Неразрывно

Сергей не в порядке. Модестас знает об этом – видит, как с каждым днём улыбка всё реже посещает его лицо, как такие ясные обычно глаза затуманивает серая дымка, как Сергей порой отчаянно не хочет покидать спортзал и как приходит туда задолго до начала тренировки. Модестас видит – колени Сергея с каждым днём становятся всё хуже, болят всё сильнее. Остальные не замечают, как тот на секунды теряет самоконтроль, сидя в раздевалке. Не замечают, как у него сводит зубы от боли, как руки порой сами тянутся к коленям, и как Сергей пытается себя одергивать – не хочет казаться слабым. Он прячет лицо в ладонях, в мокром полотенце, где угодно – лишь бы не смотреть никому в глаза. По Модестасу идут трещины, когда он встречает этот взгляд. Боль. Никто больше не замечает. – Нет, спасибо, меня ждут дома, – вежливо отвечает Белов на любые приглашения пойти проветриться от ребят. Он отказывает настолько часто, что через какое-то время ему перестают предлагать. Модестас знает – Сергея дома никто не ждёт. Модестас видит – Сергей прячет душу за непробиваемым железным занавесом в глазах. Чувствует всем своим существом – что-то не так. И, почему-то, отчаянно хочет хоть как-то ему помочь. Возможно, Модестас просто слишком много чувствует. Он напоминает самому себе старенький радиоприёмник, идеально настроенный на одну-единственную волну. Бросив всего взгляд на Сергея, он легко может понять болят ли у него колени, устал ли он, или же хочет уйти. Модестас почти физически чувствует, как ломаются колени Белова на чемпионате Европы в Эссене. Смотря на упавшего друга он точно не хочет подбежать к нему и лично отнести к доктору, и точно не хочет держать его руку в своей, перебирать непослушные черные волосы, успокаивая. Может, поэтому он и подбегает так быстро, как может, но со всем остальным Белов прекрасно справляется сам. Может, поэтому центр его мыслей до конца дня матча смещается исключительно к Сергею коленям Белова. Модестасу не всё равно. Эта мысль отдает чем-то неправильным. Она обрушивается на него словно гром среди ясного неба, когда через несколько часов после матча он задает вопрос: – Колени больше не болят? Кажется, Сергей удивлен не меньше самого Модестаса. – Нет, всё в порядке, – отвечает с полуулыбкой, – спасибо, что интересуешься. И Модестас улыбается, не может не улыбаться в ответ. На долю секунды железный занавес в глазах Белова разрушается, и Модестас видит смех, благодарность, отголоски далекой боли и самого Сергея – открытого и уязвимого. Модестас не может не улыбаться, потому что это Сергей. Модестас расцветает необъяснимым счастьем, живущим от силы мгновение. Но это мгновение одно из лучших за последние недели, сравнимо с тем самым чувством, когда матч заканчивается, и победа принадлежит его команде. Модестас улыбается, искренне и открыто – это чувство ни на что не похоже, разве что на те эмоции из периода его жизни, когда в ней появилась девушка, в которую он был… Стоп. Стоп! Нет. Модестас вздрагивает, когда занавес с оглушительным треском возвращается обратно. – Прости, я вспомнил, меня… Сашка ждёт – говорит невпопад Модестас. Он не помнит, как дошел до своего номера в гостинице. Не помнит, как зарывал руки себе в волосы, сжимая пальцы. Не помнит, как прятал лицо в ладонях и что-то тихо, несвязно говорил себе под нос на литовском. Модестас не помнит, не знает, когда это началось. Ему не известно, когда в первый раз он почувствовал Сергея лучше, чем чувствует себя, или когда его улыбка впервые ощущалась ярче его собственной. Модестас ничего не помнит, и ему страшно. Нет. Модестас знает – ему нельзя испытывать что-то подобное. Баскетболистам нельзя любить, особенно других баскетболистов. Только не в это время, не в этой стране, не этого человека. У подобного чувства есть лишь одна дорога, и она точно ведет не к счастью. Если Модестасу надо сбежать от самого себя – он это сделает. Этим же вечером в прекрасном городе Эссен сборная Советского Союза по баскетболу празднует свою победу, в то время как Модестас Пауласкас отмечает своё поражение. И он поёт, не может не петь:

кто стучится в окно?

