чон всё-таки заходит в палату, отодвигает штору и присаживается на стул. – Доброе утро, мистер Мин, как самочувствие? Юнги что-то невнятно отвечает, ощущает, как его сердце начинает биться быстрее. И хоть зрение Юнги довольно плохое, даже он различает складку между широкими бровями врача, когда последний взялся мерить Юнги пульс. Юнги шумно дышит, ненадолго задерживая дыхание, надеясь, что это хоть как-то успокоит бешено колотящиеся сердце, нервно сжимающиеся в его груди. Доктор Чон задаёт вопросы о состоянии Юнги, Юнги в ответ что-то мямлит, прикладывая все возможные усилия, чтобы не вырвать свои руки из тёплых ладоней врача. Юнги послушно кивает на слова доктора Чона, опять-таки не улавливая смысл большей части того, что ему говорят. Юнги только запоминает, что скоро к нему подойдёт медсестра и поменяет повязку на правом запястье, помазав больной участок. Юнги бездумно кивает, повторяя в голове «уходи, уходи, уходи», надеясь, что это заставит доктора Чона скорее покинуть палату. Не факт, что именно это заставляет врача уйти, но он всё-таки встаёт, вежливо прощается и уходит. Юнги облегчённо выдыхает, даже забывая о том, что к нему должен зайти Намджун.

***

Когда Намджун вваливается в палату (Юнги сразу чувствует агрессивный и знойный запах кипариса), Юнги вяло ковыряет еще более безвкусный обед. Намджун резким движением отодвигает штору, садится на стул, властно расставляя ноги и придирчиво оглядывая помещение. Наконец, он начинает говорить: – Я привёз тебе очки и телефон с зарядкой. Твой директор достал меня уже названивать тебе. Откуда я знаю, сколько ты проторчишь в этой чёртовой больнице? – в голосе Намджуна читается открытое недовольство, и Юнги лишь виновато кивает головой. – Привёз я тебе твои вещи. Как будто заняться мне больше нечем. Пришлось заехать к тебе. Вот ты вообще понимаешь, сколько у меня дел? У меня работа, на зарплату с которой мы и живём. Да мне ещё и самому пришлось готовить. Я тебе что, омега какая-то, чтобы готовить завтрак? Ты тут надолго не задерживайся, я терпеть это не собираюсь. Поем, конечно, пару дней в ресторанах, потому что резать салаты там всякие я уж точно больше не буду. Эх, Юнги, Юнги, – Намджун проводит рукой по грязным волосам омеги, с болью их оттягивая, но Юнги не смеет возразить или хоть как-то выразить недовольство, стараясь лишь ещё больше вжаться в подушку. Намджун делает Юнги ещё пару замечаний, вываливает на тумбочку телефон и очечник, даже не заботясь о сохранности вещей. Юнги молча наблюдает за ним, затаив дыхание. – Спасибо бы хотя б сказал, а то лежишь тут, глаза вытаращив. У меня и так времени свободного нет, теперь ещё с тобой возиться. Я надеюсь, ты не думаешь, что я тут к тебе по первому зову приезжать буду. А? – Намджун вздёргивает квадратный подбородок в ожидании ответа, а Юнги надеется не умереть: – Я.., – хрипит Юнги севшим голосом. – Ну что ты мямлишь? Не можешь громче говорить, а? – сразу недовольно прерывает его Намджун. Юнги боязно вжимает голову в подушку и старается продолжить говорить громче: – Я понимаю, что ты занят. И спасибо большое, что привёз мои вещи. Я знаю, как ты устаёшь на работе, и, – Юнги быстро что-то говорит, стараясь угодить альфе, и сказать именно то, что Намджун хочет услышать. – И ты вовсе не обязан приезжать ко мне. И спасибо ещё раз. И прости, что я лежу здесь. Мне не стоило выходить на площадку, надо было сразу лечь спать. Всё бы и прошло, а теперь тебе тяжело приходится. Прости меня, мне, правда, жаль. Намджун прерывает Юнги, отмахиваясь от него, как от назойливого насекомого. Намджун ещё пару раз говорит, чтобы Юнги надолго не оставался в больнице, а потом, увидев в телефоне новые сообщения, удаляется, совершенно по-джентельменски придерживая дверь миссис Юн (Юнги слышит, как женщина рассыпается в благодарностях и вкатывает тележку в палату, повторяя «спасибо» и «хорошего пути»). Юнги вздыхает, обессилено прикрывая глаза, чувствуя себя совершенно опустошённым и разбитым. Юнги бы поставить телефон на зарядку и проверить почту (директор, вероятно, писал ему), но слабость сковывает худое, жалкое тело, и Юнги остаётся лежать, радуясь, что пока всё обошлось. Его мысли прерывает та же миссис Юн, зашедшая к ним, чтобы забрать посуду и дать, кому прописано, таблеток. Женщина кладёт тарелку на поднос, поднос на тележку и собирается уходить, но уже у шторки поворачивается и говорит, мечтательно прикрыв глаза: – Ох, какой хороший у тебя альфа. Такой воспитанный молодой человек. Береги его. Юнги невесело улыбается, вежливо приподнимая уголки губ, и отвечает что-то, созвучное со «спасибо». Дело просто в том, что Намджун действительно воспитанный молодой человек. Его можно даже назвать хорошим. Намджун даёт денег в долг коллегам, он всегда придерживает двери, мило улыбается и не грубит старшим. Он качественно выполняет свою работу, всегда поддержит и придёт на помощь. Он неожиданно может позвать в ресторан за свой счёт или купить кофе всей рабочей команде. Потому что Намджун потрясающий. Он заботливый, добрый альфа с милыми ямочками, большой нижней губой и высоким ростом. Его можно назвать красивым, у него есть чувство стиля. Он пишет прекрасную музыку, и он один из лучших продюсеров в компании. А ещё Намджун держит Юнги в страхе. Конечно, Юнги всегда знал, что с разными людьми люди ведут себя по-разному. Это очевидно. Это даже можно назвать аксиомой. Но Юнги не представлял, что на самом деле Намджун – совершенно другой человек. Юнги не представлял, что Намджун окажется домашним тираном с желанием всё контролировать. И Юнги не представлял, что его «я не ухожу, потому что люблю» однажды превратится в «потому что страшно». Ведь Юнги действительно хотел уйти. Юнги считал неприемлемым, что Намджун поднял на него руку. Но Намджун после так горячо извинялся, так складно и сладко говорил, что Юнги признал, что на самом деле это его вина. В следующий раз, когда Юнги порывался разорвать их отношения, его отговорила мать. А потом Юнги продолжил тонуть и тонуть в мыслях о том, что он недостаточно хорош и что Намджун так любит его, и что такого больше никогда не будет. Этот цикл из ссор и красноречивых обещаний повторялся из раза в раз. А потом Юнги в какой-то момент понимает, что только одна мысль о том, чтобы сказать Намджуну о расставании, приводит Юнги в ужас. Поэтому Юнги медленно чахнет в ненавистной ему тюрьме, которую все остальные величают его домом.

***

Когда Юнги берёт в руки почти полностью разряженный телефон, то наряду с кучей пропущенных звонков от директора, Юнги натыкается на слова матери, что она не сможет сегодня приехать. Юнги пропускает слова женщины о том, что отцу Юнги срочно что-то понадобилось, и лишь набирает равнодушное «хорошо». Юнги совершенно не расстроен тем фактом, что сегодня не встретит эту тучную женщину с противными маленькими глазами и привычкой наносить слишком много румян на обвисшие жирные щёки. Юнги пишет директору, что лежит в больнице, что он вроде пролежит здесь полторы-две недели. Юнги добавляет искренние извинения в конце, потому что ему на самом деле стыдно, что теперь пожилому бете придётся искать ему замену. Юнги разбирает почту, удаляет рекламные рассылки и отвечает на несколько писем от родителей, касающиеся успеваемости их детей. Юнги уже собирается убрать телефон, потому что доктор Чон сказал, что ему пока нельзя много читать и ему уж точно запрещено слушать музыку в наушниках, как Юнги видит уведомление о только что доставленном сообщении. «Я приеду», – пишет Чимин, а Юнги устало вздыхает.

***

На самом деле Юнги любит Чимина. Он славный парнишка. Довольно симпатичный со своими пухлыми губами и очаровательными маленькими ладошками, которые должны вызывать (и они вызывают) в альфах приступы умиления. Чимин всегда любил красиво одеваться, всегда умел кокетничать и обладал каким-то шармом, цепляющим лиц противоположного пола. Как жаль, что Чимина зацепил не самый лучший кандидат. Чимин заходит в палату с вечно шумным Чон Бао – своим маленьким сыном, недавно научившимся говорить относительно нормально, а не просто какими-то отвлечёнными словами. Бао был буйным, активным ребёнком, словом, весь в своего ветреного отца. Отца, который только то и делает, что тащит на дно Чимина, что сначала был ослеплён любовью и широкой улыбкой альфы, а теперь вертится на двух работах, живёт с родителями и продолжает твердить своему мужу, что у него всё получится. Бао сразу вскакивает на кровать к Юнги, игнорирует просьбы Чимина вести себя потише. Ребёнок дрыгает ногами, сыпет вопросами а-ля «Что случилось с дядей Юнги?» и совершено не желает замолкать. Наконец, Чимин, положив пакет с фруктами в ящик, достаёт планшет с наушниками и сажает неугомонного, избалованного бабушками, дедушками и собственным родителем ребёнка смотреть мультфильмы. Когда Бао полностью погружается в мир плохо прорисованных животных, Чимин оборачивается к Юнги и спрашивает с неподдельным беспокойством: – Ну, как ты? Юнги рассказывает про сотрясение, про растяжение правого запястья (хотя, боль в руке не такая уж и сильная, и Юнги относительно спокойно продолжает есть правой рукой). Юнги говорит, что у него вроде ещё какие-то травмы, немного простужено горло из-за лежания на холодном полу, но кашель уже практически не беспокоит его. Они непринуждённо обсуждают обстановку в палате, и Юнги рад, что Чимин не спрашивает привычного «Намджун?», на что Юнги всегда отвечает обречённым кивком. Затем разговор плавно переходит к Хосоку, который «уже совсем скоро откроет свою танцевальную студию», и Юнги всеми силами пытается сдержаться и не сделать саркастичного замечания. Ведь Хосок уже столько лет открывает собственную студию, столько лет уносит деньги из семьи, но каждый раз он проваливается, а затем приходит к Чимину как к единственной гавани, из которой его ещё не прогнали. Хосок никогда не сидел с ребёнком, сваливал все обязанности на Чимина, которому приходилось мириться с причитаниями отца, так как позволить отдельное жильё омега с неоконченным высшим и маленьким крикливым ребёнком на руках уж точно не мог. Хосок был ветреным, взбалмошным и единственным его достоинством было умение красиво танцевать. Вот они с Чимином и дотанцевались до беременности, скорой свадьбы и несчастливого брака. Не то чтобы Юнги мог давать советы и указывать Чимину, как жить, но Юнги искренне не понимал, почему Чимин упорно даёт денег альфе, которых и так не особо много. – В этот раз у него точно всё получится, Юнги, я знаю это, – сыпет заверениями Чимин, убеждая таким образом первым делом самого себя. Юнги лишь вздыхает, ощущая, как головная боль от посторонних шумов усиливается, но всё же продолжает слушать своего единственного друга (единственного друга, с которым Намджун не запретил ему общаться). – А если у него всё-таки не получится? – в итоге спрашивает Юнги, отрешённо следя за Бао, который радостно дёргает ногами каждый раз, когда на экране планшета происходит что-то потрясающее. – Где ты возьмёшь денег? Ты сам говорил, что у твоих родителей тоже ничего нет, а кредит тебе никто не даст. Да и сколько можно уже верить всем этим идеям твоего глупого Хосока? Юнги не хотел звучать грубо, но он, правда, беспокоился за наивного Чимина, решившего, что Хосок – тот самый. Чимину негде будет брать денег, Юнги одолжить ему тоже не сможет, потому что того, что выделяет ему Намджун, едва хватает на еду. Юнги переводит взгляд с ребёнка на Чимина, краем сознания улавливая некое сходство в овале лица и форме глаз. Юнги, встретившись глазами с глазами Пака, замечает мелькнувшую в них злость и по-детски глупую обиду. Юнги уже собирается извиниться и взять свои слова обратно, но Чимин выпаливает желчные слова, желая задеть Юнги сильнее, чем его самого задел Мин: – Зато меня мой альфа не бьёт. Чимин самодовольно хмыкает, но уже в следующую секунду жалеет о том, что сказал. Его глаза округляются, и губы принимают форму практически идеального «о». Чимин начинает говорить что-то типа «я не хотел, извини», но Юнги буквально шипит, потому что сил поднять голос просто нет: – Тебе лучше уйти. Чимин вскакивает, тараторит что-то о том, что ещё зайдёт и желает скорейшего выздоровления. Чимин хватает за руку Бао, уводя из палаты, и обычно громкий и непослушный ребёнок покорно идёт за родителем, чувствуя нутром, что пока он смотрел мультики, случилось что-то из ряда вон. Юнги выдыхает и жмурит глаза, которые жгут слёзы, и в этот раз даже не кривится на прикосновения зашедшего сразу после ухода Чимина врача.

