Одинокие звезды

      Закрывать уши руками — не выход.       Звуки все равно проникают, только приглушенные, гулкие, они отзываются мучительной тупой болью, окутывают, как вязкие болотные топи, и отдельные слова возникают прямо в голове и жалят, подобно рою тропических ос.       Родители никогда не ругались при нем. Со стороны все выглядело максимально прилично, и только когда они были уверены, что Бен их не слышит, давали волю клокочущим, настоящим чувствам. Между ними не было ненависти, Бен знал это совершенно точно, но что-то неизвестное, странное и пугающее, приходящее извне, окутывало их, стоило только маме и папе оказаться наедине. Зловещая тьма медленно поглощала их, оплетала душным туманом, заставляла бросаться взаимными обвинениями, оскорблениями и угрозами.       Восьмилетний Бен Соло не понимал всего этого, но чувствовал каждую эмоцию, исходящую от родных ему людей, и отчаянно желал как-то всё исправить. Ощущение, что эти беды из-за него, не покидало мальчика, и в душе поднималось такое острое и неконтролируемое отчаяние, что даже воздух вокруг начинал вибрировать.       Бен давно уже понял — ему нельзя плакать: когда в носу принимается щипать, а глаза заволакивает влага, вокруг начинают происходить странные вещи. Игрушки падают с полок, лопаются стаканы, а растения мама давно перестала разводить, они чернеют и увядают буквально за считанные минуты. Мать никогда не упрекала его, но те испуганные взгляды, что она бросала на сына, приводили его в гораздо более глубокое отчаяние.       Бен никогда не хотел разочаровывать маму, но контроль не давался ему. Когда эмоции хлестали через край, все вокруг приходило в движение, предметы приобретали свойства пушечных ядер, приносили разрушения. И чем старше он становился, тем существеннее были последствия.       — Я больше не могу так, Хан! — Слова мамы будто эхом отражались прямо в сознании Бена. — Мальчику необходима мужская рука!       — Ну, так ведь я и не отказываюсь, просто мне нужно время…       — Ты всегда так говоришь! Появляешься и исчезаешь, а Бен страдает. И чем старше становится, тем разрушительнее его страдания!       — А я как могу повлиять на это, ведь я понятия не имею, что это за Сила и с чем её едят! Ты и то больше об этом знаешь!       — Знаю, и поэтому… Я не справляюсь, Хан. Мне… мне страшно.       — Что ты такое говоришь? — Бен не видел, но чувствовал, как Хан нахмурился. Он был даже почти уверен, в какой позе стоит отец: одна рука на поясе, вторая ожесточенно жестикулирует или проходится по волосам, когда Хан пребывает в задумчивости. — Лея, он ведь ребенок совсем!       — Он далеко не обычный ребенок. Я с ним как на пороховой бочке, в нем так много… чего-то опасного! Я люблю его, безумно люблю, но… Ты хоть приблизительно понимаешь, что значит любить и бояться кого-то одновременно?       — Я все-таки думаю, что ты преувеличиваешь.       — Преувеличиваю? — в голосе матери угадывалась бездна возмущения, и Бен представил её — в белом свободном домашнем костюме, волосы уложены в простую прическу, не распущены, но укладка придает ей уютный вид, однако сейчас в ее широко распахнутых карих глазах плещется гнев, а голос срывается на высокие ноты. — Ты последний раз видел Бена мельком восемь месяцев назад, как ты можешь утверждать, что я преувеличиваю?       — За ужином все было нормально…       — Конечно, он старался вести себя максимально хорошо, потому что боится, что ты снова исчезнешь!       — Что ты от меня хочешь, Лея? — не выдержал Хан. — Если я не буду выполнять обязательств, меня найдут и прикончат, ты этого хочешь?       — А кто тебя просит ввязываться в авантюры? Миллион раз это обсуждали, ты отличный пилот, столько возможностей в Альянсе, но тебе нужно другое!       — Я отдал Альянсу много лет жизни, не-могу-я подчиняться вашим дурацким правилам! Дисциплина, субординация… Не моё это! У меня лучше получается быть в свободном плавании!       Тишина обрушилась на Бена внезапно, родители замолчали, но колебания неприязни, обиды и других негативных эмоций и не думали никуда уходить. Они все так же клубились в воздухе, душили, наваливались, уничтожали то тепло, что окутало и вселило надежду в Бена во время ужина. Мама улыбалась, отец шутил, а Бен купался в их счастье, которое исчезало с неимоверной скоростью, и от него оставались только жалкие крохи. Как они не понимают? Свет надо беречь…       — Тогда у меня нет выбора, — тихо проговорила мама, и Бен почувствовал, что сейчас случится что-то непоправимое. — Мальчика нужно учить контролю. Я хочу просить Люка обучить его. Он, во всяком случае, знает, что делать с его Силой.       — Но ты же не хотела, — очень тихо выдавил из себя Хан, и Бен почувствовал, как сжалось сердце.       — Другого выхода я не вижу…