уставшая и замерзшая -

это лесная птица.

окно выдержит, дочь.

блуждают далекие звёзды

и знают наши страдания.

когда ты вырастешь -

красочная птица простит тебя.

Ему аплодируют слишком рано, и поэтому Модестас кричит. Эту песню он должен был закончить. – Да вы никогда нас не понимали! Кто в этом здании вообще сейчас может его понять? Сергей поспешно уводит его на улицу, стремясь прервать начинающую разгораться ссору. Модестас незаметно усмехается – даже сейчас Белов хочет хоть как-то сохранить общую атмосферу в команде. – Что вы к нам лезете всё время?! – откровенно кричит он на Сергея уже на улице, позволяя себе слишком многое. – Подожди, я к тебе лезу, я тебе мешаю? – на лице Белова непонимание и ирония. Модестас одергивает себя – Сергей ведь ничего не знает. По сути, ни в чём и не виноват. – Нет, ты друг мне, – лжёт. Модестасу может казаться, но уголки губ Сергея падают вниз, а взгляд упирается в холодный серый асфальт. Непонимание упирается в непонимание, и через минуту Белов и Паулаускас уже шагают в разные стороны улицы, отчаянно желая друг друга и не знать вовсе.

***

Они не разговаривают уже пять дней и восемь часов. Модестас знает – считал. С чемпионата Европы прошло уже больше месяца, но легче ему не стало. Чувства Сергея по-прежнему у него на обозрении, а собственные – непробиваемы и безжалостны, будто покрыты острыми шипами и титановой броней. Модестас лишь изрезал все руки в кровь, пытаясь их уничтожить. От себя сбежать не получилось, а потому он бежит от Сергея. С каждым днём Модестас всё грубее, а стена между ними всё крепче. Он больше не стесняется переходить на личные оскорбления, правда озвучивает их пока только на литовском. Ненавидеть Белова всё равно не получается, зато прекрасно получается ненавидеть себя. Отчаянно, до воображаемого самосожжения на костре и убийственных тренировок. Всё, что угодно – лишь бы не любить. Модестас не хочет видеть – Сергею становится хуже. Он больше не разговаривает ни с кем, закрывшись от мира стеной безразличия. Сергей не улыбается уже неделю и два дня, и Модестас не хочет знать – это из-за него. Единственное его спасение – баскетбол. – Модестас, ты футболку наизнанку надел, – говорит Сергей в раздевалке перед тренировкой. Пять дней и восемь часов стекают песком сквозь пальцы. –Kalė!–взрывается Модестас и выбегает из раздевалки, громко хлопая дверью. Последнее, что он видит – огромную трещину, прошедшую по железному занавесу Сергея, и его взгляд, почему-то полный боли и сожаления. Модестас ни черта не в порядке. Тренировка уже давно началась, но он не может себя пересилить и вернуться в здание. Сидя на лавочке в соседнем дворике, он пытается хоть как-то собрать себя по кусочкам. Модестас знает – он ведет себя неадекватно, глупо и даже немного по-свински, но сделать с этим ничего не получается, да и вряд ли стоит. Так им обоим будет легче – Белов ничего не узнает, а сам литовец будет в безопасности. Даже если внутри хуже, чем ад. У него ведь всегда останется баскетбол, правда? Решившись, Модестас встает и идёт по направлению к стадиону. Возвращаться не хочется, ведь он знает, чем всё это закончится – ему придется постараться, но до конца разрушить отношения с Сергеем, а вместе с ними – атмосферу в команде. Перед глазами вырисовывается Белов – ещё более замкнутый, не разговаривающий ни с кем, преданный. Как же он себя ненавидит. Холодный осенний дождь начинает капать на серый асфальт, принося с собой свежесть и леденящий кожу ветер, а потому Модестас ускоряет шаг. Повернув за угол, он почти сразу замечает машину скорой помощи, стоящую возле стадиона. Вокруг неё толпятся люди, но с огромного расстояния он едва может различить цвет футболок – красный. Значит, к ним. Двести метров до главного входа приравниваются к двадцати шести секундам ада. Лишь бы знать, что с Серёжей всё в порядке. Машина включает сирену и отъезжает, когда Модестас на середине дистанции. Внутри – жуткое, беспричинное беспокойство. С пятидесяти метров он начинает различать фигуры – Саша, Зураб, Мишико, Ваня, Алжан – все на месте. На каждом лице – сожаление. Пожалуйста. – Кто?! – кричит Модестас с десяти метров Гаранжину. Ответа не требуется – на улице вся команда, кроме одного человека. – Куда?! – В восьмую, – глухо отвечает Гаранжин. Сердце выпадает из груди, но продолжает биться, лежа на мокром асфальте. Через три минуты Модестас уже в такси – кричит на водителя, чтобы тот ехал ещё быстрее. Ему страшно, до жути страшно, и в голове пульсирует красным цветом всего одно слово: Пожалуйста. Пожалуйста. Пожалуйста. Душный салон старенького москвича становится его собственным эшафотом. За пятнадцать минут поездки Модестас казнит себя тридцать четыре раза – за грубость, за страх, за слабость и бездействие. Ему не стоило бежать от Сергея, не стоило причинять ему боль и предавать таким способом. Слово «мир» незаметно заменяется словом «страх», и Модестасу жутко – все его действия не будут иметь никакого значения, если… Нельзя об этом думать! Распихивая медперсонал и едва на русском спрашивая, где Белов, Модестас понимает, что в конечном итоге просто не может бежать от самого себя. Старый мир незаметно разрушается где-то на фоне, пока Модестас сломя голову летит по девятому кругу ада к палате, в которой должен быть…

