Коннор, ты как маленький, ей богу.

Сегодняшний день не обещал быть хорошим, по-крайней мере так чувствовал Коннор без видимой на то причины. Ближе к вечеру пошел дождь, а Хэнка все не было, странно. Вскоре он объявился, пьяным и орущим, что и подтвердило ощущения Коннора. Если честно, девианта пугало состояние мужчины, даже к тому, что тот может нанести вред юноше. Да и вообще, лейтенант, после революции и начала жизни с андроидом, перестал пить, долго держался. Так что это редкое явление, с которым парень не знал как справиться. — Хэнк, что случилось? — со всей заботой начал кареглазый. — Коннор, отвали! — злобно ответил мужчина. — Кушать-то будешь или совсем уже напился? — с горечью в голосе спросил юноша. — Тебе-то какое дело, жестянка? — ухмыльнулся Хэнк. Коннора давно так не называли, это даже ударило по нему, неприятно слышать этого. Он, будучи эмоциональным, не смог после этих слов отстать со своей заботой от мужчины. Доброта андроида и убила его чувства. Он не понял, что если отстанет, тот на следующий день будет в норме, ну почти. — Я вообще-то., — но договорить ему не дали. — Мой сын? — рассмеялся мужчина. — Я беспокоюсь о вас, — диод загорелся желтым, а волнение привело к «вы» — Господи, я в каждой твоей фразе слышу слово «сын», перестань! — у Хэнка явно начались глюки. — Я только один раз у вас спросил про это и, — запнулся, — ты ответил, что я отличный сын! — завелся девиант. — Ты очень похож на него, черт возьми, ты будто он в будущем, это невыносимо! — мужчина прикрыл глаза, готовясь к монологу. — Но… — Заткнись! — крикнул на юношу лейтенант, — Хватит! Хэнк сорвался, он уже не мог держать эту горечь в себе. Эту невосполнимую утрату сына, он не мог еще смириться с этим, а этот «Коннор-я-твой-сын» все никак не перестанет вести себя как маленький. Диод Коннора загорелся красным, не собираясь меняться. Эти крики, обзывания, делают очень больно, но он не расплачется, нет. Девиант решил держать эти эмоции в себе, зная, что слезы лишь больше напомнят мужчине о Коуле. Он рвано вздохнул, хотя ему это несвойственно, чувствует же, что сейчас ножи полетят прямиком в сердце, но он сильный, выдержит (нет). — Ты внешне похож на него, я это недавно заметил. Твое имя начинается на те же Ко. Ты ведешь себя как маленький, со своими «ой, интересно», со своими обидками, с каких пор ты и поведением стал на него похож, а, машина? Ты ведь не он, и никогда им не станешь! Коула не вернуть! Да, давай, заплачь, так же как и он, когда я пьяный на него орал, супер! — хотя по виду казалось, что сейчас расплачется именно лейтенант, — ты, тварь, заботишься так же как и он. Но ты никогда не сможешь стать им, сраный андроид! Слышишь, никогда! Ты не заменишь моего сына, ты просто никто, пришедшее в мою жизнь! — разорался от отчаяния мужчина, — я думал, что с тобой будет легче, но ты, гад, всем напоминаешь мне его. А я скучаю! Я его люблю всем сердцем, а ты лишь жалкое подобие! Я постоянно чувствую от тебя это желание сказать мне «папа», я слышу его во снах, а сегодня я видел Коула, который кричал мне «папа», придурок, ты мне жизнь испортил! — в глазах голубоглазого стояли слезы, а девиант дрожал, — я бы суициднулся уже, увидел бы сына, а не страдал тут из-за тебя, подлец! Ты… ты достал меня уже со своими заботами. Ты не представляешь, как мне больно, когда я в тебе слышу его. Я тебя ненавижу, Коннор. Ты делал это специально, девиант