Змий

      Саше семнадцать лет, Саша — кадет. У Саши кудри тугие обрамляют лицо, и глаза с синью небесной и зелёными разводами акварели.       Саша молод, у него сердце и голова горячие, но и выдержка не дурна — себя в руках старается держать, когда слово колкое в его адрес бросят, лишь румянец на щеках заалеет маками, да губы пухлые прикусит. И голову выше, спину прямее: что ему, кроме чести да выправки, показать всем этим детям с золотой пылью на пальцах, быстрым умом и языком жалящим? Ему, юнцу без звонкой фамилии и резных гербов?       Он ведь из обрусевших немцев да обедневших дворян — впрочем, обедневших так давно, что об этом уж дома и не пытаются вспоминать. Таких в кадетском корпусе ещё много: тех, кому о тугих аксельбантах да эполетах с золотой бахромой и мечтать нечего. Впрочем, мог и вообще в духовной семинарии оказаться, по стопам отца пойти, а он бы там совсем зачах. Какие молитвы при крови молодой и горячей?       Да и глядят на него лики в церкви не с лаской, а всё строго, с укором немым. Саша — хороший мальчик, Саша учится хорошо, ночами над книгами сидит, кончик пера от усердия покусывая и пальцы чернилами пачкая (а утром судорожно эти пятна оттирая: ну что ж он, рубашка белая, до хруста выглаженная, сапоги, до зеркального блеска натёртые, а он с кляксами на пальцах). Саша стреляет без промаха и саблей отлично владеет.       Но по субботам, когда отпускают кадет старших в город, он идёт тёмными узкими переулками, лицо от солнца пряча, к небольшому дому с песочного цвета стенами. Он юркает в него, убедившись, что никто не увидит, и смело — с подрагивающими руками — проходит в гостиную.       Там, на диване из синего бархата, сидит надворный советник тридцати лет от роду, с тёмной смолью волос и улыбкой дерзкой; он голосом, из самой глубины груди идущим, спрашивает на выдохе:       — Вы пришли, Сашенька?       Сашенька решительно вскидывает голову, так, что кудри на лоб высокий падают, и кулаки сжимает. Надворный советник не ждёт ответа, а сразу, как Змий-Искуситель, бокал с кармином вина внутри протягивает:       — Выпейте, Сашенька.       Саша пьёт. Саша пьёт до дурмана в голове. Саша теряет выдержку, больше — честь. Он ходит в этот дом с песочного цвета стенами уже год, пьёт из бокалов хрустальных этих уже год. Он уж и помнит плохо, когда Якова встретил: где-то на набережной, Саша шёл, о маменьке давно почившей думал, о дряхлеющем отце, об экзаменах близких. И вдруг налетел на такого же задумавшегося Гуро, прямо носом в его бордовый шейный платок уткнувшись. Саша хотел уж буркнуть что-то и скрыться поскорее, но скользнул взгляд по сильным пальцам в перчатках, набалдашник тонкой трости охватившим, а потом за тёмные внимательные глаза зацепился.       И не выпутался Саша из взгляда этого, из голоса бархатного и интонаций насмешливых.       Сам не помнит, как начались эти встречи, как он до такого опустился. И не прийти не может, и сбежать хочется, оттого и пьёт каждый раз, чтобы не думать, не мыслить, а только чувствовать: горячие губы на ярёмной впадине, кончики пальцев на внутренней стороне бёдер, горячее дыхание на ресницах, как в поцелуях его стоны тонкие тонут, как слёзы с его щёк сцеловывают, когда в полупьяном забытьи всхлипывает: «Не могу я без тебя, не могу, Господи, не могу». И шепчут ему потом на ухо ласковое «мой мальчик», и с кудрями пальцы играют, а он лишь жмётся к чужому плечу, молитвы горячечные шепча, сам не зная, как слова их вспоминает. А Яков лишь в очередной поцелуй утягивает, скользит руками по телу, искушая, молитву гася, из уст рвущуюся, греховный огонь внутри распаляя.       И потом, на службе, принимая причастие, не сможет Саша на иконы взглянуть, зная, о чём на исповеди умолчал. Что это — твёрдость мученика или закостенелость проклятой души?       Саша не знает. Саша молится и целует Крест Животворящий, Саша свечки ставит, пальцы обжигая, и просфору солёными слезами окропляет.       Саша никому о демоне своём не поведает. Даже когда демон этот на службе в храме его найдёт и, в толпе затерявшись, почти невесомо мазнёт пальцами по бедру.       Саша видит, как Спаситель взгляд отводит.       Как смотрит отец в самую душу, благословляя.       Саша задыхается. Саша прощения за такое не дождется на Страшном суде.       Саша о своём грехе горьком с устами медовыми никому не расскажет.       Никогда.