***

Сергей не понимает, зачем нужен весь этот цирк. Олимпиада в Мюнхене через несколько месяцев – на месте Гаранжина он бы и сам позвонил в неотложку, если бы посреди тренировки один из самых важных игроков сборной с грохотом упал на холодный пол площадки и, не сдерживая криков и мата, едва ли мог прикоснуться к ноге. Но, чёрт возьми, гнать по встречке с мигалками? Как оказалось, у него просто растяжение связок. Свежесть пустой палаты в элитной Московской больнице непривычно щекочет нос. Доктор ушёл несколько минут назад, запретив любую физическую активность на ближайшие четыре дня и оставив его отдыхать на твердой больничной койке. Домой можно отправиться только через несколько часов, и единственный вид досуга, который приходил на ум Сергею – сон. В ушах – стук мяча о деревянный пол. Раз, два, три – все в корзине. Из царства Морфея довольно резко выбивает жуткий грохот – по телу будто бы проходит электрический заряд, заставляя в ужасе подскочить на кровати. – Серёж! – кричит голос с литовским акцентом, и огромная тень мгновенно преодолевает расстояние между печально повисшей на одной петле дверью и кроватью. Сергей не замечает, как его рука сама собой оказывается в чужой, более теплой руке. – Что случилось?! Где болит?! У Модестаса взгляд – испуганный, почти раненный.Будто это «что-то» болит совсем не у Сергея, а у него, причем в сотни раз сильнее. На Модестасе – всё та же футболка, по-прежнему надетая наизнанку. За окном переливается красками холодный октябрь. У Сергея много вопросов, но ни один из них он не озвучивает. Перед глазами проносится пленка, на которой Модестас – беспричинно злой и наигранно грубый, где взгляд у него затравленный, будто внутри борьба идет – на смерть. Пленка проплывает в воздухе и сгорает, не успев ни к кому прикоснуться, словно не может существовать в одном помещении с Модей нынешним –теплым и уязвимым. Вопросы не нужны, также, как и ответы. – Ничего серьезного, обычное растяжение связок. Это Гаранжин панику поднял – было больно, и я не сдержался. Не так, как с коленями. – Сейчас не болит? – спрашивает Модестас, не успокаиваясь. – Нет, мне вкололи что-то, перевязку сделали – вроде полегче, – отвечает спокойно, будто так и нужно, будто каждый вторник литовец врывается к нему, срывая дверь с петель, хватает за руки и спрашивает о самочувствии. У Модестаса взгляд, будто он уже успел похоронить и себя, и его уже несколько раз. А может, Сергею только кажется. Дверь продолжает грустно висеть на одной петле, с немым укором наблюдая за открывшейся ей сценой. Через два часа они вместе покидают больницу. Сергей, практически повисший на Модестасе, почти физически чувствует прожигающий взгляд врача, наверняка раз и навсегда зарекшегося лечить не только баскетболистов, но и любых других олимпийских спортсменов. И не олимпийских, наверное, тоже. На обоих - красные футболки, так подходящие под цвет красной листвы, но совсем не подходящие середине осени. Сергей переживает – Модестас может замерзнуть. В квартире у Сергея практически пусто, но уютно до жути – гостиную украшает европейский проигрыватель, стены – картины неизвестных художников, а в серванте красуется довольно милый чайный сервиз. Определенно, Модестас никогда бы не сказал, что здесь живет один из лучших баскетболистов страны. – Почему медали на стену не вешаешь? – спрашивает негромко, пока Сергей на кухне возится с чайником. В коридоре слышны тяжелые шаги, будто Белов совсем не наступает на вторую ногу. – Ответ за ответ, – спокойно