недоделанный, чтобы я чувствовал себя как будто с сыном?! Притворялся маленьким, а? Я тебя спрашиваю, — Хэнк резко приставил откуда-то взявшийся нож к горлу юноши. — Н-нет, о-отпусти! — Коннор сильно зажал глаза, не давая слезам пролиться. — Ах ты ж гаденыш, зачем ты повторяешь его фразы, м? Ты прочел мне память, да?! Отвечай, мерзавец! — мужчина сам не заметил, как из его глаз полились слезы, от боли, от невыносимой боли. — Нет! Я люблю вас, как отца, но это не значит, что я, я, — голос сорвался, — притворяюсь, — сдержался, смог парень. — А я вот никогда тебя не смогу полюбить. Ты не замена моему сыну, и никогда им не станешь. Ты ничтожество, Коннор, если так со мной поступаешь! Катись отсюда к хренам, я не твой папаша, нянчиться с тобой не собираюсь! Ты долбанный робот, а не Коул! — в эмоциях орал мужчина, явно не понимая что несет. — Но… я не говорил, что ваш сын, я, я, не знаю. Вы под алкоголем, вы не можете такое говорить про меня! — кричал от безысходности Коннор. Он надеялся, что Хэнк одумается, что это неправда. Диод предательски светился красным, слезы все же начали течь, и хоть юноша их быстро стирал, их все равно было видно. Кареглазый не верил, что это случилось, что он никто, что лейтенант его никогда не любил и не воспринимал как близкого человека. Тело девианта дрожало, было страшно, что в дело пойдет нож. — Ты не слышал?! Я же сказал, что ты мне противен, так что ты хочешь? То, что я под алкоголем, говорит лишь о том, что я стал трезво думать, усек? А теперь не мешай мне скорбить по настоящему сыну, а не по куску пластмассы! — Хэнк сел за стол, закрыл лицо руками и стал рыдать, что-то говоря про Коула. Коннор стоял, не зная что делать. Он даже забыл как двигаться. Внутри он чувствовал лишь боль, дикую боль, разрывающую его андроидское сердце. А может Хэнк прав? Что он хотел от него, любви, стать сыном? Хэнк прекрасно знает, что его сын умер, а Коннор лишь жалкое подобие, приносящее боль. Сейчас из-за «машины» страдают оба, идеально! Девиант пытался успокоиться, чтобы принять решение, но мысли вперемешку с болью мешали. Главное — не разрыдаться, главная задача бездушной машины… Сумо бросил хозяина, подбегая к юноше, который стоял на пороге. Пес скулил. — Нет, Сумо, я, я, я не могу остаться! — парень отвернулся, но гладил пёсика, который любил его и не хотел потери. — Сумо, ты единственный кто меня любит. Но я вспомнил человеческую фразу — если любишь — отпусти. Прощай, Сумо, смотри, чтобы этот, — андроид показал на пьющего Хэнка, — ничего с собой не сделал. Коннор пулей вылетел из дома и побежал. Он не знал, куда, просто бежал, а слезы градом лились из его глаз. Хорошо, что ночью машины не ездят, иначе бы он лежал уже, хотя так было бы не так больно. В голове юноши даже не возник вопрос, откуда же у него столько слез и как он может чувствовать непередаваемую боль, потому что именно эта боль и закрывала все собой. Спроси его сейчас, что с ним, он ведь даже не ответит нормально, просто произнесет «боль». Он прибежал на место, куда приходил лейтенант до того как, до того как его сын погиб! У девианта началась настоящая истерика. Парень даже стал задыхаться от собственных слез, не замечая, как дрожа корчится на земле. Оказывается на улице дождь. Мыслей слишком много, боли тоже, парень просто не справляется с этим! Сейчас будет перегруз и он самоуничтожится. Просто пойдет и спрыгнет с этого чертового