***

На следующий день Юнги заметно лучше. Головная боль практически прошла, оставив после себя лишь тяжёлую усталость. Юнги чувствует себя слабым, и он вечно хочет спать. Он проводит большую часть дня в состоянии лёгкой полудрёмы, просыпаясь лишь тогда, когда миссис Юн вручает ему таблетки. Сейчас же медсестра привезла Юнги обед, а это значит, что наступают приёмные часы. Вряд ли, конечно, к Юнги зайдёт Чимин, так как его рабочий день в самом разгаре. Мать же написала, что она приглядывает за вечно больным отцом (здоровье этого дряхлого ублюдка сильно пошатнулось после инфаркта). А Намджун. Юнги просто надеется, что он не придёт. Юнги с трудом доедает суп (на самом деле это просто вода, в которой плавают жалкие куски тёртых овощей), послушно глотает таблетки и совершенно не ожидает, что затем к нему зайдёт доктор Чон. Они уже встречались во время утреннего обхода, и Юнги уже задушенно отвечал на вопрос о своём самочувствии. Но вот сейчас Юнги читает книгу (её с утра занёс Ван, желая заполучить таким образом хорошие рекомендации, которые Юнги в любом бы случае дал) в прямоугольных некрасивых очках с расшатанной дужкой. – Вам нельзя много читать, знаете? – с вежливой улыбкой замечает доктор Чон, а Юнги первый раз видит его лицо так чётко. Юнги поспешно закрывает книгу, кивает и прячет взгляд, устремляя его на свои нестриженные грязные ногти (никто не додумался привезти ему ножницы, хотя, может, ему их даст кто-нибудь из медперсонала? Ему же предоставили зубной набор и мыло, о которых также забыла его мать). – Выдалась свободная минутка, и решил зайти, спросить о вашем самочувствии, – продолжает доктор, выставляя вперёд свои большие передние зубы, цепляющие нижнюю губу, которая намного пухлее верхней. – Всё в порядке, спасибо, – шепчет Юнги, упорно ковыряя свои кутикулы и пытаясь игнорировать бьющееся в глотке своё слабое сердце. Доктор Чон лишь неразборчиво мычит в ответ, а Юнги не решается поднять на него взгляд. Но все же до него доходит, что врач пришёл вовсе не с вопросами о здоровье. Юнги хмурится, не зная, куда себя деть и не представляя, что понадобилось от него этому доктору. Юнги вздрагивает, когда Чон осторожно касается его левой руки, и отдёргивает резко вспотевшую ладонь, испуганно вскидывая голову. Доктор Чон мягко начинает: – Вы же знаете, что вы всегда можете обратиться в полицию? Больница и лично я готовы предоставить вашу медицинскую карту с подробным описанием полученных вами повреждений. Мы можем дать показания и, если вы хотите, то… Юнги ошарашено смотрит на врача, говорящего слишком медленно, осторожно подбирая слова, будто он разговаривает с ребёнком. Юнги широко распахнутыми глазами смотрит на чужое молодое лицо и хрипит сбитое с толку «что?». – Поймите, – продолжает доктор, смягчая взгляд своих больших, добрых глаз. – Вы не обязаны мириться с этим. Вы можете обратиться за помощью, и её вам предоставят. Только скажите, и вам протянут руку. Вы же знаете закон, и вы знаете, что умышленное причинение вреда человеку – уголовно наказуемо. – Но я просто упал, – упрямо шепчет Юнги и получает в ответ недовольно поджатые губы и нахмуренные брови. – Я просто упал, – опять повторяет Юнги, следя за врачом, сгибая ноги в коленях, стремясь уйти от возможных прикосновений. Его спину уже привычно сковывает страх, и Юнги не понимает, не понимает, чего от него хотят и к чему может привести этот разговор. К недовольству Намджуна и новой порции страха уж точно. – Да, я знаю, – снова начинает доктор, стараясь звучать как можно более убедительно, – Что вам страшно и вы напуганы. Но вы не должны терпеть побои и… – Меня никто не бьёт, – перебивает доктора Юнги хриплым голосом, отсаживаясь ещё дальше, буквально упираясь спиной в стену и в железное изголовье кровати. – Но ваш друг.., – снова начинает Чон, и Юнги замечает, как он начинает терять терпение. Юнги испуганно передёргивает плечами. – Мало ли что говорил мой друг, я просто упал, – Юнги даже кивает для убедительности, желая лишь одного – чтобы этот врач как можно скорее убрался из его палаты. И Юнги уже собирается вновь перебить доктора, начавшего было опять что-то говорить, но именно в этот момент, когда Юнги был совершенно не готов морально, в палату властно заходит Намджун: – Он же сказал, что упал. Что вам тут не ясно? – цедит альфа, хмурясь и расправляя свои широкие плечи. Юнги ежится и еле сдерживается, чтобы не закрыться руками в бессмысленной и заранее обречённой на провал попытке спрятаться и обезопасить себя. Доктор Чон встаёт, с секунду растерянно переводит взгляд с Юнги на Намджуна и обратно, а затем долго и упорно смотрит Киму в глаза, вызовом отвечая на грозный взгляд альфы. Юнги старается раствориться в стене, но он лишь сильнее натягивает одеяло, и надеется, что у этого врача достаточно мозгов, чтобы больше не поднимать эту тему. И Юнги надеется, что у Намджуна сегодня достаточно хорошее настроение, чтобы не начать упрекать Юнги. Наконец, доктор уходит, бросая напоследок «до свидания», а Намджун, шипя тому в спину «что это ещё за козёл?», садится на стул. Юнги смотрит на альфу с неприкрытым испугом, чем вызывает у Намджуна смех.

***

Намджун пришёл просто для того, чтобы сделать Юнги ещё несколько замечаний, потешить своё эго и влюбить в себя весь медперсонал больницы. Намджун с силой сжимает щиколотку Юнги, а сам Юнги даже боится вырваться, молчаливо соглашаясь со всем, что ему говорит Намджун. А Намджун говорит много. Говорит о том, как ему тяжело приходится, как он устаёт на работе, пока Юнги совершенно бессмысленно отдыхает в больнице, доставляя всем лишние неудобства. И Юнги кивает, периодически вставляя «да» и «спасибо, что навестил меня», когда того требует момент. Про себя же Юнги считает часы, отведённые на визиты к больным, и надеется, что его вдруг повезут на процедуры или обследования (как было в предыдущие дни). Но Юнги никто не спешит окликать, а Намджун вовсе не собирается уходить, находя всё новые и новые поводы для упрёков. И Юнги ничего не остается, кроме того, чтобы смириться со своим положением. Наконец, когда остаётся буквально час на посещения и в Юнги просыпается что-то схожее со вторым дыханием, в его палату грузно вваливается миссис Мин, она же мать Юнги, она же – ещё один человек, ненависть к которому помогает Юнги проживать ещё один вечер. Юнги здоровается, смотрит, как его мать радостно обнимает Намджуна, и молчаливо принимает правила игры, в которой ему досталась роль старой тряпки, что ещё не выкинули просто из-за забывчивости хозяев. Мать Юнги сначала красноречиво рассказывает о том, как ей тяжело, сколько сил отнимает уход за больным отцом. Но всё же Юнги видит в её глазах и радостно скривлённых губах, ярко намазанных фиолетовой помадой, радость от того, что теперь отец прикован к кровати, а миссис Мин может разгуляться. Отец Юнги всегда был мелким и жалким человеком, занимающий далеко не самую высокую должность в юридической компании. Поэтому низкий человек без шеи и с жидкими волосами использовал любую возможность, чтобы показать свою власть и отыграться на более слабых. Этими более слабыми оказались его жена и единственный сын. Жена всегда принимала свою роль «правильной омеги» и с детства вдалбливала Юнги, что альфы – сильнее, умнее и стоят выше «совсем ни на что негодных» бет и омег. Но миссис Мин тоже была властной женщиной, строго держащей хозяйство и не проработавшей ни дня в своей жизни. Поэтому, когда муж свалился со слабым сердцем, она взяла под контроль и его, расстроенная тем, что сын теперь слишком далеко, чтобы контролировать и его. И хоть миссис Мин при других людях щебетала, обнажая свои жёлтые зубы, о своей тяжёлой доле и о не менее лёгкой доле своего замечательного мужа, Юнги достаточно хорошо знал свою мать, чтобы заметить её радость от случившегося. Мать Юнги сразу полюбила Намджуна. Для нее он с первой встречи был образцовым альфой – высоким, статным, сильным и волевым. Вероятно, она с первого дня заметила, как Ким Намджун – умница, красавец и просто обаятельный молодой человек – постепенно гасит огонь жизни в её сыне. И миссис Мин была этому рада. Потому что она считала неприемлемым, что омега там что-то грезит о будущем продюсера, красит волосы и не выказывает должной радости при слове «брак». Поэтому, когда Юнги, чувствуя ущемления своей свободы и несправедливо жестокое отношение по отношению к себе, начинал раздумывать о разрыве их нездоровых с Намджуном отношений, она была первой, кто начинал отговаривать Юнги от этого. И Юнги вёлся на её уговоры, верил сладким обещаниям Намджуна исправиться, а потом незаметно пересёк тот рубеж, когда он ещё мог сопротивляться. И теперь миссис Мин, установив контроль над мужем, желает восстановить его над сыном. И теперь своей главной и первостепенной задачей считает устроить скорейшую свадьбу Юнги и Намджуна. И поэтому Юнги совершенно не удивляется, когда миссис Мин, продолжая улыбаться Намджуну, начинает подстрекать последнего сделать как можно скорее предложение: – Намджун-и, – тянет она противное «и» в конце, – Вы столько лет уже вместе. Ну, что ещё ждать. Давно пора вам расписаться-то. А то уже люди-то начинают поговаривать о вас. Всё живёте вместе, а колец нет. Не порядок. Да и детей вам давно пора. Дети – они же, Намджун-и, главное в нашей жизни. Ты не смотри-то на этого бестолкового, – миссис Мин кивает на продолжающего покорно молчать сына, – Чтобы он там ни говорил, ты же альфа, в свои-то руки возьми всё. Ты же знаешь, как лучше. Да и послушай старую-то женщину, я же что-то, да понимаю в этой жизни. Да и нянчиться давно мне с внуками пора. И продолжая делать свой голос наигранно сладким и доброжелательным, миссис Мин, попеременно сжимая свободную большую ладонь Намджуна, расписывает ему все прелести брака, детей, постоянно указывая на их и свой возраст. Юнги не решается вставлять хоть что-то, потому что левая рука альфы всё ещё держит его щиколотку, сдавливая тонкую кость сильнее каждый раз, когда Намджуну кажется, что Юнги готов возразить или сказать что-то не то. Поэтому Юнги понуро сидит на кровати и молчит, покорно принимая свою судьбу, даже не решаясь бороться за своё право выбора, которое если не отсутствовало с самого начала, то оказалось отобранным много лет назад. Намджун кивает, соглашаясь с миссис Мин, опять пуская в ход свои коварные ямочки. А затем, насмешливо изогнув брови, чувствуя своё превосходство, поворачивается к Юнги: – А, Юнги-а, – это милое «а» Намджун использует только на людях, желая показать себя лучшим альфой. При других он галантный, поправляет Юнги шарф и трепетно держится с ним за руки. Но всё это сделано с одной целью – чтобы, когда Юнги только посмеет заикнуться о том, что происходит за стенами их квартиры, ему никто не поверил. И можно сказать, что альфа добился своего. Когда Юнги первый раз решился сказать правду о синяке под глазом, Чимин долго отказывался принимать тот факт, что это дело рук Намджуна. Юнги вздыхает и оборачивается к альфе, всеми силами пытаясь мило улыбнутся, но не решаясь встречаться с Намджуном глазами. – Юнги-а, что ты думаешь о том, что говорит твоя мама? Может, нам и правда давно пора? У Юнги внутри всё холодеет и Юнги кажется, что он сейчас задохнётся. Юнги не знает, что отвечать на это, лишь бы не разозлить Намджуна и не навлечь на себя беду. Юнги криво смеётся, выпуская изо рта звук, смутно схожий с «ага», и, не чувствуя более болезненного касания к щиколотке, позволяет себе немного расслабиться. Намджун благосклонно кивает, а потом возвращается к разговору с миссис Мин. И больше оба даже не обращают внимания на Юнги, будто бы он – пустое место. Хотя, для них он и есть пустое место. Хотя, что уж там. Он сам для себя – пустое место.

