Бьёт — значит любит

Когда Андрей ловит его перед выходом со съемной хаты, Кирилл звонит в пятый раз. Спрашивает очень спокойно, где, собственно, ты, Славик, но дыхание у него сбитое и тяжкое. Слава прикрывает трубку ладонью, тихо говорит, что уже бежит, но от такого у Замая взгляд только темнеет. — Ну что? — Слава нетерпеливо с пятки на носок перекатывается, в глаза не смотрит, рукав куртки отряхивает от штукатурки. — Слав, только честно давай. Он бьет тебя? От такого сердце ухается куда-то вниз, хочется сбежать, закрыться. — Нет, с чего такую хуйню вообще… — Ты мне не пизди тут давай. Откуда на тебе синяки? Я, конечно, хуй знает, что у вас, педиков, в постели принято, но это ненормально абсолютно, Слав, это нездоровая хуйня. Карелин улыбается кисло. Рукой по щеке проводит. Потом, вроде как, собирается и в лицо Андрею небрежно выплёвывает: — Мы, Андрюш, сами как-нибудь разберёмся, окей? Не дети. Не слушает задыхающегося от возмущения Замая, дверью даже не хлопает. Не дети. Взрослые люди. Квартиру Кирилла своим ключом отпирает. — Пиздос холод, Киря, ты опять все окна открыл? Из спальни доносится хриплое: «Славик». Овсянкин на кровати сидит полуголый, в растянутой майке, носках и маске. Петлю ремня уже на шею накинул, в руках — жгут и шприц. — Подготовился, значит? Кирилл не отвечает, просто головой кивает, глаза слезящиеся — только на Карелина. Слава куртку на пол скидывает, прямо в патрулях на матрас забирается, забирает подношения Богу. Ремень — кожей к коже. Приятно в ладони держать. — Ты себя сегодня нормально чувствуешь? Но он только рукой машет, мол, не сейчас, и Славу за бока хватает, спортивки его к коленям спускает, к себе на бёдра сажает. Ложится на спину. Петля затягивается легонько. Руку протягивает, будто милостыню просит. — Сейчас, сейчас, солнышко. Ставит жгут чуть выше локтя, отбивает двумя пальцами, пока вена не проступает. Осторожно по шприцу щелкает, потом лишний воздух выпускает. Игла стальной осой впивается — Славик на ютубе почти все видосы медсестринской подготовки пересмотрел, чтобы в вену нормально попадать. Чуть поршень на себя тянет, почти с детским восхищением смотрит, как кровь с метамфетамином мешается. А потом Кирилла ставит. Осторожно шприц в сторону откладывает, жгут снимает и в руке удобнее перехватывает. Овсянкин стонет утробно, шепчет громко: «Давай, души». У них — максимум пятнадцать минут, чтобы прямо в пике кончить. Карелин тянет ремень на себя и делает первый удар, не слишком сильный, на пробу — со свистом резина ударяет Кирилла по плечу. Тот издает полувсхлип-полувскрик и Слава шипит: «Тише, тише» и второй раз, по другому плечу, бьет. Медленно на бёдрах начинает ерзать. Кирилл рукой — той, на которой колодцев нет пока, — лезет в трусы Славе, обхватывает член его, ещё полумягкий, гладит нежно. Оба на секунду замирают в нелепой позе. Глазами в друг друга впиваются. Дыхание сравнивают. И резким движением Слава Овсянкину воздух перекрывает, щелкает жгутом по груди, оставляет след горящий. Майка задирается — а под ней десятки, сотни таких же следов, бледных и алых, едва видных и с прошлой недели ещё не заживших. Двигается вперёд-назад хаотично, так же удары наносит, забывается, резина соскальзывает в воздухе и по лопатке самого Карелина бьёт, но он не замечает, только сильнее распоясывается. Овсянкин под ним угрём извивается, удержаться на нем — родео. Рука Кирилла быстрее и быстрее двигается, и конец жгута снова не туда прилетает, прямо по бедру задевает, и в этот момент Слава кончает, все ещё по инерции нелепо в ладонь толкаясь. Пытается дыхание перевести. — Славик, сейчас. На это реагирует моментально, как собака Павлова, бляха ремня в горло Овсянкина впивается, Слава до восьми считает и ровно на восьмёрке Кирилл дугой выгибается. На десять ремень из рук выпускает, скатывается на бок, ложится рядом. Потом лениво маску с Овсянкина стаскивает, целует легонько, ладонь на горло кладёт, пальцами под ремень лезет, чтобы ослабить совсем, растирает натёртости и синяки. Через полтора часа, когда они курят в ванной, обрабатывая раны, Слава ловит себя в отражении и губы морщит. — Ты чего? — Опять синяки останутся. Замай бесится. Думает, что ты меня пиздишь, — на последних словах смешок издает. Кирилл молчит, со спины подходит, целует гематому на лопатке нежно. Карелин оборачивается, ломкими руками обнимает за шею. Улыбается, смотрит в глаза. Улыбается и бычок об лопатку Овсянкина тушит медленно. Потом поворачивает голову снова к зеркалу. В нём — хрустальный мальчик и прогнившая куча осенней листвы. Назад на Кирилла смотрит. И целует нежно своего хрустального мальчика.