моста! Кареглазый стал смеяться от этих мыслей и плакать одновременно. Точно, истерика. Но в какой-то момент его ужасные мысли и боль стали рассеиваться перед воспоминаниями, теплыми воспоминаниями. «Коннор — ты замечательно готовишь» — похвалил. «Не переживай, люди практически все такие» — обнадежил. «Тише, я рядом» — успокоил. «Я никогда не брошу тебя» — пообещал. «Коннор, ты как маленький, ей богу»  — заботливо. «Ты такой милый» — улыбался. «Я тебя люблю, сынок» — признался. «Ты отличный сын» — честно. «Спасибо, что ты есть» — волновался. «Коннор прости меня, я не хотел» — почти ударил… Таких слов от нейтрального Хэнка не дождешься. Даже спасибо с трудом давалось мужчине при расследовании. А тут такие тяжелые признания. Лейтенант их выговаривал то перебарывая себя, то с легкостью. Это же что-то значит, да? А попроси сейчас Хэнк прощения за эти ужасные слова, простил бы Коннор его? нет. да. Да! Девиант бы унизился в своих глазах, но получив объяснение, он бы не справился, простил бы. Но этого не случится. Все эти слова лишь пустышка. А если и нет, то они уже ничего не значат. Юноша знал, что люди в нетрезвом виде говорят все, что в душе, а значит правду. Вот, Хэнк даже не понимал что несет, но говорил так уверенно. Но вот одного Коннор не знал… Хэнк один из тех неудачников, кто во время алкогольного опьянения говорил невесть что, то, что отгонял из мыслей. Да и он уже хотел забыть Коула, принять Коннора, как сына, но все опять пошло по одному месту… А девиант так и лежал под скамейкой во время усилившегося ливня, надеясь, что все пройдет. И его жизнь тоже. Всхлипов стало меньше, пришло опустошение. У него шок, стресс, депрессия (?), надо смириться. Он же «кусок пластмассы», так почему парень вырубился? Проснулся он от чьих-то криков его имени, кто-то даже стал его вытаскивать из-под скамейки. Наверняка кто-то из девиантов, парень даже глаза не откроет ради них, пусть считают, что умер. Ах черт, диод. Причем он горел желтым. На улице уже практически вечер, спасибо, что глаза не пришлось открывать. Этот кто-то поднял его на руки и понес куда-то. Коннору было плевать, пока он не понял одну вещь. Это был человек, мягкий такой, а на и без того мокрого юношу капала вода. Слезы? Хэнк? Это Хэнк?! Андроид довольно резко и быстро выпрыгнул из чужих рук, не рассчитав силы и упав. Да, это испугавшийся Хэнк, который аж отпрянул от неожиданности. — К-коннор, прости дурака, — начал подходить мужчина. — Не подходи ко мне! — кричал юноша, отвернулся и понял, что опять плачет. — Я наговорил глупостей, знаю, но они неправда! Я люблю тебя, ты, ты черт возьми, мне как сын, а те слова, лишь то, что я отгонял от себя! Алкоголь сыграл злую шутку со мной, я честно напился, чтобы отпустить Коула и принять тебя! Он, господи какой бред, разрешил мне во сне! Коннор, пожалуйста, прошу тебя, прости дурака, дебила, черт, я никогда так не унижался, мудака, который наговорил того, что чувствовал к тебе в обратном смысле! Я не хочу потерять еще одного сына по своей глупости! — лейтенант видел, как тот много раз кивал, диод горел красным, а сам мальчик плакал, от отчаяния. Коннор был бы не Коннором, если бы сейчас сказал «нет». Он опять дает шанс, а что ему остается? Только снова довериться. Кареглазый снова чувствует только боль, у него явно стресс, но он встает и бежит в объятия мужчины, утыкаясь носом в шею лейтенанта. Мужчина понял, что прощен.