***

      Хан долго топтался перед комнатой сына, потирал затылок, матерился про себя и не решался зайти. Бен чувствовал его и изо всех сил старался затолкать поглубже все разрывающие на части эмоции. Мальчик уселся на пол, подтянул к груди колени и уткнулся в них, уговаривая себя успокоиться. В комнате сгущались сумерки, а воздух наполнялся вибрацией и все труднее становилось не выпускать наружу таящееся внутри неконтролируемое торнадо.       Отец все же решился зайти, осторожно приоткрыв дверь и заглядывая к сыну.       — Хей, приятель, ты как? — В его низком голосе таилась печаль, но отец старался говорить мягко, и Бену очень хотелось ему верить.       — Ты опять улетаешь, так ведь? — глухо спросил Бен, не поднимая головы.       — Я должен… — Хан сделал несколько шагов, сел на кровать рядом с сыном и протянул руку, чтобы потрепать по темным кудрям, но Бен увернулся.       — Ты всегда улетаешь.       Хан не знал, что сказать мальчонке. Когда-то он поклялся себе, что не допустит такой ситуации, в которой же и оказался, — не бросит своего ребенка, не даст ему прочувствовать свое одиночество. Но в итоге все именно так и получилось. Он старался как можно реже бывать дома — чувство вины, которые он испытывал перед Леей и Беном просто выкручивало суставы пожестче пыток Хаттов. Но сейчас он не мог не прийти к сыну.       — Не всегда получается быть с теми, кого по-настоящему любишь.       — Ты знаешь, как должен поступить, но никак не можешь решиться, — все так же глухо ответил Бен, и Хану в какой-то момент показалось, что это сказал не его сын. Предметы, которых в комнате и так было по-минимуму, завибрировали, угрожая в любой момент сорваться с полок. В животе у Хана скрутился тугой ком, а горло сжало будто извне.       — Послушай, Бен… Я совсем не тот отец, каким хотел бы быть. У меня не было отца, и я даже не представляю…       — Меня постоянно дразнят в школе, — перебил его мальчик, поднимая на Хана заплаканные глаза. — Я пробовал драться, но тогда меня начинают ругать воспитатели. А девчонки издеваются вот над этим! — Бен убрал растрепанные волосы, обнажая смешно торчащие уши. — И я ничего не могу с этим сделать, потому что чуть не задушил одну, даже не дотрагиваясь до нее! Что я такое? Я какой-то монстр?       Хан почувствовал, как виртуальная удавка исчезла с шеи, и, тщательно пряча улыбку, все же погладил сына по голове, когда он снова уткнулся в колени. Уши у Бена и правда были потешные, но Хан понимал, что мальчишке непросто, и сочувствовал ему.       — Чуть не задушил, говоришь? И что? Перестали дразнить после этого?       — Дразнить перестали, — был ему глухой ответ. — Но меня теперь сторонятся, боятся. Никто со мной не общается, я совсем, совсем один…       — Ты не один, Бен. У тебя есть мама. Я о тебе думаю постоянно. А то, что боятся… Так это же хорошо! Я бы многое отдал, если бы меня боялись, — Хан усмехнулся. — Ты не монстр, а твои силы — это дар. Ты мог бы поставить на колени всю галактику, если бы захотел. И никто не посмел бы смеяться над тобой.       — Разве хорошо быть одному? Хорошо, когда тебя боятся и никто не любит?       — Любят не потому, что ты хороший…       — Мама не любит меня, — грустно покачал головой Бен, — она меня боится.       — Мама очень тебя любит, — заверил сына Хан, но спина у него похолодела, — и она очень хочет помочь тебе научиться управлять своим даром. Ты же знаешь о своем дяде Люке?       — Мне придется уехать от мамы? Она меня тоже бросает?       — Не бросает, а хочет помочь… Ты разве не хочешь, чтобы твой дар приносил благо, вместо того, чтобы бояться его? Нужно просто научиться им управлять, а кроме твоего дяди Люка никто не сможет научить тебя так же хорошо, как он сам умеет.       — А ты? Почему ты не можешь научить меня? Или мама? Почему?       — Я ничего не знаю о Силе, Бен. Я только видел, как твой дядя управляется с ней.       — Я не хочу уезжать?! Не хочу быть один! — вещи с полок воспарили в воздухе и зависли, в любой момент готовые устремиться в голову Хану. — Я хочу быть с мамой! И с тобой! Я что, так много хочу?!       — Бен, Бен, успокойся! — позвал Хан, выставляя руку вперед, словно пытаясь дотянуться до сына, но Бен только сжимал маленькие руки в кулаки и жмурился, изо всех сил удерживая рвущееся наружу отчаяние. Хан почувствовал, что в комнате воздух будто электризуется, сгущается, и лампочки лопаются, рассыпая вокруг яркие искры.       — Бен! — В комнату ворвалась мать и, не обращая внимание на происходящее, упала на колени, прижала к себе мальчика, успокаивающе поглаживая его по плечам, спине, волосам. — Все нормально, успокойся, мой хороший, ничего страшного…       Постепенно в комнате посветлело, Хан больше не ощущал духоты. Он только стоял в растерянности над обнявшимися женой и сыном и не знал, что делать дальше.       — Тебе лучше уйти прямо сейчас, Хан Соло, — отчеканила Лея, поднимая на мужа сердитый взгляд, но не выпуская Бена из объятий. — Не стоит дальше травмировать его.       — Я никогда не хотел никого травмировать, — тихо проговорил Хан. Он медлил, не желал расставаться таким образом, но Лея была непреклонна. Резко повернувшись, Хан вышел из комнаты, и его немного пошатывало от пережитого.       Соло-старший уже не слышал, не видел и не знал, как Бен рванулся из рук матери, когда дверь с тихим шипением закрылась за Ханом, как сын выскочил из дома, крича и умоляя отца не улетать. Не видел, как мальчик упал на колени, а трава вокруг него почернела и пожухла. Хан Соло предпочитал быть как можно дальше от того, что причиняло ему невыносимую боль.