***

Когда на следующее утро к Юнги заходит доктор Чон, Юнги, поборов смущение и сковавший его страх из-за мерзких чужих прикосновений, заводит неприятный даже ему самому разговор: – Вам не стоит лезть не в своё дело, – чересчур быстро выпаливает Юнги, надеясь, что этого окажется достаточно. Но, переведя взгляд на доктора, Юнги понимает, что нет. – Наши отношения с Намджуном – это наши отношения с Намджуном, – Юнги для пущей убедительности кивает головой, вновь начиная смотреть на одеяло. – Но, постойте, – спешит возразить доктор Чон, а Юнги чуть ли не стонет. Почему он просто не может понять, принять, согласиться и уйти? Юнги неприятно находиться с ним наедине, и Юнги неприятна эта совершенная дикая ему забота. – Вы считаете нормальным то, что ваш партнёр считает допустимым приложить вас пару раз об стену или обо что он там вас ударил, что вы теперь лежите в больнице с сотрясением? – Да как же вы не понимаете? – зло вскидывается Юнги. И этот его яд нетерпения и гнева позволяет Юнги даже встретиться глазами с незнакомым, чужим альфой. – Ну, схожу я в полицию, что дальше? Что дальше? – врач теряется и, видимо, собирается уже сказать что-то о сроке и тюрьме, но Юнги даже не желает слушать эти наивные мысли человека, далёкого от настоящей действительности. – Ну, дадут ему срок, ну отсидит он пару месяцев. Может, даже пару лет. А потом он вернётся. Ещё более озлобленным и невменяемым. И это лучший расклад. А наиболее вероятен тот вариант, в котором моё заявление никто даже не будет принимать. Ведь я буду говорить одно, Намджун всё будет отрицать. И, конечно, поверят альфе, который такой милый друг и замечательный сотрудник и у которого даже нет штрафов. Он просто скажет, что я хочу выжать из него денег, что я мелочный, глупый, меркантильный омега. И ему поверят. А потом мы придём домой, и в следующий раз я не доживу даже до операционного стола. – Юнги выдыхается, и уже почти не беспокоящая его головная боль возвращается с новой силой, глухой волной накатывая на затылок. – Просто не лезьте. Поймите, даже сейчас в больнице у вас лежит куча омег, которых мужья бьют так же, если не сильнее. И ваша помощь сделает только хуже. Доктор Чон растерянно смотрит на Юнги своими этими большими, искренними глазами. Юнги тяжело вздыхает, выдавливает совершенно обессиленное «просто уходите», и врач уходит, даже забыв померить Юнги давление. Юнги устало откидывается на подушки и ощущает, как позорно начинают жечься глаза.

***

Чимин заскакивает к нему вечером буквально на полчаса. Он идёт с работы домой, его ждёт ужин, шумный ребёнок и ворчливый отец, но Чимин делает крюк и оказывается в палате совершенно разбитого Юнги. Чимин сразу понимает, что что-то не так, но не давит, потому что он всегда был воплощением всего самого доброго в этом мире. Но, можно сказать, что его воздушные замки его и погубили, потому что где-то там носится Хосок со своими далеко идущими планами, пока Чимин ходит по краю бедности. Юнги не желает разговаривать, потому что у него просто нет сил описывать всё то, что произошло с ним. Поэтому они обсуждают с Чимином какие-то отвлечённые темы, и Юнги даже не сильно злится, когда Чимин опять начинает говорить о своём сыне и расписывать его последние достижения, заключающиеся в новых словах и знакомствах в детском саду. Юнги не замечает, как проходит отведённое им короткое время, и даже удивлённо моргает, когда миссис Юн, стуча своими каблуками, заходит в палату и вежливо просит Чимина уйти. Чимин растерянно кивает, начиная как-то медленно собирать свои вещи (ему всего лишь надо было поднять сумку с пола и подобрать телефон, положенный на тумбочку Юнги). И когда миссис Юн скрывается за шторкой, Чимин, подстёгнутый нехваткой времени, быстро говорит: – Я бы хотел ещё раз извиниться. Я не должен был тогда говорить это. Юнги, мне так стыдно, мне правда очень жаль, – милое лицо Чимина расплывается в искренних сожалениях, а его добрые глаза даже начинают как-то подозрительно блестеть. Юнги ошеломлённо моргает, сначала даже не понимая, о чём именно идёт речь. Но когда воспоминания обрушиваются на него новой порцией головной боли, то Юнги сразу спешит перебить бормочущего извинения Чимина, уже готового заплакать от ощущения собственной вины: – Ох, Чимин-и, не стоит, ну, что ты, – Юнги берёт его лицо в свои холодные ладони, мимолётно думая о том, что всё-таки надо будет попросить маникюрные ножницы. Юнги приближает лицо Чимина, пока они не сталкиваются лбами и Чимин не обнимает крепко, с присущей ему детской искренностью и наивностью. – Я уже и забыл об этом, не переживай, – и это на самом деле правда. Юнги действительно забыл о тех неосторожно брошенных словах, потому что последующие разговоры с матерью, Намджуном и его лечащим врачом вытеснили из его души всю обиду. Чимин бы, наверное, совсем разрыдался, но миссис Юн опять к ним подходит и настойчиво просит Чимина удалиться, потому что «вы нарушаете установленный порядок, молодой человек». Чимин пару раз всхлипывает, очаровательно, как умеет только он, морщит нос, пухлой ладошкой утирает уголки глаз и, шумно вздохнув, выпрямляется и берёт свои вещи. – Мы со всем справимся, Юнги, – твёрдо говорит Чимин. Юнги не находит в себе силы согласиться.

***

Так проходят ещё несколько дней. Вечерами к Юнги ненадолго забегает Чимин, они говорят ни о чём и просто хорошо проводят вместе время. Именно с Чимином Юнги гуляет по коридорам, разминая затекшие мышцы и ослабевшее тело. Чимин же моет голову Юнги и привозит маникюрные ножницы. Чимин такой светлый, добрый и Юнги действительно приятно находиться рядом с ним. Он чувствует себя рядом с Чимином если не в безопасности, то в относительном спокойствии уж точно. В выходные Чимин обещает заскочить с Бао, и Юнги даже не особо противится встрече с этим неугомонным, взявшим слишком много не от того родителя, от которого бы следовало, ребёнком. Намджун не заходит, чему Юнги искренне рад. Мать заходила в среду, долго ворчала, потом корила Юнги, потом жаловалась на свою нелёгкую жизнь, потом возвращалась к упрёкам, периодически расхваливала Намджуна и перемывала косточки всему медперсоналу и, в особенности, доктору Чону, который, по её словам, «какой-то неправильный альфа». Так спокойно наступает пятница, Юнги попеременно испуганно вскидывает глаза, заслышав звук открывающиюейся двери (вдруг это Намджун) и начинает нервничать, когда уже наступает вечер, а Чимина всё нет и нет. Когда приёмные часы заканчиваются, Юнги совсем сковывает волнение, и он резко вспотевшими ладонями берёт свой старый телефон. Быстро найдя контакт Чимина (благодаря Намджуну его телефонная книга практически пустая), Юнги нажимает на «вызов». Сухие гудки кажутся-то какими-то слишком равнодушными и далёкими. Юнги уже боится, что Чимин не возьмёт трубку, и готовится заново набрать его номер, как в ухо Юнги врезается шумный всхлип. – Чимин? – спрашивает Юнги, молча кивая миссис Юн, подошедшей к нему с таблетками. Женщина, завидев, что пациент говорит по телефону, молча указывает на бутылку с водой и так же молча следит за тем, чтобы Юнги проглотил белые пластины. Юнги послушно всё запивает, благодарно кивает, чувствуя укол стыда из-за вынужденного молчания, но где-то там, по ту сторону трубки обреченно всхлипывает Чимин, безуспешно пытаясь собраться с силами. – Хосок, – задушено хрипит Чимин, и этого оказывается достаточно, чтобы в голове Юнги всё прояснилось. Конечно, у Чимина же только две причины для слёз. Первая – Бао, который, как и любой другой нормальный ребёнок имеет свойство болеть. Вторая – Хосок, а Хосок может стать причиной слёз только если опять потратил все деньги и оставил Чимина ни с чем. – Ну-ну, Чимин-и, – как к ребёнку обращается Юнги. Хотя, Чимин, по сути, и есть самый настоящий ребёнок, добрый, искренний и, к сожалению, чересчур наивный. – Успокойся, всё образуется, где ты сейчас? Чимин задушено мямлит, что стоит у своего подъезда, куда и позвал его Хосок «что-то обсудить». Видимо, альфа не рискнул говорить, что его очередная идея потерпела неудачу, в присутствии отца Чимина. И теперь Чимину стыдно возвращаться домой, и он совершенно не знает, где брать денег и что делать дальше. Чимин плачет в трубку, а Юнги говорит совершенно бессмыслённое «всё образуется», душа в себе это противное «я же говорил». Чимин тоже говорил, но Юнги всё равно чахнет с Намджуном, так что Юнги не имеет ни малейшего права упрекать Чимина, в котором ещё не потухла вера в лучшее. Поэтому Юнги старается подобрать слова утешения, мягко донося их до абсолютно разбитого друга, зябшего в конце ноября в шаге от своего дома, не решаясь вернуться туда. Чимин шумно втягивает воздух, останавливая тем самым поток утешительных слов Юнги. Чимин откашливается, силясь прекратить поток неконтролируемых слов Мина, и выдыхает, как-то обречённо и совсем задушено: – Может, мне правда стоит развестись с ним? – Что? – вырывается у Юнги раньше, чем он полностью успевает осмыслить сказанные Чимином слова. – Если не развестись, то хотя бы перестать давать ему денег. Юнги, ты понимаешь, у меня маленький ребёнок, я и так торчу на двух работах, я устал просить денег у родителей, – говорит Чимин именно то, что приводил Юнги в качестве аргументов, пытаясь отговорить Чимина от очередного решения дать Хосоку денег. – Я просто устал. Сколько уже можно. Я ведь прав, да, Юнги? – Конечно, ты прав, – спешит его заверить Мин, всё ещё сомневаясь, что на утро Чимин не откажется от своего решения. Но даже если это так, это всё равно первый шаг на пути к освобождению. Чимин молчит какое-то время, а Юнги вовсе не представляет, что можно сказать в такой ситуации. Юнги рукой хватает-разжимает кусочек одеяла, напряжённо сидя в больнице, не представляя, чего можно ожидать от Чимина. Чимин же ещё раз шумно втягивает воздух, будто бы пробуждая так в себе некую решимость, но потом выдыхает с резко накатившей безнадёжностью: – Но денег-то у меня всё равно нет. Юнги молчит, потому что не хочет давать ложных надежд Чимину (не то чтобы у Юнги были деньги). Чимин наскоро прощается с Юнги и сбрасывает трубку прежде, чем Юнги успевает хоть что-то возразить. Сначала Юнги несколько секунд бездумно смотрит на экран потухшего телефона, а потом, спохватившись, быстро и нервно открывает мобильное приложение банка. Да, у Юнги есть банковская карта, куда ему переводят зарплату, куда иногда (то есть очень редко) переводит денег Намджун. Юнги грустно смотрит на свой счёт, обречённо понимает, что у него нет буквально ничего, что он мог бы дать Чимину. Юнги вздыхает и переводит маленькую, но всё же необходимую сумму на счёт Чимина, не чувствуя даже тени сожаления.

***

Чимин сразу перезванивает, грозится перевести Юнги денег обратно, но Юнги перебивает его: – Ты не сделаешь этого. Во-первых, это мои деньги и я сам решаю, как ими распоряжаться. Во-вторых, на что ты собираешься жить? Будет возможность – вернёшь, не будет – значит, не будет. Когда мне выплатят зарплату, я тебе ещё дам, пока это всё, что я могу одолжить. Чимин возмущённо гаркает, но отступает, прекрасно понимая своё плачевное безденежное положение. В конце он лишь говорит твёрдое «спасибо», и это звучит искреннее, чем если бы Чимин рассыпался в благодарностях несколько минут. Они прощаются второй раз за вечер, и Юнги первый раз за долгое время чувствует, что поступил правильно. Юнги засыпает со смутным проблеском уверенности в завтрашнем дне.

