Me and the Dragon.

Густые и темные ресницы опущены и мелко дрожат. С первого взгляда, кажется, что юноша забылся и просто спит, но правдой это является лишь отчасти. Бледные пальцы, на одном из которых виднеется партак в виде сердечка, прямо на среднем, впиваются в край чужой и потрепанной парки, пока холодные ладони МакКормика легко оглаживали скулы Такера. У Крейга лицо бледное, словно бумага, оно такое уже несколько месяцев. Единственным живым признаком на нем являются большие свинцовые глаза, в которых можно просто утонуть; Кенни же отличался по внешним параметрам: бледность на скулах разбавлял нездоровый и яркий румянец с бледными веснушками. Сколько они уже сидят на героине? Полгода? Год? А может, всего-то день? Кажется, что прошла мучительная вечность, а впереди еще большая пустота. Пустота, которую разбавляют красочные сны и иллюзии. Следом Кенни перетягивает широким ремнем и свою руку выше локтя, шумно сглатывая. Он обхватывает трясущейся рукой шприц и оттягивает поршень, наблюдая неотрывно за тем, как пустое пространство заполняется коричневатой и мутной жидкостью. — Чувак, ты уверен, что стоит превышать дозу? — он находит в себе силы спросить, вялым взглядом скользя по ложке, что недавно послужила помощником для подогревания наркотика. — Да плевать. Крейгу нравится смотреть на его лицо. На его лицо в тот момент, когда игла мягко проникает под кожу, прямо в выступающую вену, образуя небольшой подтек вокруг места проникновения. Блондин в этот момент блаженно стонет и небрежно откидывает "укол", опуская веки и томно глядя на Такера. На лице тогда возникает эта привычная, блядская ухмылка, а голос его охрипший, слабый. Юноша кажется в этот момент счастливым, тянет насмешливо: "ну что, принцесса, поиграем?", а брюнет и не может отказаться по самым стремным на свете причинам. — Хочешь, я тебя трахну, Факер? — неизвестно, зачем он спрашивает, потому что худощавые пальцы без ответа настойчиво впиваются в чужие бедра и заставляет встать на четвереньки, ощутить ладонями холодный пол и судорожно выдохнуть. Крейгу всегда хорошо после дозы. Крейгу всегда хорошо, когда МакКормик наваливается сверху и стягивает чулло синего цвета, небрежно отпихивая шапку куда-то на матрас. Ему всегда хорошо, когда Кенни оттягивает слегка отросшие темные волосы и тянет назад, опаляя дыханием шею. — Пожалуйста, — тихо шепчет брюнет, сам за собой не замечая слов. Ему плевать, он лишь частично здесь. По венам течет смерть, а он стонет и прогибается в спине в ответ на резкие и глубокие толчки, задыхаясь от накатывающих чувств. МакКормик никогда его не жалел. МакКормик никогда не нежничал, когда брал его в любом удобном месте. Кенни был грубым и порывистым в эти моменты, и что самое тупое — Такеру нравилось. Нравилось, черт возьми, как этот несносный ублюдок подминал под себя и шептал какую-нибудь грязную чушь, возбуждение от которой накатывало моментально. А еще ему нравилось, когда блондин обессиленно валился на матрас и притягивал к себе Крейга за талию, нежно и при этом настойчиво, будто не он пару секунд назад беспощадно трахал собственного одноклассника так, как ему лишь хотелось, хрипло и редко дыша. Такер шепчет слова, наверное, в каком-то бреду, иначе это не объяснить. Утыкается носом куда-то в застиранную и пропахшую табаком подушку, между плечом и ухом Кенни, упоительно признаваясь в любви. Он все повторяет и повторяет, пока не начинает странно шмыгать носом, пока до него не доходит весь абсурд и банальность сказанного, пока по скулам не чувствуются гребанные слезы от переполняющих эмоций. Он никогда не позволял их себе публично. Вряд ли его можно было заметить улыбающимся или грустным, нет. Лицо Такера выражало ровным счетом ничего, но не здесь. Не сейчас, пока можно так близко ощущать терпкий запах МакКормика вперемешку с табаком. Не сейчас, когда до него как-то отстраненно и медленно доходит осознание, что Кенни не двигается и даже не слушает его. Не в тот момент, когда он понимает, что Кенни не дышит.