говорит он, появившись в дверном проеме, а в голосе слышны непривычно веселые нотки. Модестас оборачивается, совсем не подготовленный к тому, чтобы так резко наткнуться на слишком теплый и внимательный взгляд Сергея, будто прожигающий насквозь. Глаза в глаза, так – впервые. Модестасу снова хочется улыбаться, но он сдерживается, и вместо этого с каким-то непривычным для себя трепетом замечает, что этот дом подходит Сергею, со всеми этими дурацкими картинами, сервизами и скрипящим полом. Внезапно хочется остаться здесь – посмотреть, как он готовит по утрам на светлой кухне завтрак, гремя дверцами шкафов и посудой, как читает пыльные страницы старых книг, сидя в удобном кресле, и слушает по вечерам свои любимые пластинки. Модестас ловит себя на мысли – подойдет ли этот дом и ему? Будет ли он выглядеть здесь так же естественно, как Сергей – в потертых домашних штанах, сонными глазами и легкой небритостью? Сергей усмехается едва заметно, будто знает. Зрительный контакт прерывает оглушительный звон чайника. В квартире звенит всё, включая нервы обоих, трещащие по швам. – Идёт, – говорит Модестас, когда чашка горячего чая приятно греет ему ладони, – Но тогда я хочу задать два вопроса. Первый ты уже слышал. Только честно. – Не вешаю, потому что тогда появится иллюзия, будто я уже чего-то достиг. Даже если мы всё-таки выиграем у американцев, эта медаль точно также отправится в ящик. Я боюсь остановиться, Модя. Сердце судорожно вздрагивает, когда Сергей называет его Модей. – Твоя очередь, – быстро произносит Модестас, опасаясь, что голос дрогнет. Сергей смотрит долго, внимательно, пронизывающе. Так, что все внутренности будто наизнанку выворачивает, изучает по учебнику, а затем обратно складывает, только в другом порядке. А затем произносит одно единственное: – Почему? И Модестас понимает, слишком хорошо понимает, о чем спрашивает Белов, да вот только что ответить – не знает. Глаза будто сами собой упираются в их руки, лежащие слишком близко друг к другу на кухонном столе. – Потому что не мог иначе. Других объяснений не нужно – Сергей и так всё знает, понимает, чувствует. От осознания совсем не страшно, и он хочет накрыть руку Модестаса своей, потому что так было бы правильно, но: В Библии написано: «мужчина не ляжет с мужчиной». И этого достаточно, чтобы Сергей ничего не сделал, но абсолютно недостаточно, чтобы остановить Модестаса. А потому рука оказывается в руке, и по железному занавесу Сергея проходит ещё одна трещина, слишком большая, чтобы он мог её игнорировать. В кухне приятно пахнет чаем. – У меня есть ещё вопрос, – говорит Модя, и голос всё-таки дрожит. Боится, но всё же говорит, потому что знает его уже наизусть – понимает, когда нужно отвлечь внимание. – Валяй, – произносит Сергей спокойно и выверено, даже со стучащим сердцем не изменяя себе. – Почему ты так закрываешься ото всех? Живешь на баскетбольной площадке – раньше всех приходишь и уходишь позже всех, себя убиваешь и колени свои тоже.Я хочу знать точно. Тишина. – Потому что я должен играть, Модя, – отвечает после минутной паузы, предельно честно отдавая каждое слово, – даже если колени рассыпятся через год, и даже если я знаю об этом. Пока играю – я в порядке. Баскетбол – всё, что у меня есть. Модестасу не по себе, ведь это – Сергей Белов в четырех предложениях. Весь, без остатка, будто обезличенный, превратившийся в слова и потерявший материальность. И тогда Модя просто сжимает руку Серёжи в своей крепче, и улыбается глазами, будто говоря: «нет».