//

Лейтенант уже неделю сидел на «больничном», хотя болел не он. Болел Коннор. Не простудой, ни чем таким, а душевной болью. Хэнк понял, что у парня после срыва что-то наподобие депрессии, просто стрессовое состояние, уже на следующий день, когда парень просто сидел на диване, смотря в одну точку, а не приветствовал, не готовил с улыбкой, даже Сумо сидел на его коленях, грустно поскуливая. Даже пса не погладил. Мужчина подумал, что тот в спящем режиме и восстанавливается, если бы не вечно горящий желтый диод, изредка переходящий в красный, совсем редко в голубой, но на мгновение. На диалог это чудо не шло, только один раз проговорилось. — Как себя чувствуешь? — попытался начать разговор Хэнк, явно обеспокоенный поведением. В ответ последовал игнор, тишина. — Ты вообще хоть что-то чувствуешь? — с горечью произнес мужчина. — Боль, — спокойно ответил юноша. — В душе? — тяжело вздохнул лейтенант, зная, что это целиком его вина. — Прямо в сердце, Хэнк, — холодно ответил парень и больше ничего не говорил. Сумо скулил, пытался поднять девианту настроение, прыгал, лаял, извивался, постоянно лежал на коленях. В один из разов до слуха Хэнка дошла фраза. — Спасибо, Сумо. Я скоро вернусь, обещаю, просто дай немного времени на обработку, — это было сказано все в одном спокойном тоне, но мужчина заметил, как Коннор слегка улыбнулся. Внутри Коннора было тяжело. Мыслей было мало, но они были постоянно. Парень решил наконец-то разложить все по полочкам, найти ответ на самый главный вопрос «Нужен ли он Хэнку», поэтому строил ассоциации с событиями. Хорошие события, милые, нежные, заботливые, преданность в глазах мужчины, искренность слов, поистине сложные для него чувства, шедшие в сторону кареглазого, превышали те злобные дни, когда лейтенант был в ярости и срывался на Конноре. Причем делал это не из-за провинности девианта, а из-за работы, а за плохое поведение андроида не ругал, за это время ни разу не бил, хотя на работе Риду нос был готов набить каждый день, иногда даже дрался. Дома он был настоящим добряком, хвалил заслуги парня, вел себя по истину как с сыном. Даже говорил, что тот ведет себя как маленький. Все ассоциации с теми ужасными словами не сходились с действиями. «ты просто никто, пришедшее в мою жизнь» — говорил, что я отличный сын, проверка выявила правду в словах мужчины. «а не страдал тут из-за тебя» — проверка показывает, что Хэнк перестал пить и больше смеялся и радовался. «я тебя ненавижу, Коннор» — противоречит словам, сказанным с искренностью. «а я вот никогда тебя не смогу полюбить» — проверка говорит, что это ложь. А слова любви — правда. «нянчиться с тобой не собираюсь» — вышел на больничный ради Коннора. «то, что я под алкоголем, говорит лишь о том, что я стал трезво думать» — никто в этом состоянии не способен полноценно думать. Что же мы имеем спустя четыре дня после происшествия? Коннор успокоился. Расклад событий привел к тому, что алкоголь реально сотворил зло с мужчиной. Но тяжело просто забить на ту боль, что была и начать жить, будто ничего не было. Это и есть проблема людей. Ложась ночью спать, Хэнк впервые увидит сияющий голубой диод, даже застывая, словно ожидая, что он угаснет, но он горел, это придавало спокойствие. А с утра Коннор скажет ему легкое «Привет» и подаст кофе. Так неестественно, не так, как раньше, но уже прогресс. «Привет, Сумо, я вроде вернулся» — сказал парень собаке, погладив и почесав за ушком. Пес завилял хвостом, а потом побежал к хозяину, будто хотел сказать, что все нормально. Между прочим Сумо тоже было тяжело. Он помнит эту боль, которая витала в воздухе, эти слезы, грустное прощание, а потом разбитая бутылка об стену и громкий мат хозяина. — Коннор, ты как себя чувствуешь? — все так же растерянно спросил лейтенант. — Я в порядке, Хэнк, — улыбнулся, но не так, как раньше, мужчина надеялся, что это исправится за последние дни больничного. — Ты все это время думал о чем-то, ты что-то решил? — медленно, аккуратно проговорил голубоглазый. — Да. Я раскладывал все события по полочкам, сопоставил твои слова, пытался понять, в итоге понял, что алкоголь портит всем жизнь, а ты был искренен в признаниях, касающихся хорошему отношению ко мне, а те слова, сказанные в тот вечер, были отчасти лживы. Я это понял еще вчера утром, просто справлялся с болью, которая медленно ушла из моего сердца, — практически одним тоном сказал андроид, будто отдавал отчет, когда не был еще девиантом. — Ты безэмоционально это сказал, — с грустью констатировал факт лейтенант, — ты вернешься? — с надеждой спросил. — Непривычно улыбаться, ходить, снова делать еду, говорить с тобой, когда все внутри говорит, что те, кто приносит боль, не должны быть рядом. Я борюсь с этим стереотипом. Я вернусь, обещаю, Хэнк, снова буду счастлив, только дай время, — впервые в голосе послышалась и грусть, и честность, и тепло, Коннор даже улыбнулся привычной улыбкой. А вскоре он просто рассмеялся, привычным заразительным смехом, излучающим счастье, после чего Коннор вернется в привычную жизнь. А Хэнк станет еще счастливее от осознания, что его сын вернулся.