Fake love

- Доброе утро, Чонгук. Как спалось? - А как может спаться в ваших спартанских условиях? - Ну, не ёрничай. Ты ведь сам прекрасно понимаешь, что... - Что? Что финансирование больницы уходит в неизвестные карманы, а оснащение как было ужасным, так и осталось? - Твои бесконечные попытки облечить несуществующий заговор не помогут твоему душевному состоянию. - Зато помешает улучшить Ваше финансовое. - Какой же ты ребёнок ещё, Чонгук... Я уже не ребёнок. Давно не ребенок. Что по документам, что по ощущениям. Я столько пережил, прочувствовал, понял, что хватит на полноценную жизнь лет на пятьдесят. К тому же я чётко помню, что мне говорил перед смертью дед, а его словам я доверяю больше, чем причитаниям какого-то мозгоправа. - Дедушка, прошу тебя, не умирай. Не оставляй меня. Я плачу возле его койки и держу иссохшую руку в своей дрожащей. Вокруг столько деталей, неважных, но въедающихся в память, что это начинает бесить: запах больницы, жёсткие стулья, писк аппаратуры и еле живое тело старика, что столько лет воспитывал меня после смерти родителей. Скоро и он меня покинет. - Мой мальчик, не плачь. Я скоро встречусь с твоими папой и мамой и расскажу, каким сильным и смелым мужчиной ты вырос. Они будут гордиться тобой. Не плачь. Голос деда слабый, сиплый, но уверенный и, как и раньше, вселяющий эту уверенность в других. Мне всё ещё страшно, холод одиночества окутывает тяжёлым покрывалом, но я постараюсь, раз дедушка верит в меня, ради той гордости в его глазах, что сияет даже сквозь пелену увядания. - Ты уже давно вырос, мой мальчик. И теперь сможешь справиться со всем сам. Не позволяй никому управлять тобой, попрекать или решать за тебя. Ты - наше наследие, нашего рода. Наш наследник. Так неси же это звание с гордостью, как подабает таким людям. - Не думаю, что у Вас есть основание называть меня ребёнком. - Хорошо, Чонгук, давай не будем об этом. Лучше расскажи, зачем ты подрался с мистером Кимом? Даже скорее избил его. Насколько я помню, вы хорошо ладили еще пару дней назад, ты даже сам отзывался о нём положительно. - Такой же псих, как и все здесь, только добрее. Даром что добровольно здесь сидит и вроде как "лечится". А получил за свой грязный язык. - Что ты имеешь в виду? - Это имеет значение? - Да, Чонгук, мне важно понимать, о чём ты думаешь и что происходит внутри тебя. - О, ну конечно! Я же Ваш пациент! Я думаю о том, что мне здесь не место и каждый, кто назовёт меня психом, получит по своей лживой морде. А ещё думаю, что Вы зря здесь просиживаете свои дизайнерские штаны и теряете и моё, и своё время. Ощущаю же ненависть к уроду-дяде за то, что запер меня здесь с сонмом выдуманных диагнозов и сбежал со всем наследством, что мне оставили. Сколько себя помню, дядя приходил выпрашивать деньги у деда, своего отца. Родители оставили мне небольшое, но наследство, и до моего совершеннолетия распоряжением, а по факту сохранением этого наследия занимался опекун, дедушка. Дядя же считал, что мальчишке такая сумма ни к чему, к тому же деньги должны работать, а не лежать в закромах, даже озвучивал это не раз, регулярно приходя с разными, но смутно похожими друг на друга и неправдоподобными просьбами. Не могу вспомнить много, но часто мелькали медикаменты, ремонт, квартира и прочие расточительства, как говорил дед, скорее всего, для его семьи. Семья сына кстати тоже никогда не вызывала у него ничего, кроме злости и отторжения. Поэтому если он невзлюбил собственного ребёнка, значит было за что, и дядя с его семьёй - ужасные люди. Поэтому и уходил ни с чем, отказываясь посещать и по праздникам, и по воскресным ужинам,  как бывало в обычных семьях. С