***

Ветер свистит в ушах, мяч громко стучит о паркет – они с Модестасом в одной команде, все остальные – в другой. – Вы должны уметь побеждать при любых условиях! – кричит Гаранжин с трибуны, – Даже если вы играете вдвоём против всех или же против максимально сильных игроков. Ну, пошевеливайтесь! Мяч у Сергея, но кольцо противника – слишком далеко. Он окружен со всех сторон – справа высокий Алжан, впереди – Саша Белов с Ваней Едешко, сзади Зураб с Мишико. Деваться некуда, разве что дать пас Модестасу, но тот бежит спиной и Белова не видит. И Сергей молча бросает просто чтобы бросить, ни на секунду не рассчитывая на то, что Паулаускас поймает. Модестас разворачивается и ловит пас, через секунду забивая мяч в кольцо. В Библии написано…

***

Небо в Грузии – оглушительно синее. Сергей лежит прямо на прогретой солнцем земле, справа – Модестас. Пальцы переплетены, бедро касается бедра – на большее пока никто не решается. Модя рассказывает о детстве, о том, как мама пела ему красивые колыбельные на ночь, и как летом отец брал его с собой на рыбалку. Литва в его воспоминаниях – добрая и красочная, со сладким тягучим медом и теплым травяным чаем. Вопросы льются рекой – Сергей хочет знать всё, что было «до». Сам Серёжа рассказывает о доме и о том, как в третьем классе ему подарили собаку – огромную и лохматую немецкую овчарку, которую он назвал Атма. Дом в его воспоминаниях – большой и уютный, с вечно гремящей на кухне посудой и громким собачьим лаем. Атма умерла, когда ему было двадцать. С тех пор он пообещал себе больше никогда никого не любить. У Модестаса нет железного занавеса, но по нему самому жутко громко идут трещины. Сергей слышит, а потому резко поднимается на руках и нависает над Модей. Между лицами отсилы несколько сантиметров, дыхания перемешались, душа внимательно изучает душу. Желание почувствовать губами губы отчаянно велико у обоих, но сцена остается недвижимой: Модестас откуда-то знает – этот шаг Сергея, не его. А Сергею до одури хочется целовать, целовать до потери пульса и памяти, до той отчаянной точки, когда в голове из всех существующих слов останется лишь одно имя, и то – не его. Хочется зарыться руками в волосы, сбивчиво шептать на ухо всего одно слово – то самое, которое он обещал себе никогда больше не произносить. Хочется забыть о давно нарушенной клятве и выучить это слово на всех языках мира, и на всех языках его повторить, но: В Библии написано: «мужчина не ляжет с мужчиной». Этого достаточно, и поэтому Сергей разбивается, падая обратно на землю. – Дурак ты, – говорит Модестас и смеется ему в плечо.