***

На следующий день Чимин ожидаемо не приходит, взвалив на свои круглые слабые плечи ещё больше работы. Юнги не обижается и даже не звонит ему, не желая беспокоить. Зато к Юнги наведывается мать. Она всё такая же толстая, такая же противная, всё с такой же отвратительной помадой, убогими румянами, нарисованной жирной родинкой под правым глазом. Женщина сразу занимает всё пространство, наполняя палату чересчур сладким ароматом спелых ягод и весенних цветов. Запах слишком навязчивый и тяжёлый, как и его обладательница. Миссис Мин садится на стул, недовольно цокает, провожая взглядом заглянувшего к Юнги забрать свою книгу Вана. И, как только практикант, вежливо попрощавшись, уходит с подростковой быстротой, миссис Мин спешит поделиться своим недовольством: – Ишь ты, вырядился-то как, – возмущённо причмокивает губами женщина, даже не поздоровавшись со своим сыном. – И уши проколол-то себе. Думает альф так зацепить? Черта с два! И куда его родители-то смотрят? Неужели думает врачом стать? Так не омежья это профессия, ладно, хоть в педиатрию бы подался-то. Так нет ж, торчит здесь что-то. Ну, ничего, альфу встретит, так вмиг поумнеет-то. Юнги не решается возразить или как-то защитить милого Вана, вина которого заключается единственно в том, что он пересёкся с миссис Мин. Мать Юнги ещё какое-то время обсуждает Вана, потом с протяжным «а!» переключается на то, как она с утра повздорила с продавцом на рынке. Юнги молчаливо кивает, услужливо приподнимает уголки губ и надеется, что его мать очень скоро уйдёт. Но женщина продолжает говорить, совершенно не желая уходить. Юнги уже и вовсе не слушает миссис Мин, только периодически кивает. Но стоит ему услышать знакомую фамилию, то Юнги сразу напрягает слух. – …не понравился он мне сразу. Я же с самого начала поняла, что с ним что-то не так-то. Юнги, ты бы сходил, узнал, нельзя ли тебе врача поменять-то. А то этот твой доктор Чон, – миссис Мин специально кривит голос, произнося фамилию врача, – Удумает ещё чего. Решил он тут других людей воспитывать. Виднее ему, видите ли. Юнги с трудом давит в себе желание поинтересоваться, что именно сделал доктор Чон, боясь, что его мать уже всё сказала. Юнги только надеется, что она ещё раз упомянет совершенные его лечащим врачом действия, продолжая бездумно кивать. – Подошёл ко мне, советы давать. Что он там удумал-то себе? Сам сопля малолетняя, так старших поучать вздумал. А то подходит и говорит мне, старой, опытной женщине, «сделать что-то в такой ситуации»! Боже мой, кошмар, и ему разрешают работать в больнице. Да он ничего не смыслит-то. Говорит, нужно заявление какое-то писать. Видите ли, это неприемлемо – омег бить. Да ещё и эти словечки новые вставлял-то. «Абьюзы» какие-то. Да что он понимает? Слов новых понабрался, ходит теперь, учит всех. Юнги дальше не слушает. Юнги просто приходит в ужас. Глупый, глупый, глупый доктор Чон. Неужели он всерьёз подошёл к его матери с этим? Чем он вообще думал? Он правда надеялся, что эта противная женщина, только заслышав, что её сына бьют, ополчится на Намджуна и начнёт бороться за справедливость? Юнги с недоверием и открытым ужасом смотрит на мать, боясь, что она может сделать. Сначала Юнги решает сразу после ухода матери найти доктора и сказать ему, чтобы не лез, не лез, не лез. Не всё так просто, не всё решается простым расставанием и простым разговором. А если врач решит самостоятельно обратиться в полицию? Этого нельзя допустить. Потом же Юнги думает попросить себя выписать пораньше, он и так лежит здесь почти неделю. Он уже относительно здоров, да и уход из больницы означает, что они больше никогда не пересекутся с этим дураком с жаждой справедливости. Даже в этой больнице есть огромное количество народа, нуждающееся в помощи, а этот врач решил спасти вовсе не просившего об этом Юнги. – … сказала-то я Намджуну, чтобы больше не мешкал-то с предложением. А то так может и домешкаться до того, что ты ещё там что-то удумаешь с этим своим докторишкой. Юнги, оцепенев от страха, продолжает слушать свою мать, решая всё-таки поговорить с доктором Чоном. Потому что иначе в итоге пострадает именно сам Юнги.

***

Юнги душит стыд, ему неловко отвлекать работающих людей, но ему надо найти доктора Чона. Поэтому Юнги собирает всю свою решимость, про себя проговаривает то, что собирается сказать, и окликает девушку на стойке регистрации. Девушка (тоже практикантка) с готовностью отвечает, что кабинет доктора Чона в конце коридора справа. Даже говорит номер и мило улыбается в конце. Юнги благодарно кивает головой и спешит удалиться, стараясь не мешать. Юнги наигранно бодро идёт по коридору, своим твёрдым шагом стараясь внушить в себя уверенность. Ему всё равно придётся поговорить с доктором Чоном. И чем раньше, тем лучше. Этот врач не понимает, к чему приведут все эти разговоры с матерью Юнги. А если он решит выказать недовольство Намджуну? Юнги не может так рисковать. Юнги стучит в дверь. Услышав приглушённое «войдите», Юнги, осторожно открыв дверь, бесшумно заходит в светлый кабинет. В помещении всё слишком белое, чистое и аккуратное. Папки тщательно и бережно сложены в шкафах, только несколько не особо ровной кучкой лежат на столе рядом с компьютером. Единственными яркими пятнами в комнате являются зелёные цветы на подоконнике и коричневая рамка с фотографией. Доктор Чон сидит на кожаном кресле, прижав телефон к уху и параллельно вбивая какие-то данные из папки в компьютер. Он переводит взгляд на неловко топчущегося на одном месте Юнги. В глазах врача мелькает тень узнавания, и доктор Чон спешит закончить разговор: – Давай, Тэхён-и, я тебе попозже перезвоню, – доктор на секунду замолкает, слушая ответ, а затем продолжает: – Да, малыш, я на работе. Давай, до вечера. Да, да, я тоже тебя люблю. Ага, да, – отвечает на что-то врач и, в последний раз сказав «люблю тебя», сбрасывает звонок. Юнги ежится и ведёт плечами, его буквально коробит от того, как легко этот врач говорит вот это «я люблю тебя». Врач не звучал так, будто бы желал скорее отмахнуться. Наоборот, когда доктор Чон произносил эти слова, то его глаза мило улыбались, а уголки губ непроизвольно дёргались вверх. Чон откладывает телефон и переводит взгляд на незнающего, с чего начать разговор, Юнги. – Это ваш парень? – почему-то спрашивает Юнги, осторожно присаживаясь на кресло после приглашающего кивка доктора Чона. – А? – немного растерянно отвечает врач. – Тэхён-и? Эм, да, мы вместе. – Врач расплывается в какой-то совершенно глупой улыбке, от которой у Юнги болезненно сжимается сердце. – Вы, наверное, любите его. – Ну, – доктор Чон неловко проводит рукой по своей шее. – Сложно его не любить. Он – один из самых лучших людей, которых я когда-либо встречал. Он такой очаровательный, знаете? – Юнги давит деревянную неискреннюю улыбку на это, стараясь не задохнуться. Чон переводит влюблённый взгляд на стоящую перед ним фотографию. И хоть Юнги не видит, он уверен, что там изображён этот «Тэхён-и», которому невероятно повезло. Хотя, может он и заслужил такого альфу, как лечащий врач Юнги. – Я уверен, что он замечательный человек, – говорит Юнги и давит ком в горле, ощущая, как начинает вновь жечь глаза, скрытые за совершенно отвратительными очками. – О, да, – поспешно соглашается врач, а Юнги старается позорно не заплакать. – Вы знаете, мы когда зимой ездили заграницу, он как раз усиленно учил английский. И помню, мы пошли в ресторан. И когда Тэхён-и сделал заказ, то потом так очаровательно улыбнулся. И его щёчки прям так округлились, он таким счастливым был тогда, в ту поездку. Я тогда словно заново в него влюбился. Юнги согласно кивает и хочет убежать. Но потом доктор Чон, спохватившись, выпрямляется в кресле. Он сбивчиво бормочет извинения и спрашивает, зачем Юнги всё-таки к нему зашёл. Юнги молчит, поднося руку ко рту. Он сжимает подбородок и с силой моргает, стараясь согнать позорную поволоку слёз с глаз. Врач же выжидающе смотрит на него, сцепив руки в замок с вежливой улыбкой. Юнги тяжело дышит, а потом со стыдом сбегает, стараясь не думать, насколько унизительно он сейчас выглядит.

***

Воскресенье наступает неожиданно. Юнги не был готов. У Юнги был плачущий в трубку Чимин. У Юнги были планы, как расходовать деньги в декабре. И у Юнги было смущение при виде доктора Чона. И у Юнги не было сил бороться с обстоятельствами. Тем не менее, его мать опять решила взять всё в свои руки. Намджун опять же решил укрепить свою власть. А Юнги думал, что у него опять же не будет сил возразить. Но наступает воскресенье. Юнги читает книгу, принесённую Ваном, строго следуя лимиту в пятьдесят-семьдесят страниц в день, установленному доктором Чоном, с которым Юнги так и не решился поговорить. На Юнги снова эти убогие очки, но зато нет грязи под ногтями. Его волосы относительно чистые, потому что Юнги с утра помыл голову. А ещё в Юнги была надежда, что ни мать, ни Намджун со своими вечными упрёками к нему сегодня не зайдут. Мать действительно не навещает сына, зато Ким приходит в своёй чёрной кожаной куртке, новых кроссовках и с небрежно повязанным вокруг мощной шеи шарфом. Намджун заходит в палату, привычно садится на стул, широко расставляя ноги и ставя на пол свою сумку. Он окидывает Юнги взглядом, в котором отвращение смешено наряду с осознанием собственной силы и значимости, а затем заводит совершенно отвлечённые разговоры о своей работе. Юнги послушно кивает, отложив книгу в сторону, не решаясь поджать под себя ноги, боясь, что это может альфу только разозлить. Юнги изредка вставляет какие-то реплики, когда того требует момент, и просто считает про себя секунды, надеясь, что время так пройдёт значительно быстрее. Намджун же продолжает рассказывать о том, как ему тяжело приходится и что Юнги должным образом не ценит его труд. Ким вновь упрекает Юнги в совершенно ненужном времяпрепровождении в больнице и грозиться забрать его сегодня же, потому что, на взгляд Намджуна, Юнги выглядит совершенно здоровым. Юнги молча соглашается, ощущая как правая рука альфы медленно сжимает его щиколотку, а потом притворно-нежно начинается двигаться вверх, пальцами очерчивая изгибы худого тела. Юнги весь сжимается от неприятных прикосновений, но не решается от них уйти, продолжая будто бы не замечать этого. Намджун ещё раз очерчивает пальцами колено Юнги, а потом, хлопнув последнего по бедру, отстраняется. Он ударяет себя по карманам, а Юнги следит за его действиями, надеясь, что Намджун скоро уйдёт. Но Намджун не уходит. Намджун достаёт маленькую коробочку, обитую поддельным тёмно-синим бархатом, при виде которой Юнги, по идее, должен счастливо запищать. – Ну, – ухмыляется Намджун, самодовольно закидывая ногу на ногу. Он поднимает крышку и кладёт коробочку на край кровати, с противной усмешкой смотря на Юнги, ожидая бурной радости и слёз благодарности. – Ты выйдешь за меня? – и это звучит так насмешливо, так, будто бы Намджун делает большое одолжение и будто бы Юнги будет ему обязан до конца своих дней. Хотя, если Юнги скажет так ожидаемое от него «да», то Юнги придётся отрабатывать это выбранное наспех золотое кольцо, которое, вероятно, даже ему не по размеру. Юнги переводит взгляд с жалкого куска металла на Намджуна, противно скривившего свои большие губы. Альфа властно сидит на стуле, немного приподняв брови, тем самым будто бы подталкивая Юнги к тому, чтобы надеть кольцо. – Ты в шоке, да? – напыщенно спрашивает Намджун, самовлюблённо поправляя уложенные крашеные волосы. – Давай быстрее надевай кольцо, и я поеду. Дел ещё много, что мне тут с тобой торчать в этой больнице. Юнги моргает. Перед глазами у него Чимин, едва нашедший в себе силы отказать Хосоку; а в ушах полное любви и заботы «Тэхён-и», и в голове понимание, что Юнги достоин такого же обращения. И Юнги уверенно вздёргивает острый подбородок: – Нет. – Что «нет»? – недовольно переспрашивает Намджун, кидая взгляд на наручные часы. – Мне уже пора ехать, что ты тут устраиваешь? – Я сказал: «нет», – упрямо повторяет Юнги, и чем дальше он начинает говорить, тем больше решимости зажигается в его потрёпанной душе. – Мы с тобой не поженимся. Всё, мы расстаёмся. Я ухожу от тебя. Что непонятного? На секунду где-то в пояснице Юнги рождается страх, но Юнги упорно повторяет себе, что в публичном месте Намджун не посмеет сделать ему хоть что-нибудь. Поэтому, видя искривлённое злобой чужое лицо, Юнги сохраняет относительное спокойствие. – Ты вообще понимаешь, что ты говоришь? «Мы с тобой не поженимся, мы расстаёмся», – писклявым голосом передразнивает Намджун. – Это я решаю, что мы с тобой делаем. И если я уж решил потратиться на этот, – Ким кивает на коробочку, – Тупой кусок металлолома, то, будь добр, надень это чёртовое кольцо или, клянусь богом, я за себя не отвечаю. – Я не буду надевать кольцо, – настойчиво отвечает Юнги, нахмурив свои брови. Его спину сковывает страх при виде злости на чужом лице, но Юнги стойко пытается держаться, повторяя себе, что отступать уже поздно. Намджун быстро вскакивает со стула, что бедный предмет мебели со стуком падает на пол. Он шумно дышит, его ноздри раздулись, а на лбу пролегла складка. Намджун не обращает на рассерженное «потише», брошенное мистером Ли, и двигается на Юнги. – Ты. Наденешь. Это. Дурацкое. Кольцо, – альфа хватает коробочку с силой, что та жалобно мнётся. Намджун, достав кольцо, отбрасывает его упаковку в сторону, опять проигнорировав «я сейчас позову охрану!» мистера Ли. Ким со злостью сжимает украшение и, бесцеремонно взяв руку Юнги, которую омега безуспешно пытается вырвать, начинает натягивать слишком большое кольцо на безымянный палец. Юнги пытается отстраниться, но Намджун крепко держит его слабое запястье. Ким болезненно сжимает пальцы, и у Юнги выступают слёзы на глазах, но он извивается, как выброшенная на берег рыба. Намджун чуть ли не кричит, а Юнги из последних сил старается не расплакаться. Намджун настолько сильно поглощён надеванием кольца на тонкий палец Юнги, что даже не замечает миссис Юн, на секунду застывшую с растерянным выражением лица, а потом умчавшуюся, видимо, за охраной. Именно она стала для Юнги некой надеждой, позволившей ещё буквально пару мгновений побороться до подозрительного хруста в руке и резкой боли, обжёгшей сжатую грубыми чужими руками ладонь. Юнги коротко вскрикивает, Намджун на миг ослабляет схватку, застигнутый врасплох чужим воплем. И этого мига оказывается достаточно, чтобы охранник в чёрной форме оттащил альфу за плечи к выходу. Намджун продолжает возмущаться и что-то злостно говорит Юнги, прижимающему больную ладонь к груди другой рукой. По впалым щекам Юнги начинают течь горячие слёзы, и он никогда не был так рад видеть доктора Чона.