самого детства я уяснил, что всё, что нужно дяде, - это деньги. А без них считать себя частью нашего рода он не хотел. Поэтому ничего удивительного, что со смертью своего отца дядя упёк "любимого" племянника в психиатрическую больницу, с доктором которой я сейчас и веду диалог. Ни с одним из сотни диагнозов я не согласен, но кто меня спросит, когда на кону такие долгожданные деньги? Я всегда был адекватен, спокоен, пусть и нелюдим и пережил тяжёлый эмоциональный удар. Но не всем же жить в мире радужных пони! Я же не старадаю от депрессии или некотролируемых вспышек агрессии, не брежу и меня не посещают галюцинации. Вот только опять же это отличается от официальной версии и записи в моей истории болезни. Теперь, запертый за решёткой с клеймом "псих", я не могу помешать единственному "родственнику в здравом уме и памяти" распоряжаться наследством. Порой меня посещают крамольные мысли, что именно дядя, а не больное сердце, убил деда. Но даже я признаю, что всё это похоже на бред параноика, а такой диагноз у меня уже стоит, и подтверждать его я не хочу. - Послушай. Давай не будем снова поднимать эту тему: ты же знаешь, что и твой дядя, и штат больницы прикладывают все усилия, чтобы помочь тебе. Но для получения результата ты должен пойти нам навстречу. Ты понимаешь это? - Понимаю. Вы мне это каждый раз говорите. - Так вот. Чонгук, расскажи мне, почему ты избил мистера Кима. Ты ведь на нём живого места не оставил. Он должен был тебя сильно разозлить, ведь ты у нас парень адекватный, спокойный. - Я бы ему ещё порцию выдал, если бы вы от меня его не прятали. - Чонгук. - Ладно, всё. Расскажу... Он назвал меня пидарасом, ещё и шизанутым. Аж самому мерзко от мысли об этом. - Ты рассказал ему о Юнги? - Он слышал наши стоны той ночью. Мне пришлось объясниться... Юнги занимает особое место в моём сердце. Всегда занимал, с самого своего появления в поле зрения. Ещё тогда, когда траурные одежды после прощания с родителями не покрылись и первым слоем пыли, боль еще разъедала сердце и глаза солёными слезами, а холод и одиночество сковывали конечности. В то время я попеременно то проклинал родителей за эгоизм, за то, что посмели умереть, оставив меня, то скулил в подушку, прося вернуться и остаться или забрать с собой в хвалебную страну, когда уходят все умершие и больше нет страданий. Не помогали ни старые друзья, ни уговоры деда, ни когда-то любимые игрушки. Я всё ещё помню тот мертвенный холод, что тушил во мне жизнь, желание к ней. Все приятели довольно быстро опустили руки, навсегда исчезая из моей жизни и наверняка забывая с концами о ставшем таким нелюдимым и неинтересным мальчишке. Этому сильно помог мой переход на домашнее обучение, ведь дед не хотел выпускать меня из дома в таком состоянии, за что даже сейчас я ему благодарен. Он всему собирался учить меня сам, как только я выберусь из своего глубокого траура, чем спас от ненужно сочувствия и ещё большего ощущения изоляции. Среди счастливых детей, даже не представлявших степень боли от потери самых близких в жизни людей, моя собственная бы усиливалась стократно, если не больше. Но всё изменилось, когда в доме появился Юнги, мальчик с белыми, как снег, волосами и огненной прядкой у виска. Дедушка привёл его, моего ровесника, и я ослеп от широкой улыбки, открывающей десна, и ярких глаз с чертятами на дне. На мгновение я даже забыл о всех тех ужасах, что творились в моей душе. Существовал только он - сахарный мальчик, мой спаситель, затмевая всё вокруг. Этот перелом произошёл так быстро, что я даже не успел испугаться, обдумать, даже среагировать. Я просто сдался этому ощущению свободы, полёта, отдаваясь ему без