Напросилась

–ИДИОТ!!!— крикнула Гермиона, вдребезги разбивая тарелку об стену. –Это я идиот?! На себя посмотри, истеричка гриффиндорская! — выкрикнул мужчина, вплотную подходя к девушке. –Как можно было забыть о моём празднике?!— воскликнула она, поднимая голову и встречаясь с антрацитовыми глазами зельевара, который начал медленно оттеснять её назад. –Я тебе человеческим языком утром сказал, что не успею. НО КОНЕЧНО!!! ЗАЧЕМ МИСС Я-САМА-СЕБЕ-ВСЁ-ПРИДУМАЮ-И-ВЫНЕСУ-СЕВЕРУСУ-МОЗГ БУДЕТ МЕНЯ СЛУШАТЬ!!!— крикнул Северус ей в лицо, когда та упёрлась в кухонную столешницу.       Гиффиндорка сузила глаза и опасно тихим голосом проговорила. –Повтори, что ты сказал… –ЧТО ТЫ ИСТЕРИЧК…– он не успел договорить, как раздался хлопок и его щёку обожгло, а голова дёрнулась в сторону.       Повернув говову, зельевар навис над ней, так что их носы почти соприкоснулись. –Сука...– прошипел он, обжигая лицо горячим дыханием. –Ублюдок...– вторила ему Грейнджер, повторяя низкое шипение. –Выскочка... –Мышь летучая... –Безрассудная ведьма... –Слизеринец,– прошипела она на грани слышимости и дёрнула его за воротник рубашки, встречаясь с его губами и начиная своеобразную борьбу,– как же ты меня бесишь.       Северус утробно зарычал, хватая её за бёдра и прижимая ещё ближе к себе. Девушка провела руками по его шее, немного царапая кожу, и зарылась ими в длинные мягкие волосы, несильно сжимая и оттягивая, ни на секунду не отрываясь от поцелуя. Прикусив её нижнюю губу, зельевар, подхватив за бёдра, усадил её на столешницу, тем самым выбивая из груди Гермионы тихий вздох. –Моя маленькая суккуба, — шепнул Северус, отрываясь от таких пьянящих губ и переходя на длинную шею и округлые плечи,— всегда ты так,— продолжал бормотать он, залезая руками под свободную футболку и проводя ладонями по бархатной коже живота,— сначала наорёшь,— майка полетела в другой конец кухни,— потом оскорбишь,— сверху послышался тихий стон, когда его поцелуи опустились ещё ниже к груди,— ненавижу тебя за это,— она сильнее сжала его волосы, когда поцелуи спустились почти к самой резинке домашних шорт,— ненавижу,— он резко выпрямился, прижимаясь всем телом и шепча хриплым голосом в самое ухо,— и до одури люблю.