***

Юнги вечером воскресенья сидит на кровати с гипсом на безымянном пальце и мизинце – Намджун всё-таки сломал Юнги палец. Поэтому сейчас Юнги криво переворачивает листы книги и игнорирует звонки матери. И когда миссис Юн заботливо ставит ему поднос с ужином, то Юнги искренне благодарит женщину, которая за весь день так и не подняла тему дневного происшествия. Поэтому, спокойно едя ужин, Юнги совершенно не ожидает, что к нему зайдёт доктор Чон. Сначала они обмениваются вежливыми улыбками, а потом врач осторожно присаживается на край кровати (у стула сломалась и без того шаткая ножка от сильного удара об пол). И Юнги даже не двигается, стремясь уйти как можно дальше от альфы. – Вы сделали всё правильно, – ободряюще улыбается доктор Чон, сцепляя руки в замок между слегка разведённых ног. – Да, – пожимает плечами Юнги, не уводя взгляд. – Только что мне теперь делать дальше? – невесело хмыкает он. – В смысле «что делать»? – переспрашивает врач. – Вы выйдете из больницы и начнёте жить дальше, вычеркнув из своей жизни этого человека, – видимо, доктор Чон хотел выразиться более грубо, но взгляд на Юнги заставил в итоге назвать Намджуна всего лишь «этим человеком». – Не всё так просто, – как-то слишком спокойно отвечает Юнги. Хотя, Юнги просто чувствует себя морально опустошённым. Истерика, догнавшая его после ухода Намджуна, выжила из него все силы. И теперь в его вновь заболевшей голове вовсе нет каких-либо мыслей, а лишь усталость. – Я живу с ним. Как мне забрать у него вещи? Как мне уговорить директора предоставить мне общежитие, как он сделал это учителю-иностранцу, хотя бы на время? Как мне вести себя с матерью? А с Намджуном? Не всё так просто, – снова вздыхает Юнги, поникнув плечами и равнодушно смотря на скрытые под одеялом ноги. Юнги всегда пугал не сам факт расставания с Намджуном, сколько последствия этого расставания. К страху добавлялось постоянное чувство вины и желание исправиться, чтобы угодить альфе. Также имело место постоянное давление матери и никому ненужная любовь к Намджуну. Поэтому, так долго собиравшись с силами и вынашивая в голове совершенно бессмысленные планы, Юнги не ожидал, что всё закончится так быстро. И Юнги совершенно не знает, что делать дальше. Юнги не знает, где взять силы на встречи с бывшим, с матерью, поэтому Юнги предпочитает провалиться в спасительный сон, забывая обо всех своих тревогах.

***

Тревоги, однако, настигают Юнги на следующий день. Но вечером обещает зайти Чимин, и предчувствие встречи с близким человеком как-то ободряет Юнги и он даже с готовностью выпивает таблетки и действительно улыбается миссис Юн, не способной теперь смотреть Юнги в глаза, как не смел в первые дни своего пребывания в больнице сам Юнги. Утренний обход тоже проходит относительно спокойно, доктор Чон обещает выписать в конце недели, чему Юнги сначала радуется (потом он вспоминает о мире за пределами светлых и чистых стен больницы). Врача, видимо, продолжает занимать вчерашний разговор, и он даже порывается начать что-то говорить Юнги. Но Юнги, совершенно не желая думать о своём скором плачевном будущем, лишь молча кивает, всё же не решаясь перебить доктора или возразить ему. Разрыв с Намджуном, в целом, как-то странно влияет на Юнги. С одной стороны Юнги, конечно, понимает, что не будет больше никаких ужинов и завтраков; что не будет больше никаких ударов в два часа ночи и льстивых улыбок; не будет пустых обещаний и чужого контроля, переходящего все границы дозволенного. Но, с другой стороны, Юнги, привыкнув находиться в состоянии постоянного страха, не знает, что делать с обрушившейся на него безопасностью и свободой. Также Юнги всё ещё боится Намджуна. То, что Юнги сказал «нет» вовсе не означает, что альфа принял такой ответ. Это вовсе не означает, что Ким от него отстанет, не попробует вернуть своими елейными речами и пустыми обещаниями. Это вовсе не означает, что Юнги может снова зажить. С такими раздумьями, усиливающими головную боль, Юнги проживает ещё один бесцельный день в палате. Стараясь спрятаться от назойливых мыслей, Юнги погружается в чтенье, проходит до конца коридора и обратно и даже берётся разбирать почту. Но, только начав что-то делать, на Юнги сразу накатывает дикая усталость. И Юнги решает поспать, но стоит прикрыть глаза, как его начинают разъедать изнутри сомнения. В нём на короткие мгновения даже мелькают сожаления и сочувствие к бедному Намджуну. Действительно, как он справится без Юнги? Кто погладит ему рубашки и развесит его постиранные носки? Юнги думает о том, чтобы дать ещё один шанс, но сразу одёргивает себя, повторяя внутри то, что сам когда-то говорил Чимину. Юнги говорит себе, что Намджуна нужно вычеркнуть из своей жизни. Не то чтобы это убеждает Юнги в правильности его решения.

***

Чимин выглядит нервным. И Юнги знает, что у того так и вертится на языке вопрос «что дальше?». Но Юнги не знает ответа, перед ним тёмным пятном расплывается грядущая пятница и выписка из больницы. И Юнги придётся выйти из этих оберегающих его стен, но кто сказал, что Юнги сможет справиться и не вернётся к слишком подозрительно затихшему Намджуну? Юнги вздыхает, и они с Чимином просто проваливаются в какую-то недавно вышедшую романтическую комедию. Им обоим не до смеха, им обоим не до любви, рисуемой в каждом уголке их довольно жалкого мира. Они равнодушно смотрят на экран планшета Чимина с наклейкой в углу (она прикрывает слишком заметную царапину). И в Юнги даже ничего не дёргается, когда между главными героями разыгрывается какая-то бессмысленная ссора за двадцать минут до конца, после которой обязательно следует примирение, свадьба, трое детей и двухэтажный загородный дом. Когда перед ними начинают бежать титры под какую-то медленную песню о любви, Чимин, вздрогнув, будто очнувшись из оцепенения, выключает планшет и поворачивается к блёклому, выглядящему чересчур болезненному другу. – Может, ещё один фильм? У нас есть немного времени, – без особого энтузиазма предлагает Чимин, уже даже начиная вбивать в поисковой строке название. У нас уже ничего нет. – Давай, – равнодушно соглашается Юнги, кладя голову на плечо лежащего вместе с ним на кровати солнечного Чимина, у которого даже запах какой-то слишком домашний, летний и очаровательный. Перед их глазами начинает мелькать очередная пресная действительность. Юнги устало вздыхает, удобнее устраивает голову на круглом плече Чимина и прикрывает глаза. Сначала буквально на секунду, потом на пару минут, когда Юнги, наконец, не засыпает полностью, убаюканный приятным музыкальным сопровождением фильма и спокойным дыханием Чимина. Выныривает из темноты Юнги резко, выдернутый стуком каблуков миссис Юн, принесшей таблетки, которые нужно принять непосредственно перед сном. Она же и говорит Чимину, что ему бы следовало уйти еще полчаса назад. Чимин поспешно соглашается и улыбается этой своей милой улыбкой, из-за которой его глаз практически перестаёт быть видно. Он ставит на паузу ещё не закончившийся фильм, быстро убирает планшет и, проверив наличие телефона и проездного, оборачивается к Юнги: – В другой раз? – Юнги сначала не очень понимает, что именно «в другой раз», но потом вспоминает о фильме, из которого он видел только несколько обрывистых и лишённых какого-либо смысла для Юнги сцен. – Конечно, – улыбается Юнги. Чимин тепло машет своей пухлой ладошкой, но Юнги всё равно как-то неспокойно смотрит на него, потому что замечает усталость в лёгкой сетке морщин вокруг глаз и в слегка сгорбленной спине. Чимин выглядит более небрежно, чем обычно, и Юнги чувствует что-то схожее с виной из-за того, что обременяет собой этого ребёнка, на которого и так слишком много свалилось. – Береги себя, ладно? – Юнги хочет сказать совершенно другое, но он не знает, как выразить свои роющиеся в голове мысли. Да и миссис Юн с недовольным постукиванием своих каблуков не даёт о себе забыть. Поэтому Юнги говорит первое, что ему приходит в голову, немного растерянно смотря, как Чимин повязывает тёплый шарф большой вязки вокруг горла. Чимин ещё раз тепло улыбается, прощается и, придерживая ладонью только надетую шапку с помпоном, кланяется миссис Юн и уходит, оставляя за собой тёплый запах только испечённого хлеба. Юнги ловит себя на том, что улыбается.