сомнений и мыслей. - Теперь он будет жить с нами. Не обижай его, а то Юну станет одиноко среди твоих забытых игрушек, - наставлял меня дедушка, а я кивнул, беря впервые Юнги за руку, завороженный его красотой. Не понимал и не понимаю, как можно обидеть этого ангела. Как можно хоть на секунду оставить его, если без света его глаз я снова останусь в той черноте, а дышать чем-то, кроме его дыхания, я не смогу снова... Больше мы не расставались: вместе ели, играли, купались, спали. Росли. Познавали тайны тела. Любили... Я понял, что люблю своего друга как-то не так, слишком поздно, теряя столько лет впустую на детские игры и невинные касания, - в 16. Я полюбил его с первого взгляда, но осознать все грани своих чувств не мог по неопытности. Мне потребовались годы наблюдений, сравнений, горы знаний из книг, статей и журналов, чтобы протянуть руку к любимому сахарному мальчику с полным пониманием своих желаний, а не мяться по углам под насмешливый взгляд старшего. Чтобы прижаться сухими губами к его, нежным, сладким, в робком поцелуе. Неловком и трепетном - именно таким, каким должен был быть первый поцелуй. После были и объятья, и более откровенные ласки, смешиваясь в настоящий коктейль страсти. Одни только воспоминания до сих пор способны разжечь в крови пламя обожания и нежности к этому хрупкому парню, что смог вытащить меня из адского пекла горя, а после - сердце из моей груди. У Юнги, у ощущений, что он дарит, нет конца. Порой кажется, что я состою из Юнги. Будто "я - это ты, а ты - это я" и всякие границы между нами потеряли значение. Даже здесь, в этой тюрьме он нашёл лазейку и остаётся со мной, спасая меня от холода чужих стен. Я не знаю, как он каждый день обводит вокруг пальца охрану и персонал, как вообще смог пробраться сюда. Плевать, пока каждую ночь я прижимаю к себе его гибкое тело и вслушиваюсь в его дыхание, понимая, что с ним я переживу что угодно, без него же я умру. Я слишком зависим, слишком безумен от любви к нему, и это единственная болезнь, которую я не могу отрицать. И если ради Юнги мне нужно будет ещё раз ударить какого-то старика, я ударю. Понадобиться убить - убью. Без сомнений и угрызений совести. - Ты не жалеешь о своём поступке? - Нет. - Что ж... Я тебя услышал. Больше мне сказать нечего. На сегодня всё. Давай продолжим завтра. - Как скажете. У меня ведь всё равно нет выбора. - До завтра, Чонгук. - До завтра, доктор Джун. - Без фамильярностей. Я, конечно, друг твоей семьи, но всё ещё, как минимум, твой хён. - Хорошо-хорошо, доктор-хён Закрываю за собой дверь кабинета и без всякого сопровождения (спасибо и за такое проявление доверия, добираюсь до комнат отдыха. Вроде ничего толком не случилось, но усталость тяжело давит на плечи. Намджун-хён, как его любит называть Юнги в нашей тихой комнатке, вызывает уважение у нас обоих и по праву заслуживает звания талантливого психиатра. Я вижу, как он поднимает на ноги и возвращает возможность жить в социуме десяткам людей. Вот только есть одна проблема в моём конкретном случае: он пытается вылечить абсолютно здорового человека. И уже этот факт утомляет и меня, и его. Каждый раз по кругу мы гоняем один и тот же сценарий: он пытается меня разговорить, выбить признание своей ненормальности, а я лишь развожу руками, пусть и агрессивно от раздражения, не в состоянии оправдать его желаний. Чтож, хотя бы на процедуры, типа лоботомии, не отправляет. А то официально её запретили, но все же... Солнце лениво катится к закату, и вот наконец я могу вернуться в свою палату. Очередной день в Аду подошёл к концу. Не могу сказать, что в моей жизни что-то существенно поменялось: всё те же невменяемые