Дела семейные.

— Ого! — разыграл удивление ведьмак. — Явился, однако? Я думал, ты не вернешься на ночь. Лютик закрыл дверь на крючок, повесил на гвоздь шапочку с эгреткой, снял куртку, отряхнул и положил на мешки, валявшиеся в углу комнаты. Кроме мешков, лохани и огромного, набитого гороховой соломой матраца, в комнате на чердаке не было никакой мебели — даже свеча стояла на полу, в застывшей лужице воска. — А почему это ты думал, — спросил Лютик, стягивая башмаки, — что я не вернусь на ночь? — Думал, — ведьмак поднялся на локте, хрустнув соломой, — пойдешь петь серенады под окном прекрасной Биелки, в сторону которой весь вечер вывешивал язык, словно кобель при виде суки. — Ха-ха, — засмеялся бард. — До чего ж ты глуп. Биелка? Чихал я на Биелку. Просто я хотел вызвать ревность у Акаретты, за которой приударю завтра, чтобы раздобыть нам жратвы на еще одной свадьбе. Лютик повалился на матрац и стянул с Геральта попону. Геральт, чувствуя странную злобу, отвернулся к маленькому оконцу, сквозь которое, не поработай там пауки, было бы видно звездное небо. — Чего набычился? — спросил поэт. — Тебе лихо, что я бегаю за девчонками? С каких пор? Может, ты стал друидом и принес обет чистоты? А может… — Перестань, — прервал ведьмак, все еще лежа спиной к собеседнику. — Я устал… — сказал он после молчания. — Ты не заметил, что впервые за две недели у нас есть крыша над головой и матрац? Тебя не радует мысль, что под утро нам не накапает на носы? — Радует… — Так чего же ты не приходишь пораньше, — забубнила спина, — когда мы наконец не в поле в холодную ночь, не в яме, окруженные эльфами, не связаны под дубом, не прижаты Нильфгаардскими шестерками, не бежим от наемных убийц упившихся властью кметов… — Прости. Я знаю, что тебе одиноко. И видимся мы не часто, периодами, я прошу тебя, прости меня. Бард обнял со спины ведьмака за плечи. Спина удивленно дрогнула. — Я не сержусь, — начал вполоборота Геральт, — прости, ничто не имеет смысла, если тебя нет. Я постоянно один. Я постоянно один в поле… Мне не о чем думать, и тут появляешься ты, и в груди слабо оживает надежда. Что кто-то где-то мне рад, что ждет. Что так же, как и я желает встреч. Мы так редко видимся. И я боюсь, что мы не воспользуемся тем малым временем, что отведено нам в этот раз. — Откуда тебе знать, сколько отведено? — сквозь улыбку Лютик потерся кончиком носа о краешек уха Геральта. — Разве не нам решать. Геральт начал быстро поворачиваться, боясь ответа на этот вопрос. Лютик заметил ужас в глазах ведьмака, ужас, практически тактильно ощутимый и быстро наклонился вперед, чтобы унять тревогу любимого, сделать все, чтобы его успокоить. — Ну нет, малыш, потише… — Я испугался, Лютик. Я ничего не боюсь, ни вилохвоста, ни куролиска, ни упырихи, ни кладбищенских баб… — Как раз, очень кстати о них вспомнить, — захихикал Лютик. — Ну. Нет, — рассмеялся Геральт. — Я о том, как ты мне дорог… Я не мыслю себя, как единицу, если у меня нет своего места, пусть, и не в начале, но рядом с таким же номерным знаком… — Тише. — снова улыбнулся бард. А дальше слова были бессмысленны, ведь суть стала ясна. А мысли, которые их порождали, как будто осознали свою бесполезность в этот момент и начали таять, исчезать, оставив в голове лишь бесконечность. Рука скользнула по руке. Губы коснулись губ… Бард мягко перевернул ведьмака на спину, уперся руками в матрац вокруг его талии. Геральт напряг и вытянул шею, но Лютик предусмотрительно переместил руку повыше, упершись локтем на уровне плеча ведьмака и обхватив ладонью его шею. Геральт расслабился, переместив напряжение чуть ниже, но и тут заботливые руки менестреля смогли позаботиться. Перенеся вес на локоть левой руки, его правая рука скользнула ниже, гладя с нажимом по груди в белой хлопковой сорочке. Как поднимается жар внутри этой груди оба почувствовали, когда сорочка разогрелась до невероятной температуры. Не раздумывая дальше, Лютик, все еще целуя ведьмака, приподнялся на коленях, чтобы стянуть ее, Геральт опустил руки, чтобы сделать то же самое, их руки встретились у бедер ведьмака. В неуверенной, слепой борьбе, скользя друг по другу дрожащими пальцами и тщетно нащупывая ткань, все же удалось ее зацепить за подол. Геральт, приподнявшись на лопатках, выгнулся, как кошка, освобождая пространство между своим телом и поверхностью матраца, рубаха скользнула выше, демонстрируя бледный торс. Поэт на секунду замер, проведя самым кончиком указательного пальца по линии, делящей надвое грудь и живот ведьмака. Рот Геральта приоткрылся, разлепив губы от долгого бездействия. Их глаза встретились. Не отрывая взгляда, Лютик наклонился, чтобы завершить начатое, ведьмак покорно приподнялся на локтях. Они действовали как одно целое, не сговариваясь и не колеблясь, превратились в мягкие гнутые линии, двигаясь в танце, который то ускорял свое движение, то снова затихал. Выгнувшись, задел распущенные серебристые волосы. Подобно волнам, руки синхронно скользнули вниз, где ремешки, переплетаясь, плотно стягивали талию, уже ничто не могло прервать ритм движений. Словно русалки на берегу, освобождались они от глупой ненужной одежды, казавшейся сейчас бредовым вымыслом паразитирующей морали. Но только сейчас… изящная тонкая талия барда скользнула между колен ведьмака… В жадном тихом вдохе встретились распахнутые губы… Каштановые волосы коснулись белого лба… Вздох… Движения, как волны, подумалось Геральту… Мы на волнах… Может, это влияние климата, или этого город, который находится у самого берега океана… Может, это он колышет нас, обдает дерзкими брызгами, то отступает, то приближает свои волны к нашим телам. Подбородок ведьмака несколько раз дернулся, прежде, чем голова бессильно запрокинулась назад. Бесчисленные строки прекраснейших в мире признаний кружились вокруг головы барда, его чело тяжело опустилось на грудь ведьмака. Было ощущение покоя. Звуки медленно возвращались в их мир, сверчки возле хаты снова начали тоненько перекликаться, ветер зашумел в листьях осоки. Природа вернулась к своим обычным делам, как благодарная аудитория, не смевшая прерывать выступление дуэта. — Я ждал тебя, — улыбнулся ведьмак. — А я пришел…