***

Юнги нервно заламывает пальцы в четверг, когда к нему заходит доктор Чон с широкой улыбкой. Не то чтобы они сильно сблизились, их даже нельзя было назвать знакомыми, но Юнги не мог не заметить участие врача в его жизни. Он был обходительным, не сильно давил и старался говорить с Юнги, прекрасно понимая, что Юнги говорить ни с кем об этом не будет. Юнги так проводит обеденные перерывы доктора Чона у доктора же Чона в кабинете, стараясь сбежать от Намджуна в своей голове и слушая не лишённые твёрдой убеждённости речи врача. Поэтому нет ничего удивительного в том, что доктор Чон выглядит радостным, сообщая Юнги с утра в четверг о том, что завтра его выписывают. Как жаль, что Юнги не испытывает должного счастья. Стоит ли говорить, что его мать первые несколько дней после инцидента с Намджуном упорно названивала сыну и писала сообщения, пытаясь образумить его. Она даже один раз приходила в больницу, но тогда Юнги не оказалось в палате (он сидел в кабинете врача), и, прождав около часа, ушла ещё более злая на своего отпрыска. Юнги узнал об этом от медсестры и от сообщений на своём телефоне, где, чередуясь с «неблагодарная тварь», миссис Мин сообщила, что так и не дождалась Юнги. Юнги же в ответ упорно игнорировал всё это. Он не знал, что можно ответить, но он был убеждён, что мать вовсе не на его стороне. И было глупо предполагать, что она поможет Юнги с вещами и позволит какое-то время пожить у себя, если с общежитием ничего не получится. К счастью, с общежитием для учителей всё получилось. Учителя иностранных языков практически все были носителями, поэтому учебное заведение предоставляло им жильё за определённую плату в месяц. Такое же жильё оно предоставляло сотрудникам из других городов. Сердобольный директор Сон с радостью согласился поселить Юнги вместе с преподавательницей по математике, приехавшей из провинции в прошлом году. Юнги согласился, хотя, в его случае выбирать не приходится. Общежитие было самым доступным и недорогим вариантом, так ещё и в относительной близости от места работы. Да, с общежитием всё сложилось более чем просто удачно. Но вещи Юнги всё ещё надо было забрать. – Эмм, – неуверенно зовёт Юнги, когда доктор Чон садится на старую табуретку, служившую временной заменой поломанного стула. Врач сразу поднимает на Юнги тёплый взгляд с полным внимания «да?». – Ну, вы же знаете, что я переезжаю в общежитие, – начинает издалека Юнги, совершенно не представляя, как подступиться к волнующему его вопросу. Получив в ответ кивок, вовсе не обязывающий Юнги торопиться, омега продолжает: – И мне, как бы сказать, – Юнги мнётся, растягивает слова и нервно бегает глазами по тумбочке, потолку и шторе. И когда его блуждающий взгляд случайно натыкается на врача, то Юнги сразу его стыдливо отводит. – Ну, понимаете, мне из, скажем так, ну, старой квартиры, нужно… – …Забрать вещи? – охотно подсказывает врач, и Юнги удивлённо переводит на него взгляд. Юнги криво улыбается и с трудом выдавливает из себя утвердительное «да», боясь того, что доктор Чон скажет дальше. – Хорошо, славно. Я могу вас подвезти, только, боюсь, вам придётся дождаться окончания моего рабочего дня. Юнги готов ждать хоть вечность, если это означает то, что он зайдёт в их квартиру не в одиночестве. – А во сколько у вас заканчивается смена? – осторожно интересуется Юнги. Да, конечно, сейчас он не в том положении, чтобы просить врача съездить ним в середине дня, потому что тогда вероятность встречи с Намджуном минимальная, но всё же попытать удачу стоит. Доктор благосклонно улыбается и сообщает, что работает в пятницу до шести. Что ж, не самый лучший исход, но выбирать не приходится. В принципе, если они выедут сразу и Юнги быстро соберёт вещи (а он быстро их соберёт, потому что их не так уж и много и потому что Юнги уж точно не будет озабочен тем, чтобы сложить всё аккуратно), то у них даже есть крохотный шанс не встретиться с Намджуном. Чем может обернуться их встреча, Юнги даже не хочет думать.

***

Вечером снова приезжает Чимин. Они досматривают фильм, уютно лёжа на кровати, и в этот раз Чимин даже привозит запасные ключи от квартиры Юнги. И Юнги никогда не был так рад тому, что его мать убедила отдать запасные ключи кому-нибудь. Этим «кем-нибудь», конечно, являлась сама миссис Мин, но в Юнги что-то щёлкнуло, и он сделал ещё один дубликат для Чимина. Поэтому сейчас у Юнги на тумбочке рядом с очечником и дочитанной книгой, принесённой Ваном, лежит ещё и металлический ключ с маленьким брелком, оставшимся у Юнги после очередного фестиваля в школе, где дети обменивались подарками. В этот раз засыпает Чимин, разморённый в тепле после холодной, ветреной улицы. Он посапывает, пока Юнги совершенно непроизвольно пропускает сквозь пальцы чужие волосы. Очевидно, что у Чимина не было каких-либо сил, что работа отнимала у него всю энергию, а дома его ещё ждёт шумный Бао, на которого Чимин абсолютно не умеет злиться. Поэтому больница для него – оазис тишины и спокойствия, где нет возмущённого и обиженного Хосока и слабой уверенности в своих силах. Юнги не будит Чимина, и когда фильм заканчивается, просто откладывает планшет в сторону и прикрывает уставшие от ярких картинок глаза. Чимин шумно выдыхает воздух, причмокивает губами, но не просыпается. Юнги вновь начинает нежно перебирать чужие волосы, находя странное успокоение в чужом присутствии. В голову опять забиваются ненужные переживания и лишние беспокойства, но Юнги чувствует себя слишком уставшим и измотанным, поэтому так и не цепляется ни за одну из мыслей, машинально продолжая касаться чужих прядей. Юнги тяжело вздыхает, чересчур обречённо, сломлено и жалко. Юнги так сидит, пока, отодвинув шторку, к ним не заходит миссис Юн (Юнги сначала услышал стук чужих каблуков и неизменной тележки). Женщина поджимает губы, взглядом просит Юнги разбудить друга. И Юнги со вздохом осторожно толкает Чимина в бок, отстраняясь. Чимин недовольно буркает, но нехотя открывает заспанные глаза. С секунду он осматривается, но, стоит ему заметить медсестру, то сразу быстро подрывается. Чимин выглядит немного помято после сна, но явно отдохнувшим. Он, бессвязно бормоча извинения, собирает свои вещи (Юнги заботливо подаёт ему планшет и телефон). Ещё раз проверив, что всё на своих местах, Чимин встаёт, поспешно натягивает зимнюю куртку. И уже в шапке и в шарфе Чимин последний раз поворачивается к продолжающему лежать на кровати Юнги. – Удачи тебе, – он улыбается. Юнги улыбается в ответ, но, стоит Чимину развернуться и скрыться за шторкой, то улыбка сразу пропадает с его лица. Юнги хмуро смотрит на таблетки, но послушно их глотает, запивает водой и не хочет, чтобы наступал завтрашний день.

***

Тем не менее, следующее утро неумолимо наступает. Юнги завтракает, глотает белые горькие пластины и примерно ждёт, когда к нему зайдёт доктор Чон. Врач заходит уже после того, как других больных навестили другие врачи (за две недели, что Юнги провёл в больнице, к нему в палату успела поступить мама с маленьким сыном, а та девчушка выписаться). Доктор улыбается, выставляя вперёд свои большие зубы. Он выглядит не выспавшимся и усталым, но бодро садится на табуретку. Доктор Чон сходу начинает зачитывать рекомендации по полному восстановлению, прописывает Юнги трехмесячный курс приёма лекарств. Сообщает, что Юнги, возможно, какое-то время будет ещё чувствовать головную боль, плохо координироваться и ему нельзя много читать, смотреть телевизор и слушать музыку в наушниках. Юнги послушно кивает и в этот раз действительно внимательно слушает, что ему говорит врач. Юнги спокойно сидит на кровати, дышит полной грудью запахом кедра и какой-то пряности (Юнги умеет различать только перец и корицу, а этот аромат ему вовсе не знаком, но Юнги уверен, что это пряность). И Юнги чувствует лёгкое воодушевление, когда Чонгук сообщает, что они поедут в пять. Юнги кивает и улыбается. Когда врач уходит, Юнги чувствует некое возбуждение. Ему сразу хочется начать собирать вещи, но он сдерживается и первым делом выходит в коридор, где непременно должен встретить мистера Хона и отдать ему одолженную книгу. Юнги подхватывает слабый поток больных, врачей и практикантов, сбивающихся в стайки. Юнги передёргивает плечами, устремляет взгляд на свои узкие ступни, скрытые под не особо плотной тканью больничных тапок. Юнги топчется на месте, не зная, куда пойти. Отвлекать кого-то ему совершенно не хочется, и Юнги просто надеется, что Ван пробежит где-нибудь мимо него. Так и случается, Ван выходит из палаты слева от Юнги и направляется к стойке регистрации, с ходу начиная что-то бурно рассказывать одногруппнице. Юнги расправляет плечи и быстро подходит к практиканту, боясь растерять всю свою решимость. Он уже закусывает нижнюю губу, не зная, как окликнуть бедного студента, но его замечает девушка. Она прерывает Вана, взяв его за рукав больничного халата, и кивком указывает на Юнги. Ван оборачивается, быстро обегает взглядом людей, но, наткнувшись на Юнги, сразу широко улыбается. Юнги скоро преодолевает разделяющие их несколько шагов и вручает Вану книгу, кивком здороваясь с девушкой. – О, спасибо, – Ван кидает книгу куда-то в ящик в кипу беспорядочно сложенных папок. – Слышал, вас сегодня выписывают? – Да, – Юнги сцепляет руки в замок за своей спиной, пытаясь победить привычную нервозность, которую он всегда испытывает в обществе незнакомых, чужих людей. – Что ж, тогда могу поздравить. Хорошей дороги. Юнги отвечает ещё одним еле заметным кивком головы и «спасибо». И когда Юнги уже собирается развернуться и уйти, то мистер Хон (Юнги просто не может назвать этого ребёнка «мистером Хоном») ободряюще добавляет: – Вы всё сделали правильно. Нечего вам было делать с этим козлом. Юнги растерянно моргает, не зная, что можно на это ответить. Девушка одёргивает Вана за рукав, осаждая тем самым практиканта. Она извиняющее оборачивается к Юнги, который даже отступил на один шаг назад. – Знаете, – Юнги сквозь зубы втягивает воздух, – Вы чертовски правы.

***

Доктор Чон берёт у Юнги его пакет и идёт немного впереди, показывая тем самым дорогу к парковке, где стоит чужая машина. Юнги очень стыдно, что он обязывает другого человека, но сам Юнги ни за что бы в жизни не смог решиться зайти в некогда бывшую и его тоже квартиру, несмотря на перспективу остаться без пальто на зиму. Поэтому Юнги послушно семенит ногами, привычно вжав голову в плечи, а руки прячет в карманах больших ему старых спортивных штанов. Врач на ходу достаёт из кармана джинс ключи. Поэтому, когда они подходят, машина уже разблокирована. Доктор Чон кладёт вещи Юнги на заднее сидение, сам Юнги находит своё место спереди и покорно ждёт, пока врач обойдёт машину сзади и займёт место водителя. Когда врач заводит машину и уже собирается выезжать, Юнги, собравшись с силами и желая как-то избавиться от сковавшего его стыда, начинает говорить: – Доктор Чон… – Чонгук, – перебивает врач, смотря за спину Юнги, высматривая, нет ли других машин. Но доктор всё же на секунду встречается с Юнги глазами и улыбается на оторопевшее лицо последнего. – Мы же не в больнице. Не вечно же говорить друг другу «вы» и «доктор Чон». Просто Чонгук. – Хорошо, – заторможено кивает Юнги. – Значит, на ты, – полувопросительно продолжает Юнги и, получив в ответ простое «ага», продолжает: – Так вот, Чонгук, – Юнги как-то странно обращаться к этому человеку по имени, да и оно странно ложится на его язык, но он всё же не замолкает: – Вы вовсе не обязаны делать всё это. И мне очень жаль, что я вас так обременяю, – Юнги не замечает, что продолжает говорить «вы», в отличие от Чонгука. – И простите за это, но я вам безмерно благодарен, и если я могу что-то для вас сделать… Хотя, что я могу сделать, – сам себя перебивает Юнги, – В любом случае, если есть что-то, то вы можете ко мне обратиться. – Юнги морщится, ему не нравится, как он сказал и что он сказал. – В общем, я, наверное, прозвучал, как идиот, но, правда,.. – Ты вовсе не идиот, – отвечает Чонгук, делая упор на «ты». – И ты мне ничего не должен. Все мы должны помогать другим людям по мере возможностей. Я же на то и врач, – Чонгук на секунду отворачивается от дороги, чтобы повернуть голову к Юнги и улыбнуться. Юнги не очень уверенно соглашается и переводит взгляд за окно. Юнги не особо всматривается в однообразный пейзаж за окном, высокие дома и царящую вокруг серость, но смотреть на Чонгука у него не было сил. Поэтому Юнги упорно вглядывался в шагающую толпу. И он даже почти засыпает, но из лёгкой полудрёмы его вырывает скорая остановка. Юнги с секунду растерянно моргает и прежде, чем увидеть знакомый подъезд, слышит: – Мы приехали. Они и правда приехали. И Юнги, который до этого был относительно спокойным, потому что он запрещал себе даже думать об этом, охватывает паника. Юнги слишком привычно ощущает ускорившееся сердцебиение, но всё же кое-как выбирается из машины и идёт к двери. Чонгук, осматриваясь по сторонам, идёт за ним. Юнги поднимается на третий этаж и достаёт ключ. Перед его глазами такая знакомая тёмно-коричневая дверь, Юнги столько раз открывал и закрывал её. Но сейчас она кажется совершенно чужой и даже дикой. Юнги хмурится, переводя взгляд на замочную скважину, и сковано подходит ближе. Резко и противно вспотевшими ладонями он достаёт ключ и открывает дверь с закрытыми глазами. Юнги облизывает сухие губы и чувствует сердце где-то в глотке. – Можно? – осторожно спрашивает Чонгук и встаёт спереди. Юнги отступает, ничего не отвечая, боясь увидеть зажженный в коридоре свет. Чонгук открывает дверь, и она с каким-то противным скрипом распахивается, являя им обоим темноту коридора. Юнги облегчённо выдыхает, замечая, что от охватившего его волнения не дышал всё это время. Они заходят в квартиру, Юнги включает свет и кидает ключи на тумбочку, собираясь там их и оставить, а за собой только прикрыть дверь. Юнги сразу направляется в их с Намджуном спальню. Он достаёт из шкафа чемодан и даже не чувствует укола совести из-за того, что заберёт его. Юнги быстро швыряет туда свои вещи с полок, не заботясь об их сохранности и о том, чтобы сложить всё аккуратно. Чонгук порывается помочь, но ему, не знающему, где и что лежит в этой квартире, делать особо нечего. Он так и остаётся стоять посредине комнаты, не зная, куда приткнуться. И лишь когда Юнги встаёт на стул, чтобы с верхних полок достать убранные коробки с обувью, Чонгук подходит к омеге. Чонгук принимает коробки, достаёт пары ботинок и кидает их в чемодан на кривую гору серо-коричневой, блёклой и застиранной одежды. Юнги носится по квартире, попеременно ударяясь об углы, иногда в панике замирая, прислушиваясь к шагам на лестничной площадке. Юнги не хочет смотреть на часы, боясь увидеть, насколько далеко продвинулась короткая стрелка, предпочитая остаться в сладком неведении. Он метается из угла в угол, боясь что-то забыть, прекрасно понимая, что больше он сюда не вернётся. У него просто не хватит на это сил. Юнги игнорирует слова Чонгука о том, что ему нельзя бегать и уж тем более так переживать. Но Юнги подстёгивает чертовски быстрое время и страх пересечься с Намджуном, из-за которого у Юнги гипс на руке, и Юнги не хочет втягивать в это Чонгука. Юнги хочет вырваться. Юнги хочет сбежать. Юнги хочет исчезнуть. Он ещё раз беспокойно обегает квартиру, но решает, что его одежда не так уж и дорога ему и что, если Юнги её забудет, то не особо расстроиться. Юнги натягивает своё пальто, высокие носки, на них разбитые ботинки. Он выдыхает, слишком часто моргая и пребывая в каком-то полусумасшедшем состоянии: – Ну, пошли. Чонгук берёт чемодан, ещё пару пакетов и идёт к двери. Юнги беспокойно обводит взглядом сырую ненавистную ему квартиру. Там нет ничего, что было бы дорого Юнги, но его охватывает какое-то странное чувство. Что-то схожее со страхом, поглотившим в себе едва зарождающиеся сожаления. Юнги жмурится и трясёт головой и выбегает из квартиры, снова чуть не упав на лестнице, которая вновь оказалась ближе, чем он себе представлял.