люди вокруг, только уже официально больные, никакой свободы, но вагон свободного времени. Пара штрихов в виде расписания, встреч с Намджун-хёном и отсутствие Юнги рядом 24/7 - и вот обычная жизнь превратилась в пытку. Особенно из-за последнего пункта. Юн не хочет выходить со мной, не выдерживая атмосферы больницы, да и поймают его, выдворят за порог, и тогда начнётся мой личный Апокалипсис. Блондин тихо-мирно ждёт меня в палате и встречает улыбкой, каким бы злым я не приходил. Я часто беспокоюсь, что ему одиноко, но потом вспоминаю, как парень любит спать по десять часов кряду или писать музыку взахлёб, потом обклеивая стены своими творениями. Он вообще человек очень творческий, хоть и ленивый порой. Я же его полная противоположность со своей бесконечной энергией и трудностями даже в написании школьных сочинений. Наверное, это одна из причин, почему мы так быстро сошлись: идеально сложившиеся паззлы. Стоит мне зайти в комнату, как Юнги поднимает взгляд от очередного листа и тут же подходит ко мне, бросая свои дела на середине строки и крепко обнимая. Я же с улыбкой утыкаюсь в тому в макушку, впитывая всеми рецепторами запах травы и мяты. Юн снова выбирался на улицу. До сих пор не понимаю, как он умудряется гулять по территории, добывать себе еду, чтобы не делить мою и без того не особо большую порцию, и находить бумагу для своих текстов. Но это всё не важно, пока он рядом со мной и улыбается так игриво, забираясь руками под больничную сорочку. Мой лисёнок соскучился и просит ласки, а значит я не могу ему отказать. Как и прошлой ночью. Как и каждую ночь. Ненасытный зверёк. Одежда летит прочь, а гибкий ловкий Юнги обвивает меня конечностями, ластится, трётся всем телом, порыкивает в поцелуй и кусается, нетерпеливо царапая мои плечи. Неисправим. Секс с ним всегда такой: болезненный до кайфа и потрясающий до боли. Уже много лет я ласкаю эту кожу, сцеловываю капли пота, обновляю метки, что становятся почти родимыми пятнами. Он всегда готов для меня, но внутри узко, жарко, будто ещё вчера я не вбивал это поддатливое тело в скрипучую койку. - Лисёнок, - шепчу на ухо дрожащему от удовольствия Юнги и болезненно кусаю в загривок. В ответ - громкий стон и испачканная семенем простынь. Мы оба подрагиваем от оргазма, тяжело дыша и приходя в себя. Но не проходит и пяти минут, задница Юна приходит в движение, потираясь о мой член, давая отмашку на новый заход. Ненасытный... Только ближе к рассвету спадает накал и мы совсем обессиленные валимся на пропитанную спермой простынь. Грудь распирает от счастья а с опухших от поцелуев губ не сходит улыбка. Но не проходит и минуты, как блаженство на лице Юнги сменяется задумчивостью. - Что такое? - не выдерживаю его молчания и хмурюсь в ответ. Тот же ещё долго молчит, напряжённо размышляя и будто решаясь. - Ты же понимаешь, что тебя отсюда не выпустят? - озвучивает он давно мучающие меня мысли. Киваю. - Но я больше не могу оставаться здесь. Стены душат. - Я же не смогу без тебя, - тут же встреваю, задыхаясь от паники. Если он уйдёт, на что имеет полное право, моё сердце заглохнет или от тоски, или без причины биться. - Я знаю. Я тоже. - Он нежно улыбается и гладит меня по щеке, успокаивая. Только сейчас, от касания к влажной коже, я понял, что заплакал от одной мысли о расставании. - Но нужно бежать. И есть лишь один способ сделать это навсегда, и чтобы вдвоём... Ты должен мне довериться. - Если это ты, то что угодно. - Я знаю. - Юнги лишь шире улыбается и смотрит с любовью в мои грящие страстью глаза. В его радужке отражаюсь я, встрёпанный, разнеженный долгим сексом, влюблённый, и это завораживает даже сильнее всяких