***

Сергей Белов стал смеяться гораздо чаще, ведь Модестас Паулаускас стал чаще шутить. Жизнь ощущается ярче: летний ветер приятно щекочет затылок, дождь нежно ласкает щеки, а случайные соприкосновения с Модестасом во время тренировок ошпаривают кожу, будто кипяток. Мир кажется другим – в разы лучше. – Мама в детстве говорила: если что-то болит, нужно глаза плотно-плотно закрыть, представить себе то, что тебе больше всего на свете нравится, и подождать немного, – говорит Модестас в безлюдной раздевалке, где они снова задерживаются – У Сергея сильно болит колено. Сергей закрывает глаза, и представляет – Модестаса. Чувствует, как к больной ноге осторожно прикасается чья-то рука, и кончики пальцев еле-ощутимо скользят, рисуя неизвестные миру узоры.Возможно, Сергею только кажется, но до колена дотронулись чьи-то губы. Колено почти не болит. Модестас Паулаускас стал шутить гораздо чаще. Сергею Белову совсем не до смеха, когда он стоит в почти заброшенной церкви, куда пришел на свой страх и риск за несколько дней до вылета в Мюнхен. Кроме него здесь – никого, только старый священник копошится за грузной дверью, ведущей в часть храма, названия которой Белов не знает. Вокруг – оглушительная тишина. Сергею страшно, ведь он впервые пришел просить. – Когда он рядом, я… счастлив, по-настоящему, – шепчет тихо, стоя прямо под куполом. Да избави себя от Лукавого. – Нам не нужны слова, чтобы говорить. Уста лживые – мерзость предо Мной. Сергей морщится, будто от пощечины. – Мне хочется петь, когда он ко мне прикасается. Плоть желает противного Духу. – Это любовь. Слова языка Твоего есть грех. – Я люблю его, – слова разбиваются о высокие стены, и в осколках Сергей видит своё отражение. Тогда Я отвергаю Тебя.

