time to say goodbye

— Ты был когда-нибудь настолько счастлив, что хотелось, чтобы эти слезы не кончались никогда? Этот внезапный вопрос Икера моментально застает его врасплох. И не только потому, что он был уверен, тот давно спит, просто не в характере Икера было задавать подобные возвышенные экзистенциальные вопросы таким тоном, словно бы он интересовался, любит ли Джиджи сахар в чае. Не так уж часто ему доводилось сталкиваться с таким Икером — до смешного ласковым и тихим, лежащим в его постели. Обычно все было наоборот. Он уже выплакал значительную долю своих слез над кубками чемпионата мира и Лиги чемпионов, чтобы тратить их еще и на такие банальные вещи, как любовь. Только в те моменты, когда хлещущий адреналин сбивает с ног, и следует проливать слезы. А уж мир как-нибудь проживет без его сверхэмоциональных реакций на жизнь, любовь и мечты. Спустя год после завершения карьеры Джиджи может с легкостью это подтвердить. Икер зачарованно проводит пальцами по его спине, едва поглаживая, не будучи до конца уверенным, что Джиджи не спит. Оставляя на шее редкие поцелуи, он исследует открывающуюся ему плоть так, словно никогда раньше не получал к ней доступа. Медленно он пробирается к самому сердцу Джиджи, связывая их чем-то большим, в десятки раз превосходящим любовь и в сотни раз более запутанным. — Да, — шепчет Джиджи в ответ. — Был, однажды.

***

— Куда теперь, Джиджионе? — бормочет Клаудио в свою кофейную чашку, губами касаясь горячего фарфора. Казалось бы, простейший вопрос — один из тех, от которых можно было отмахнуться, отсекая дальнейшие убеждения. И все же он вызывает лишь неодолимое чувство тревоги где-то в животе. Любому другому он бы мог наплести что угодно, но только не Клаудио. Нет, технически мог бы и Клаудио. Но не стал. — Домой, — спокойно отвечает Джиджи. — Хочу поехать домой и отдохнуть. Клаудио отзывается неясным мычанием и опирается головой о руку, словно размышляя о чем-то серьезном. Джиджи никогда не удавалось прочесть что-либо в этой глубокой, поистине океанской, синеве его глаз. Клаудио был открытой книгой, но в глазах его всегда скрывались тайны, которыми он не готов был делиться с целым миром. Джиджи потягивает свой черный кофе. И где-то глубоко внутри он уже знает, как сильно будет скучать по всему этому. По этому привычному распорядку дня. По ним.

***

— Тебе нужно перейти в Милан. Лео произносит это, будучи придавленным к жесткому матрасу, и демонстрирует собой идеальное воплощение удовольствия. А Джиджи почти что хочется выскользнуть из него. Почти. — Ты знаешь, я не смогу этого сделать, — вместо долгих ответов Джиджи проводит пальцами по ключицам Лео и вырывает из его губ непроизвольный стон. Лео больше не говорит ничего. Леонардо всегда чувствовал, что место ему здесь, как раз под телом Джиджи. Он бы никогда не признался в этом вслух, но не все мысли необходимо озвучивать, чтобы доказать их правдивость. Лео был якорем, который связывает Джиджи с землей, как бы смешно это ни звучало. Его якорь, тот, на кого можно положиться, блудный сын его Бога. Когда Лео кончает, то вздрагивает и задыхается. И Джиджи почти готов передумать. Почти.

***

Он никогда даже не думал, что придется так скоро оставить Пауло. Должно быть, глупо было на что-то надеяться, но он вообще не думал, что когда-нибудь соберется уходить. А может, ему хотелось как можно дольше оттягивать неумолимое будущее. Может, хотелось за руку привести молодого аргентинца к его собственной, полной славы карьере. А еще держать эту самую руку и говорить, что все будет хорошо. Как тогда с Але*. Должно быть, номер десять его слабость. Но Пауло он совсем не считал своей слабостью. Никогда. И не будет. Ведь Пауло за те несколько дарованных им коротких лет пробудил в нем все самое лучшее. Все эти невинные улыбки, тягучие прикосновения, каждый новый взгляд — все это заставляло Джиджи влюбляться в него снова и снова. — Я не хочу, чтобы все заканчивалось, — Пауло произносит это перед самым выходом на поле Альянц Стэдиум. Последним выходом. И самое большее, что может сделать Джиджи, это сжать его в тисках объятий, опустив тяжелую руку на голову. — Это не конец, — бормочет он в спутанные волосы. — Перемены не всегда должны быть болезненными. Да, без меня все будет иначе, но не обязательно хуже. — А будет больно? Джиджи вздыхает. Его настигает воспоминание о том фатальном номере десять на спине совершенно конкретного игрока. — Будет. С легкой улыбкой на губах Пауло выскальзывает из его объятий. И почему-то Джиджи уверен, что это не конец их истории. Такого конца он не допустит.