звёзд и глубин. Потому что у Юнги внутри только я, а у меня только он. - Протяни мне свою руку. Без колебаний выполняю его просьбу и вот он нежно целует запястье, приценивается, и нежность взрывается дикой болью и фонтаном крови. А после ничего, свобода и Юнги, что всё так же жмётся к моему остывающему телу. Ни ограничений, ни таблеток, ни дяди, ни разговоров с Намджун-хёном, ни неба, ни боли. Только Юнги. Только Юнги... - Здравствуйте, доктор Ким. Я приехал, как только смог. Что-то случилось с Чонгуком? - Хосок, не нужно формальностей. У нас серьёзный разговор. - Оу, вижу. Раз ты достал коньяк, то действительно всё плохо. - Не время для шуток. Садись и успокойся. - ... Что с Чонгуком? - Сядь и успокойся. Я знаю, как ты любишь племянника, поэтому и помогал всё это время, разрешая ему больше, чем позволяла простая врачебная этика. Хотя мне пришлось умолчать, с какой стороны вашей семьи я друг, а то он бы меня не подпускал к себе. - Он всё еще на меня злится? - Это не злость. Вспомни, как твой отец на почве возрастного маразма ненавидел тебя за твою ориентацию. В дом не пускал, мужа твоего видеть не хотел. Даже Чимина, твоего приёмного сына внуком не считал, хотя за продолжение рода держался до последнего. - Конечно, помню. И помню твои уверения, что это именно он настроил Гука против меня. Но я же пытался помочь: сначала уговаривал потратить наследство на ремонт их дома, на врача ребёнку, на новую одежду, на лекарства. Но отец будто не понимал, что эти деньги пойдут на пользу его же внуку! - Хо, спокойно. Я прекрасно тебя понимаю. Но это дело прошлого, ты делал всё, что мог для мальчика. И делаешь. Но скажи одно: как маленький Чонгук, который никогда не видел твоего мужа, мог назвать свою игрушку его именем? - Юнги?.. А, это... На второй месяц после смерти сестры, когда Гуку не становилось лучше, я через отца подарил ему игрушку, рыжего лисёнка. Но нельзя же просто так его подарить, и я дал ему имя. Самое светлое имя самого светлого человека, что я знаю... Плюс он мог его мельком видеть на похоронах сестры. Он ещё тогда блондином был... А что такое? - Твоего племянника посещали галюцинации, что он звал Юнги, и, судя по описанию, выглядели эти образы прям как твой возлюбленный. - Хах, одни гены - одни предпочтения. Мой мальчик. - Не самое лучшее время для шуток. - Я знаю. Знаю. Но это же я, без них вообще бы скопытился... - Проблема была в том, что он воспринимал Юнги из своей головы как живого, реального человека, общался с ним, в основном только с ним. Любил его. И продолжал быть свято уверенным в собственной нормальности. - Была? Почему проблема была? Всё разрешилось? - Нет, Хосок. Теперь самое страшное, о чём я должен был с тобой поговорить. Чонгук... Он... Он умер. Перегрыз себе вены в собственной комнате. Утром санитары нашли его мёртвым с губами в собственной крови. - ... Ты серьёзно? - Я бы стал шутить? - Намджун... Я... Боже, мой мальчик... - Так, спокойно. Хо, дыши. Дыши, я сказал. Не смей отправляться за ним. У тебя муж и ребёнок! - Мой мальчик... Чонгук-и... Что же я наделал?.. - Ты не мог с этим ничего сделать, и я не мог. Ты и так отдавал ему всё, что имел. Без тебя ему было бы хуже. Хо... Ты меня слышишь? - Прости меня, Гук-и... Маленький крольчонок, что ж ты не то зубками своими грызть начал... Не уберёг... Я же сестре обещал... - Юнги? Да, это я. Приезжай скорее. Только ты его сможешь в себя привести. Да, в кабинете. Нет, Чимина оставь дома, незачем ребёнку травму делать. Жду. Быстрее только. - Прости меня... Я куплю тебе ещё лисёнка, только не надо ничего грызть... Маленький, прости меня... - Боже... Юнги, прошу успей. - Прости меня...