***

Мюнхен встречает их проливным дождем и непривычно холодным для августа ветром. Модестас почти не шутит, а Сергей совсем не смеется. Недосказанность стоит между ними плотной стеной – не разбить и не перепрыгнуть, даже такому, как Модестас. Он понимает, что происходит с Сергеем – знает, что тот ходил в церковь и помнит, как волновался тогда перед этим. Видит, как с того дня Сергей почти не улыбается. Модестас знает – он проиграл. Ему будто бы мельком дали посмотреть на самое красивое место планеты и не пустили туда. Будто приоткрыли дверь в Рай и закрыли её прямо перед носом. Будто резко высадили с самолета, который должен был отвезти его домой. Будто самый важный человек вдруг отказался от него. Побег из Союза – его единственный выход. – Что у тебя самое главное в жизни? – спрашивает Гаранжин в раздевалке так, будто он этого самого главного тоже уже лишился. Модестас оборачивается, смотрит на Сергея – в упор. – Дом, Литва, – два разных теперь понятия. – Представь: нет больше Литвы. Модестасу хочется смеяться, истерически, с переходом на слёзы и крик. Этого и так больше нет. Для него – точно нет. Поэтому и бежит. Вечером между ними – такая же тишина. Модестас безмолвно собирает необходимые вещи, а Сергей мечется по комнате, отчаянно желая, чтобы тот уехал скорее, избавив его от жутких метаний, чтобы не нужно было выбирать больше между ним и Богом. Потому что Сергей не может выбирать между ними. Ему неизвестно, зачем нужна вся эта жестокость, и почему он вообще должен выбирать между такими вещами. От отчаяния хочется выть и, видя, что Модестас уже готов уходить, Сергей со всей силы бьет кулаком по шкафу – всё, что угодно, лишь бы не чувствовать. – Скажи всего слово, и я останусь. Взгляд у Модестаса – обезоруживающий, полный безумной надежды и чего-то страшного, чего Сергей никогда не хотел бы там видеть. Таким взглядом не то, что порезаться – вскрыть себе сердце и узоры на нём вырезать. Железный занавес трещит по швам. – Я… я не могу, Модь. Это неправильно, то, что между нами, и это нужно исправить, – говорит Сергей, своими же словами себя ломая. Модестас чувствует, как пуля прошивает его насквозь. Отец всегда говорил ему бороться за то, что любишь, бороться до самого конца, даже если истекаешь кровью и не осталось больше ни капли сил. И Модестас не был бы Модестасом, если бы его не послушал. А потому он бросается к Сергею, за доли секунды преодолевая расстояние между ними. Между телами – ноль целых ноль десятых, между губами – не больше миллиметра. Сергей слышит аромат парфюма Модестаса, чувствует крепкие, но болезненно нежные прикосновения сильных рук на своей спине, тепло его тела и чужое дыхание на своих губах. Модестаса слишком много и слишком мало, всё это похоже на жуткую пытку, и поэтому Сергей сам накрывает его губы своими. От этого поцелуя закладывает уши и сносит крышу – убийственная нежность смешивается с всепоглощающим отчаянием. Руки Модестаса везде – они зарываются в волосы, сумбурно поглаживают поясницу, неуловимо прикасаются к лицу, будто заявляя своё неоспоримое право на собственность, и Сергей понимает – он весь без остатка принадлежит этим рукам. Он прижимает его к себе сильнее, ведь колени подкашиваются, сам крепко обхватывает руками чужую спину, не желая отпускать никогда. Модестас. Модестас. Модестас. Дыхания не хватает. Они отстраняются, и Сергей тут же утыкается лицом Модестасу в плечо, продолжая крепко держать его руками, будто боясь, что если отпустит – он сразу исчезнет. – Это не нужно исправлять, Серёж, – шепчет Модестас прямо на ухо, и по телу идут мурашки, – Мы не машины с рычагами и механизмами, а люди. Людям свойственно любить. Дыхания не хватает. – И я люблю тебя, Серёж, – говорит еле слышно – так, как никто во всём свете никогда никого ещё не любил. Мне с тобой так легко и спокойно, даже легче, чем с самим собой. И я знаю, что тебе тоже – вижу ведь, как тебе рядом со мной хорошо, и как ты меня наизусть знаешь, даже лучше, чем я себя знаю. Модестас очень большой и теплый, пахнет до одури приятно и обнимает так крепко, что ничего на свете не страшно. Сергей отчаянно хочет перестать быть собой и перестать помнить, что: В Библии написано: «мужчина не ляжет с мужчиной». Что-то неправильно. – Я… я действительно не могу, Модь, – дрожащим голосом еле выговаривает Сергей, продолжая крепко сжимать Модестаса в объятиях, – Бог – это… Модестас резко отстраняется: ещё одна пуля проходит навылет. Модестас понимает – это конец. – Ну так с Богом своим и оставайся! – выплевывает он и уходит, хлопнув за собой дверью. Раз. Два. Три. Мир падает, наваливается всем своим весом – прямо на Сергея. И Сергей тоже