Пыль и кровь

Даст — просто шизанутый, больной на всю голову скелет. Он привык к вечному одиночеству, которое скрашивает лишь призрак убитого его же рукою братца. А Хоррор же уже слился с извечными покрывающими его потрёпанную одежду и кости красными пятнами. Те самые кости, которые Даст в упоении стискивает, да так, что, если бы на его пальцах имелась плоть, то она непременно бы посинела. Те самые потрескавшиеся, с въевшейся кровью костлявые пальцы, сжимающие его ключицу, пробегающие каждый позвонок, каждое ребро, каждую клеточку его грязного грешного тела. Но и эти кости носят на себе грехи. О которых напоминают и кровавые пятна, и многочисленные шрамы, покрывающие тело Хоррора. И эти острые зубы, впивающиеся в его шею. Так, словно бы в одну из своих жертв, что он сжирает без всякого сожаления. Вот только Даста он есть не собирается. Хоть и частенько говорит ему о его «аппетитности» с хитринкой в горящем красном глазе. На что Даст лишь недовольно хмыкает, не любящий подобные словесные нежности. Но вопреки желанию разума всё же возбужденно выгибается от жадных укусов, шепча проклятья в сторону ухмыляющегося Хоррора. Того они лишь радуют и распаляют. Ведь знает, сколько бы ни грозился пыльный, в данный момент он не вырвется из его цепких когтей, не убьет вопреки многочисленным угрозам. Потом, когда они закончат, пускай убивает. Хоррор ничуть не удивится. Он и сам не отвечает за дальнейшие действия своего больного разума. Убийство для них что-то обыденное. Даже, кажется, правильное. Они оба настолько погрязли в грехах, что уже давно не чувствуют даже малейшей вины. Это всё верно, привычно. Так и должно быть. А никакого подобия привязанности в их жизни уже быть не может. Это — неправильно. Неверно. Опасно. Именно поэтому оба внутри понимают, что в любой момент, в любой ситуации один из них может убить другого. Или же Даст вдруг неожиданно наткнется на его брата и сотрет того в пыль, чисто по старой привычке. Привычной ярости уже не осталось. Как и ненависти к кому-то или чему-то конкретному. Лишь ко всему миру. К самому себе. Да внезапно возникающая привычка, словно бы напоминание о новой возможности повысить LV. Вот только зачем? Ребёнок уже давно не появлялся в его мире, а для убийства прочих достаточно и того уровня, что у него уже имеется. Осталась лишь сухая потребность. Обязанность. Внезапно возникающая в сознании вспышка, словно бы колокольчик, назойливо звенящий о том, что надо вновь убить. Такой колокольчик мог прозвенеть и рядом с Хоррор Папирусом. И тогда его останки присоединятся к остальной пыли, украшающей его капюшон. Хоррор не простит, Даст в этом уверен. Брат — единственное, что у него осталось. Единственное, от чего ещё как-то колеблется его чёрная иссохшая душонка. И тогда уже лишь случай решит, кто же из них двоих потом останется жив. Что победит — LV и магия или же животная ярость и холодная сталь топора? У самого Даста убивать уже некого. Призрак не материален и топор против него бессилен, да и Хоррор его не может видеть и вряд ли найдет хоть какой-то смысл в этом убийстве. Но он мог спокойно покончить и с самим Дастом. Просто занести своё оружие, по щелчку его больного воспаленного сознания, и если пыльный в этот момент отвернется, то сам же превратится в кучку пыли. Каждый из них знал и понимал это. В любой момент он может умереть от костлявой руки своего, так называемого, «любовника». Но только ни когда они сжимают друг друга в объятиях. Только ни когда сливаются в исступленном поцелуе, сквозь который слышится клокочущий рык удовольствия. Когда Хоррор впивается своими зубами Дасту в ключицу, заставляя того шептать проклятия, но при этом не в силах сдержать стон удовольствия. Но и Даст не остается в долгу. В отместку он резко прижимает дырявоголового к стене, растягиваясь в довольной победной улыбке от звука ударяющихся костей. Тот же, отвечая пыльному короткой ухмылкой, поднимает его за бедро, резко входя и с удовлетворением слыша его протяжный то ли стон, то ли рык. Тот продолжает с каждым рывком мычать в запятнанную ключицу, стараясь оставить как можно больше царапин на спине Хоррора. Это словно бы их противостояние. Своеобразная игра. Очередная грязная забава, однако, от неё обоим становится легче. Им нужно это. Жизненно необходимо, как воздух, несмотря на отсутствие у них легких. Когда сидишь вот так, вдыхая запах друг друга, на миг кажется, что пропадают все грехи. На несколько мгновений преобразовывается та яма, в которой они оба погрязли, в неплохую и даже чем-то уютную пещерку. Временно перестает ощущаться противная липкая чёрная грязь, окутавшая их души. В эти мгновения все кажется нормальным. Всё верно. Так и должно быть. Эту грязь можно смыть лишь другой грязью. Или же слиться с ней, на миг притворившись, что это и не грязь вовсе.

***

— Зачем тебе это? — со смешком спрашивает призрак Папса, когда Даст, лениво облокотившись на Хоррора, кажется, уже почти дремлет под монотонным перебиранием когтистыми пальцами его ребер. — Какая тебе разница? — беззлобно отвечает Даст призраку, слегка приоткрыв один глаз. Хоррор лишь на миг удивлённо косится на пустое пространство, в которое говорит скелет. Но затем, наверное, уже привыкший к подобному, издает лишь короткий смешок. — Вновь разговариваешь с воображаемыми голосами, шизик? — спрашивает он, однако, кажется, даже не вкладывая в это обзывательство оскорбление. — И всё-таки, ты странный, — задумчиво добавляет, прижимая Даста к себе. — Не страннее тебя, пустоголовый, — с ухмылкой отвечает пыльный, на что Хоррор лишь растягивается в улыбке, позволяя Дасту медленно проводить кончиками пальцев по скулам, слегка касаясь краёв дырки, когда-то оставленной копьем рыбины. Наверное, для других эта улыбка показалась бы жутким оскалом. Вот только в Дасте она вызывает лишь неожиданный порыв. И, поддаваясь ему, он притягивает его голову для очередного поцелуя. Во время которого чувствует на переплетённом языке ржавый привкус собственной крови, выступившей ранее на ключицах от многочисленных укусов. Но это лишь пьянит, и вот он вновь прижимает Хоррора к стене, а острые пальцы уже пробегают по оголённым ребрам. — Ненормальный, — шепчет Даст ему в зубы, на что скелет лишь снова жадно целует, забирая инициативу на себя, тем самым будто бы соглашаясь. Да, он прав. Они оба. Всего лишь два психа, нашедшие друг друга в этом сумасшедшем мире. Просто поехавшие, спятившие на всю катушку, но им обоим приятно в общем слившимся безумии. Которое, кажется, даже на миг будто бы превращается в нормальность. И даже призрак Папса куда-то исчезает. То ли на время отпуская его больное сознание, то ли просто больше не выдержав их грязных сумасшедших игр. Чёрт его знает. Вот только обоим становится легче. Всё верно. Так и должно быть. И слитое вместе безумие превращается в нормальность.