***

Они доезжают до общежития (что на самом деле было обычным неприметным многоэтажным зданием) в полном молчании. Юнги тупо смотрит на свои мелко дрожащие руки, пребывая всё ещё в каком-то диком возбуждении. Он чувствует себя так, будто сбежал от куда-то. И Юнги думает, что в какой-то степени всё так и есть. Чонгук молча ведёт машину, не решаясь начать разговор и с каким-то то ли страхом, то ли беспокойством смотря на Юнги. И когда Чонгук останавливается перед домом, то даже не находит нужных слов, чтобы сказать об этом Юнги. Но Юнги сам замечает, что автомобиль прекратил своё движение, поэтому медленно вылезает из машины, смотря перед собой невидящим взглядом. Он стоит на месте и, только услышав глухой стук удара чемодана о землю, выходит из оцепенения. Юнги вздрагивает, моргает пару раз и достаёт телефон, набирая номер администратора комплекса даже без привычного укола стыда перед незнакомым ему человеком, которого Юнги вынужден побеспокоить. Администратором оказывается добродушная женщина чуть за пятьдесят, она говорит Юнги зайти через главный вход на первом этаже. Он подходит к какому-то подобию стойки регистрации, даёт свои документы и ждёт, когда ему дадут ключ от комнаты. И в его голове даже нет хоть какой-то мысли, только отрешённая пустота и запоздалое чувство беспокойства. Юнги, подстёгнутый этим самым беспокойством, быстро и нервно достаёт из своего кармана телефон и блокирует номер Намджуна. Ему давно следовало сделать это. Юнги отвлекает голос женщины, она провожает его на восьмой этаж, вручает ключ и подозрительно косится на Чонгука, идущего следом за Юнги с сумками. Но Чонгук заверяет женщину в своих искренних намерениях просто помочь другу. Женщина недоверчиво хмыкает и успокаивается только тогда, когда Чонгук, занеся чемодан в комнату, выходит обратно в коридор. – Спасибо большое, ещё раз простите за беспокойство, – Юнги звучит механически и, хоть его взгляд и устремлён на Чонгука, он всё равно смотрит куда-то мимо. – Да, конечно, – Юнги без споров даёт Чону свой телефон после просьбы последнего. Чонгук вбивает свой номер, говорит с улыбкой, полной беспокойства, «ты всегда можешь позвонить мне» и, постоянно оборачиваясь на глупо стоящего в коридоре Юнги, идёт к лифту вместе с женщиной-администратором. И только когда Чонгук уже почти зашёл в лифт, Юнги резко вскидывает голову и встречается взглядами с альфой.

***

С понедельника Юнги возвращается к нелюбимой работе. Дело не в том, что Юнги не любит детей (нет, он их любит, несмотря даже на их уникальную способность всё портить и раздражать). И даже не в маленькой зарплате учителя. Причина кроется в том, что Юнги банально чахнет во вшивой средней школе и тратит свой талант на то, чтобы наигрывать неугомонным детям простенькие песенки. Юнги этого слишком мало. Как бы хвастливо это ни звучало, Юнги сам осознавал, что в нём есть талант. Да даже если бы его не было, Юнги слишком сильно любит музыку, слишком много лет посвятил ей и фортепиано для него – не просто кусок дерева с клавишами. И в Юнги что-то горело, он хотел творить и он творил. И его упорство гнало его вперёд, и Юнги хотел стать продюсером, хотел создавать музыку, хотел жить ей. Намджун же решил иначе. Юнги не знает, как он согласился пройти быстрые курсы переподготовки и пойти и устроиться в школу. Это выглядело так, как будто это было его решение. Но на самом деле гордость Намджуна не могла позволить ему видеть кого-то лучше себя, кого-то равного во всего лишь плешивой омеге. Подступаясь ограничением круга знакомых, ревностью, советами и лживой заботой, Намджун каждый чёртов день издалека начинал разговор, неумолимо сводившийся к «нужна ли тебе так эта работа?». И Юнги говорил: «да, нужна», – но с каждым последующим разом его ответ звучал всё менее и менее уверенно. И, пройдя курсы преподавания с мыслью «на всякий случай, чтоб всегда мог устроиться в школу», Юнги полностью потерял себя и начал чахнуть там, где было совершенно не его место. У Юнги были амбиции, у Юнги был талант, у Юнги была любовь. Юнги с понедельника вновь начинает равнодушно нажимать на клавиши, не чувствуя прежнего трепетного восторга от прикосновения к инструменту. Юнги чувствует, что он потерял не только несколько лет своей жизни, но и что-то более важное. Юнги бессмысленно смотрит на вновь расшумевшихся детей и даже не пытается их успокоить. Он тупо нажимает ещё пару раз на клавиши, пианино издаёт жалобный стон, на что Юнги недовольно морщится. И он просто сидит на своём стуле до спасительного звонка, абсолютно равнодушный ко всему, что происходит вокруг. С началом перемены дети вываливаются гурьбой в коридор подальше от кабинета музыки. Юнги провожает их тоскливым взглядом, сидя с поникшими плечами. И Юнги не двигается с места и, когда начинается следующий урок, то тоже не обращает внимания на учеников, притихших при виде странно ведущего себя учителя Мина. Учитель Мин слабой рукой тянется к журналу, хочет отметить отсутствующих, но сил не хватает даже на то, чтобы взять ручку. Юнги беспечно поручает это дело старосте – прилежному низкорослому ученику-альфе. Он с готовностью подрывается, окрылённой минутной важностью и значимостью. Бодро гаркает чужие фамилии, пока Юнги роняет руки на клавиши. Но силы в пальцах не хватает, чтобы нажать на них. Юнги смотрит в одну точку и равнодушно бросает: – Включите себе какой-нибудь фильм из тех, что лежат на полке в конце класса. Староста первым вскакивает с места, за ним другие. С шумом дети определяются, берут какую-то биографию какого-то композитора из-за его наркотической зависимости и, удобно устроившись на своих неудобных стульях, начинают смотреть. Юнги бесцельно сидит. И, вероятно, Юнги бы так бесцельно просидел весь день, но на следующей перемене, услышав шушуканье малолетних альф и их боязливые переглядывания, вспоминает о сигаретах. Юнги вздрагивает на стуле, будто выходя из оцепенения. В голове царит какой-то белый шум, а в бумажнике не так уж много денег, но после занятий Юнги заходит в какой-то жалкий, маленький магазинчик. Он выбирает самые дешёвые сигареты, ссыпает мелочь и в последний момент вспоминает о зажигалке. Зажигалка стоит почти как пачка, но Юнги не возмущается. И, только прикрыв за собой входную дверь, Юнги решает покурить. Юнги открывает пачку, без единой мысли смотрит на ровные ряды тонких сигарет. Он достаёт одну и кладёт в рот – на языке сразу ощущается противная горечь. Юнги думает, как же это странно. И Юнги думает, что он, наконец, может делать всё, что захочет, даже если это означает гибель собственного и так шаткого здоровья. Где-то на задворках собственного сознания Юнги помнит: поднести зажигалку, зажечь её, маленький огонёк поднести к концу сигареты, параллельно втягивая воздух. Сигарета так зажжётся, а дальше следует убрать зажигалку и затянуться. И после каждой затяжки ртом ещё вдыхать воздух – так дым попадёт в больные лёгкие, раздирая их изнутри. Юнги затягивается и сразу заходится в диком кашле. Его сгибает пополам, на глазах выступают слёзы, а горло буквально раздирает изнутри. С непривычки Юнги ведёт, и он ощущает это лёгкое головокружение, граничащие с тошнотой и состоянием полуобморока. Юнги не докуривает и до половины – слишком сильно кашляет и его чуть ли не рвёт прямо на лестницу перед магазином. Но Юнги ощущает какую-то странную свободу действий. Какую-то свободу, наличие которой Юнги надо подтверждать самому себе. Юнги пихает в карман пальто пачку и хмуро идёт домой.

***

Не то чтобы в Юнги просыпается горевшая когда-то любовь к сигаретам. Скорее, Юнги сам себе напоминает покурить. И делает это вынуждено, под давлением, под каким его ученики исправно посещают школу. Но с каждой последующей сигаретой его тошнит всё меньше, а какой-то наигранной самостоятельности в нём просыпается всё больше и больше. Поэтому Юнги выкуривает сигарету по дороге в школу, выкидывая бычок в мусорку и радуясь тому, что у него есть соседка по комнате. Иначе бы Юнги совсем сошёл с ума. Как бы то ни было Юнги приходит в школу, послушно ведёт уроки, не включая фильмы, но и не касаясь пианино – Юнги чувствует странную вину перед инструментом. И как бы то ни было, после занятий Юнги ещё долго роется в своём столе – за время его отсутствия и бестолково проведённых уроков накопилось достаточно бумажек, которые Юнги следовало либо выкинуть, либо прочитать, либо заполнить. Юнги раскладывает всё по стопочкам, кладёт одну в пакет, желая заполнить все эти формы в комнате, а не в опустевшей, навевающей ему лишнюю тоску школе. И Юнги уже собирается уходить, но последний раз окидывает усталым взглядом класс. Юнги замечает упаковку от какого-то батончика на подоконнике и с не выражающим ничего «эти глупые дети» подходит к окну с единственно целью – побыстрее убраться отсюда. Когда Юнги замечает стоящего у ворот школы Намджуна, то чуть ли не кричит. Юнги отскакивает назад, ошеломлённый, застигнутый врасплох и напуганный. Там, на серой улице, твёрдо стоит Намджун, недовольным взглядом провожая учеников или учителей. Он нетерпеливо топает ногой и зло поджимает губы. И этого оказывается достаточно для того, чтобы Юнги пришёл в ужас. Юнги зашторивает окна, боясь, что Намджун может его заметить. Юнги подрывается к столу, с паникой перебирая листы бумаги в поисках своего телефона. Юнги слышит приглушенный стук, оглядывается и находит свой мобильный упавшим на полу. Он наклоняется, вспотевшими, трясущимися руками берёт телефон и, только зайдя в контакты, понимает, что ему некому писать. Мать? Да она наоборот за то, чтобы они с Намджуном снова сошлись. Миссис Мин только начнёт поливать грязью своего сына и требовать от него скорее выйти на улицу и броситься на шею дорогому альфе, будучи благодарным ему за то, что он после всего ещё не полностью отвернулся от Юнги. Отец? Он даже самостоятельно не может встать, да даже если бы мог, Юнги бы ни за что не обратился за помощью к нему. Его отец – воплощение тех устоев, где «альфа – всему голова», а «омега – шея». Отец даже не станет слушать, рявкнет (если на то в его теле найдутся силы) и посоветует скорее бежать к Намджуну и «выбросить из головы эту дурь». Чимин? Он и так крутится на нескольких работах и с трудом отказывают Хосоку, делающему всё возможное (для альфы всё возможное – это звонки по телефону и встречи с работы), чтобы вернуть расположение Чимина. Да и даже если бы Чимин ушёл с работы, примчался к Юнги, то что они могут сделать против Намджуна, который выше, сильнее и злее их? Он не только затолкает Юнги к себе в машину, но и причинит вред Чимину. Нет, Юнги не может так рисковать. Остальные номера принадлежат директору, паре учителей и людей из администрации. Юнги судорожно листает список контактов, с силой закусив губу. На его глазах выступают отчаянные, полные жалости к себе слёзы. Когда Юнги натыкается на «Чон Чонгук», то чуть ли не стонет от облегчения. Страх Юнги, его паника и подступающая вспотевшей спиной и дрожащими руками истерика не дают Юнги времени усомниться и подумать, что его врач ничего ему не должен. И доктор уж точно не обязан ехать к нему в школу и забирать его, потому что у ворот стоит Намджун, которого Юнги боится до дрожи в коленях. Чонгук отвечает не сразу, Юнги этого ожидания хватает для того, чтобы сгрызть ноготь на большом пальце. И когда Юнги слышит чужое «да?», то выдыхает, чувствуя какой-то прилив спокойствия. Где-то на задворках сознания мелькает мысль, что Чонгук может отказаться, но Юнги начинает говорить раньше, чем мысль об этом оформляется в законченное волнение: – Доктор Чон, о, то есть Чонгук, – Юнги проводит вспотевшей ладонью по своему лбу, убирая волосы и с силой их сжимая. Юнги беспокойно ходит по кабинету, чувствуя себя как в клетке. – Вы можете отказаться. И вы не должны мне ничего, и я пойму, если вы не сможете, и… – Ближе к делу, Юнги, – перебивает омегу Чонгук, и это оказывается достаточно сильным толчком для того, чтобы Юнги собрался с мыслями: – Вы можете забрать меня из школы? В любое время, только, пожалуйста, не оставляйте меня. Юнги звучит жалко, и он знает это. Его поглотило отчаяние и ужас, и он просто не может, не может, не может выйти из этого чёртового кабинета навстречу Намджуну. – Спасибо, – плача, благодарит Юнги, когда Чонгук соглашается подъехать к нему.