падает, всем своим весом – прямо на холодный пол. Что-то неправильно. Легче не становится, только в разы тяжелее. Осознать получается не сразу – Модестас ушел. Всегда был здесь, рядом, надежный и вспыльчивый, запредельно родной и привычный, а теперь его нет. Модестаса больше нет. И не будет. Боль пронизывает всё, и это в тысячи раз хуже больных коленей, растянутых связок, оголенных лезвий и ледяных пуль. Мира больше нет, есть только боль – всепоглощающая и жуткая, будто кошмары в детстве – те самые, от которых не спрячешься под одеялом. Сергей не знает, кричит ли он вслух. Мертвый поцелуй продолжает прожигать губы солью, в голове – беспорядочные цитаты из Библии. Сергею казалось – он всё делает правильно, жертвуя собой ради Бога, жертвуя счастьем ради чего-то – сам уже не помнит, чего. Как оказалось – нет. Постепенно приходит понимание – он один впервые за слишком долгое время, ведь раньше всегда был Модестас – если не поблизости, то неподалеку, не всегда даже физически, но рядом – всегда. Модестаса больше нет. Сергей один на один с Богом. Этого катастрофически недостаточно. – Ну что, счастлив теперь?! – кричит Сергей неизвестно кому, и крик этот горчит солью. Возможно, Сергею кажется, но Бог смеется где-то за его спиной. И Сергей не может больше находиться с ним вместе, не может больше думать о нём, уважать и любить его, ведь из-за него Модестаса нет. – Ты неправильный Бог, – шепчет, едва различимо всхлипывая,– Ты называл лжецом меня, но при этом лгал сам. Ты убийца, ничего больше, чем просто убийца, слышишь? Мне не нужен такой Бог, как ты. Оглушительная пустота. – Я отвергаю тебя, слышишь?! Я отвергаю Тебя. Боль похожа на замкнутую цепь – Сергею становится легче, но через мгновение мир снова тяжелеет в тысячи раз. Вдруг становится ясно, что кроме себя винить некого, да и вряд ли когда-то было, кого. Ничего не изменит то, что Модестаса нет. Раз. Два. Три. Утром на Сергея больно даже смотреть, и поэтому каждый отводит взгляд, будто обжигаясь о то, что встречает там. Сева сознательно не смотрит в глаза – знает, что там увидит, и не хочет лишний раз порезаться о чужую боль. Сергей не знает, куда смотреть – в мире нет красок, углов и объема, а потому взгляд ни за что не цепляется, разве что скользит мертво по предметам и лицам, даже не различая их. Ни-че-го. Он не знает, зачем встал с постели и пошел куда-то, не знает, зачем сидел напротив тарелки с едой в столовой и почему находится сейчас в какой-то комнате с Алжаном, Зурабом, Мишико и Ваней. Не знает, зачем им нужно идти на тренировку, играть в баскетбол и просто существовать, если в этом нет никакого смысла — мира больше нет. В комнату резко врывается Модестас. Ребята удивленно вскакивают – все, кроме Сергея, попросту не замечающего резкого всплеска активности и продолжающего мертво смотреть в окно. Мишико и Зураб радостно хлопают его по плечу, Ваня робко поздравляет с возвращением, и только Алжан молча наблюдает, почему-то, за Беловым. Модестас до последнего оттягивает момент встречи с ним, преувеличенно радостно обнимая ребят, которые вдруг будто испаряются, и после этого всё же решается и подходит к окну, становясь на линию огня. У Сергея взгляд – хуже, чем ад. Там только смерть – запредельная, до конца осознанная. Сергею кажется, что его ударили молотком по голове – запахи, цвета, объем и звуки резко возвращаются в мир, и он наваливается на него – громкий, резкий, тяжелый. Белов уверен, что он сошел с ума, ведь перед ним стоит Модестас. Модестас. Модестас. Мозг не успевает до конца осознать, и поэтому тело действует самостоятельно. Мгновение – и Сергей оживает уже в его объятиях, сжимает широкую спину так крепко, как может – то ли смеется, то ли плачет Модестасу в плечо – кто в таком хаосе разберет? – Дурак, – тихо говорит Модя, чувствуя, как Сергей сотрясается от рыданий, и утыкается носом ему в шею, – Какой же ты дурак. – Даже не думай когда-нибудь оставить меня, – выдавливает из себя Сергей, растворяясь, – Ни на минуту не оставляй меня больше, слышишь? Модестас слышит. – Обещаю, – отвечает, а у самого голос – счастье, оглушительное. Спустя неизвестное никому из них количество времени Сергей отстраняется, совсем немного, просто чтобы увидеть ещё раз — полностью. Глаза в глаза. Они ещё не знают, что совсем скоро всё-таки выиграют у американцев, что вернутся в Москву и всё будет в порядке, что спустя много лет Сергей разобьет что-то в Модестасе, когда скажет мельком о том, что это не любовь даже — что-то гораздо большее. Не знают, что неразрывно связаны с момента своей первой встречи вплоть до самого конца, и что существование мира полностью, абсолютно оправдано. Глаза в глаза.