***

— Ну, теперь, когда все закончилось, ты присоединишься ко мне в Штатах? — голос Андреа доносится из самой кухни. В обычном случае, ответом бы всегда было «да». За Андреа он бы отправился и в рай, и в ад, если только это подразумевало возможность видеть его робкую улыбку. В обычном случае. — Я не знаю, Андреа, — отвечает он и забрасывает ноги на здоровый кожаный диван. — А ты бы хотел? И вместо ответа слышит смех и звон посуды. В характере их с Андреа отношений было что-то до отвращения домашнее. И пожалуй, в них было что-то действительно настоящее, что отличало от всех других. Давным-давно, еще когда они оба были на вершине мира, молоды и бесшабашны, Джиджи в тайне от всех вложился в золотое до одурения дорогое кольцо, которое до сих пор валялось где-то в ворохе носков и трусов, заброшенное и почти намеренно забытое. Теперь он раздумывал, стоит ли предпринять попытку поисков. Из кухни возвращается Андреа — счастливый, слегка хмельной, в жутко заляпанном переднике — и обрушивается прямо на Джиджи, легко находя путь к его губам — сказывается опыт. Поцелуи Андреа прямо противоположны манере его игры — они переполнены чувствами, жадностью и смелостью. И в какой-то степени, каждый такой поцелуй, как первый. Что ж, это не первая рубашка Джиджи, которую Андреа испортил своим фирменным соусом «Маринара» по маминому рецепту. — Нет, — шепчет он прямо в губы, не отрывая пристального взгляда. — Я хочу, чтобы ты отправился домой. Построил дом, ходил на рынок за овощами и учил своих детей собирать пряные травы. Здесь ты растратишь себя впустую. Не успевая остановиться, Джиджи целует его в щеку, а потом крепко обнимает. И судя по тому, что борода Андреа царапает ему шею, а подбородок врезается в плечо, можно подумать, что это объятие не совсем удобное. Это не так. Все сейчас просто-напросто идеально. — Ты уверен? И Андреа бормочет ему в плечо: — Не-а, не уверен. Я все этого говорю в надежде на маленький уголок, который, возможно, ты оставишь для меня в том самом будущем, которое построишь для себя и детей. Джиджи закидывает свободную ногу на ноги Андреа, переплетается с ним, прижимает к себе. Он вдыхает смесь ароматов мускуса, дурманящего вина и томатов и целует его сквозь волосы в мочку уха. — Когда угодно. Всегда.

***

Через час, показавшийся вечностью, он улыбается. Широко улыбается, заходится смехом, прыгает и старается заглянуть в глаза каждому болельщику. Со стороны кажется, что это его самая первая игра за клуб, а может так оно и есть. Но что совершенно незыблемо — это улыбка, которая не покидает его лицо. И ничто сейчас не важно. Стадион мокрый, но не от дождя, а от слез. — Grazie, grazie, — произносит он. — Grazie. Словно молитву, словно бы он хотел впечатать это слово в глотку и произносить снова и снова. Grazie. Все им пропитано. Барц липнет к нему как магнит. Джиджи принялся целовать его куда-то в ухо и так и не смог остановиться. В каждом поцелуе благодарность, а каждый смех, срывающийся с губ Барцальи, словно мед, разлитый по душе. И во всем этом — утешение, убеждение, что все в мире обязательно будет хорошо. Он не может остановиться, он смеется Барцу в ухо, как сумасшедший или влюбленный. Уже и не разберешь. Пауло обнимает его, как саму жизнь. И хочет показать этим Джиджи, что никогда не подведет, что будет вести Ювентус к славе, если только Джиджи будет им гордиться. И он будет. Да, он будет гордиться. Джиджи затягивает повязку на руке Клаудио, и вместе с ней отдает и капитанский дух. А внутри Клаудио кто-то явно сорвал вентиль, он никак не может унять слез. И до боли сжимает Джиджи в объятиях, как ребенок, вцепившийся в маму. «Не уходи», слышит Буффон то, что кроется в молчании. Это объятие мальчика, которого мать оставляет одного на длинной, широкой дороге. Клаудио расстилает целое поле поцелуев на шее Джиджи. «Не уходи, пожалуйста». Он оставляет Клаудио, задерживаясь лишь для последнего поцелуя в щеку. И притворяется, будто не слышит звон разбитого сердца. Ноги приводят его в раздевалку, где он с почтительной нежностью дотрагивается до каждой поверхности, когда спасительное одиночество рушит последний бастион самоконтроля. Все тело содрогается от душащих рыданий, а слезы оставляют следы на полу и обуви. Еще один последний раз он отдаст частичку себя этой раздевалке. Капля за каплей душа вытекает на стерильно чистый пол. Он снова появляется на виду, выныривая из туннеля, со смутным ощущением дежа вю, и пожимает руку каждому болельщику Ювентуса, насколько может дотянуться. Сквозь слезы он различает их горестные лица и улыбается в ответ, ведь они не просто фанаты или посторонние. Он обнимает их всех так, словно знал всю жизнь. А может, и правда знал. Grazie, grazie, grazie… Выше головы, это не конец света. Grazie, grazie, grazie… Вы вели меня за руку все эти годы. Теперь позвольте мне подержать за руки вас. Это меньшее из того, что я могу сделать. Grazie, grazie, grazie… Без вас я бы никогда не сделал этого. Боль, что раздирает сердце, утихает от этих слов. И становится легче от осознания, что слезы у них общие. Джиджи крепко прижимает к груди каждую подаренную футболку и шарф. Grazie. Это все было ради вас, все это время. Чужие руки прикасаются к его голове и взъерошивают волосы. И это самый безмятежный момент во всей его карьере. В последний раз он касается кубка. Проводит по каждому изгибу и трещинке, стараясь запомнить эти ощущения на все оставшиеся годы. Делать это в перчатках бессмысленно, он все понимает, но сейчас эта мысль последняя в списке самых важных. Тяжесть поднятого в воздух кубка дарит чувство надежности, а черно-белые конфетти, прилипшие к стенкам, в данный момент и есть то самое подлинное в его жизни. Стадион взрывается ревом при первых напевах. Ничто больше не важно. Вот оно. Вот то настоящее. Вот оно прощание. Если Турин когда и видел такую массу воды, это было еще до божественного создания мира. И тогда, и сейчас везде только соленая вода. Круг замкнулся. Жаль только, что путь его привел к последнему «прощай».