***

Юнги не знает, через сколько именно к нему приезжает Чонгук. Юнги всё время ожидания просидел перед пианино, не смея касаться его, и бестолково смотря в одну точку. Юнги с усилием моргал и отгонял все мысли, наслаждаясь теми короткими моментами, когда в его голове наступала блаженная пустота. Юнги вздрагивает, когда слышит звонок телефона. Конечно, это Чонгук. Кто это ещё мог бы быть. Юнги поспешно отвечает и истерично смеётся, когда: – Я приехал, куда мне подойти? Юнги просит Чонгука пройти на первый этаж и встретить его у раздевалок. Сам Юнги быстро подхватывает свои вещи и бежит по коридорам так, как будто за ним кто-то гонится. Юнги недовольным взглядом провожает какая-то учительница, но Юнги не обращает на неё никакого внимания. Он быстро спускается по лестнице и позволяет себе вздохнуть только тогда, когда замечает стоящего прямо у входных дверей Чонгука. Юнги плачет и подходит к нему. – Привет, – давит Мин и, получив такое же «привет» и смущённую улыбку, продолжает: – Как вы прошли мимо Намджнуна? – Намджуна? – Юнги оборачивается и смотрит на стоящую у ворот высокую фигуру, недовольно переступающую с мыска на пятку. – Он даже не обратил внимания. Но, думаю, на выходящих из школы он будет смотреть более пристально. Юнги согласно кивает, не в силах отвести взгляда от Намджуна, фигура которого была отчётливо видна через окно. Юнги вздыхает, снова чувствуя накатившую на него волну отчаяния, он готов уже завыть от несправедливости. Но Чонгук осторожно касается его плеча, взглядом просит одеться, а затем, потянув за рукав, идёт к выходу. – Он нас заметит, он нас заметит, – быстро пищит Юнги, смотря, как скоро они приближаются к Намджуну, который, подняв голову, внимательно смотрит на двух людей, вышедших из школы. – Он нас заметил, – стонет Юнги, ощущая солёные дорожки на щеках, стягивающие кожу. Намджун действительно их замечает. Он весь подбирается, расправляя плечи, смотря высокомерно, приподняв брови. Он насмешливо наблюдает за упорно идущим вперед Чонгуком и криво выпячивает губы вперёд, подмигнув Юнги, тем самым отправляя ему воздушный поцелуй. Юнги вздрагивает и отступает немного назад, прячась за спиной Чонгука. – Ну, привет, Юнги, я уж думал, что не дождусь тебя, – тянет с противной усмешкой Намджун. Юнги передёргивает плечами и начинает смотреть себе под ноги. Чонгук же, не останавливаясь, упорно продолжает идти к машине, припаркованной прямо рядом с воротами. – Эй! – недовольно окликает Намджун, протягивая руку и, хватая Юнги за плечо, останавливает его. Юнги со страхом останавливается, обожженный чужой рукой. Он вздрагивает, инстинктивно оборачивается, но взгляда на Намджуна поднять не решается. Зато решается Чонгук. Он со злостью берёт руку Намджуна и откидывает её, параллельно дёргая Юнги назад, сам же вставая впереди. Намджун ещё не успевает обозлиться и должным образом отреагировать, как Чонгук цедит сквозь плотно сжатые зубы: – Ты не посмеешь сделать ему хоть что-нибудь. Мы стоим перед школой, тут куча народа и все уже давно заметили подозрительно стоящего альфу у ворот. Поэтому, будь умницей, отойди и дай нам пройти, – Намджун сплёвывает, начинает уже сыпать оскорблениями, но Чонгук настойчиво продолжает: – Ты больше не подойдёшь к Юнги, не будешь караулить его и названивать ему… – А то что? – с издёвкой вздёргивает бровями Намджун, всё-таки пряча руки в карманы своей кожаной куртки. – Ударишь меня, докторишка? – Может, и ударю, – спокойно кивает головой Чонгук. – Но сначала позвоню в полицию, дам показания, вспомню случай в больнице, где свидетелем был не только я. А ещё предоставлю список травм Юнги, показания вашей соседки, что она нашла его на лестничной площадке. И я подниму на уши всю больницу, чтобы в итоге власти посадили такого ублюдка, как ты, за решётку. Намджун сплёвывает прямо под ноги Юнги, бросается ругательствами, загнанный в угол висящими вокруг камерами, уже начавшими оборачиваться людьми и страхом оказаться в тюрьме. Чонгук же, взяв Юнги за руку, быстро ведёт последнего к машине.

***

Юнги плачет, Юнги рыдает, и ему кажется, что сейчас он выкашляет лёгкие. Он сидит на переднем сидении плавно едущей к общежитию машины с не заблокированными дверьми и давится накатившей на него истерикой. Из-за рыданий у него начинает болеть голова, и воздуха категорически не хватает, потому что Юнги всё никак не может вздохнуть. Он лишь отрывисто и громко всхлипывает, давясь собственными слезами. Его лицо перекошено, и он прячет его в своих ладонях, дрожа и сокрушаясь. Юнги не успокаивается и тогда, когда Чонгук аккуратно останавливает машину. Врач его не окликает, но Юнги сам понимает, что они уже приехали. Юнги пытается выговорить что-то схожее со «спасибо», но из его груди вырываются только какие-то жалкие стоны. Чонгук наклоняется, открывает Юнги дверь и, наверное, хочет сказать что-то ободряющее. Но Юнги ничего не хочет слышать. Юнги трясущимися руками достаёт пачку, чувствуя настоящую потребность в никотине и в этом тумане в голове, который заволакивает его разум, пока Юнги ещё не совсем привык курить. Юнги кладёт сигарету в рот, вылезает из машины и, затянувшись, закрывает дверь. Он продолжает унизительно и горячо плакать, смотря на Чонгука, который, в свою очередь, не спешил уезжать. Юнги выдыхает колючий серый дым в такое же серое небо, переступает с ноги на ногу из-за царящего декабрьского холода и кивает в искренней благодарности. Юнги обязательно отплатит Чонгуку, правда, он ещё не знает, как именно, но он не останется в долгу. Юнги курит и с удивлением замечает, как открывается окно и Чонгук наклоняется: – Брось ты это, Юнги, – говорит он, смотря на сигарету. – И знай, ты всегда можешь обратиться в полицию, всегда можешь обратиться ко мне. Тебе обязательно помогут, – Чонгук хочет сказать ещё что-нибудь, что-нибудь утешительное, потому что, Юнги знает, он выглядит таким жалким, брошенным и побитым со своими не прекращающими течь слезами и опухшим лицом. Но Чонгук не находит правильных слов, хотя, наверное, этих правильных слов просто нет. – Спасибо, – хрипит Юнги, выпуская изо рта клубок дыма, смешанного с паром. В нос забивается запах никотина, кедра и этой незнакомой Юнги пряности. – Спасибо, – Юнги тоже хочет сказать ещё хоть что-нибудь, потому что Чонгук так много для него сделал, хотя, Юнги, по сути, ему никто. Но Юнги, разбитый, с головной болью и соплями, не может грамотно выразить свои мысли. – Удачи тебе, Юнги, – говорит Чонгук и, последний раз кинув взгляд на сигарету, добавляет: – Не стоит тебе губить своё здоровье, брось ты это дело, Юнги-а. Юнги кивает, даже не будучи согласным, и провожает взглядом уезжающую машину.

*****

Не то чтобы жизнь Юнги наладилась. Ему продолжает названивать мать, Намджун пишет с других телефонов, но Юнги справляется. По мере своих сил, но справляется. Юнги встречается с Чимином, гуляет с Бао и начинает задерживаться после уроков, посвящая своё свободное время игре на фортепьяно. Юнги не сочиняет, вовсе нет. Он просто играет, снова тренируя пальцы, уже не такие ловкие и гибкие, как были когда-то. Юнги много читает, начинает медленно менять свой гардероб, красит волосы (всего лишь в красивый оттенок каштанового, так как он всё ещё учитель), смотрит сериалы и практически не притрагивается к плите. Юнги живёт, не то чтобы особо счастливо, но живёт. Юнги больше не беспокоит Чонгука, хотя они списывались пару раз, Юнги даже принёс врачу обед в качестве благодарности, но Юнги постепенно стремится исчезнуть из жизни доктора, в которой он, несомненно, лишний. И Юнги совершенно не ожидает найти себя у дверей больницы, тяжело дышащим и судорожно всхлипывающим. Юнги совершенно не хотел отвлекать Чонгука, но боже, боже, этот Ким Сокджин. Юнги действительно пугается, когда альфа из местного самоуправления во время визита в их школу решается заговорить с Юнги. Нет, этот Сокджин не был мерзким, страшным или противным. Он был обходительным (каким был и Намджун), галантным и пригласил Юнги как-нибудь выпить вместе. Юнги же от его слов охватывает страх, он цепенеет от ужаса и, пробормотав что-то бессвязное, спешит удалиться и спрятаться в толпе учеников и взволнованных учителей. И вот Юнги здесь, у него сердце бьётся где-то в глотке от одной только мысли о том, что его может касаться этот Ким Сокджин так, как Юнги совершенно не хочет. И этот страх того, что всё может повториться, ведёт Юнги в больницу, где есть один добрый и отзывчивый врач, способный успокоить Юнги. Поэтому Юнги, наполовину напуганный, наполовину обескураженный тем, что кто-то решил позвать его, его, Юнги, на свидание, стоит перед стеклянными дверьми и собирается зайти внутрь, прекрасно зная, где находится кабинет доктора Чона. Но доктор Чон находится сам. Он стоит в углу и, когда к нему кто-то подходит, то, прижав за плечи к себе этого «кого-то», Чонгук идёт дальше по коридору. Юнги совершенно точно не знает того человека, который подошёл к Чонгуку. Юнги точно не видел этой квадратной улыбки, маллет и круглых очаровательных щёк. Но Юнги ни на секунду не сомневается, что это тот самый Тэхён. Это тот «малыш», тот «Тэхён-и» и то «я люблю тебя». Юнги стоит и смотрит, как удаляются две фигуры в обнимку. Он слегка приподнимает уголки губ в искренней, но слабой улыбке. Юнги провожает их взглядом до тех пор, пока Чонгук и Тэхён не скрываются за поворотом. А потом с почему-то горящими глазами и болью в левой части груди разворачивается и уходит.

Юнги исчезает в толпе, выкидывая пачку сигарет в ближайшую урну.