Симулянт

Дазай, заспанно потирая переносицу, но идеально одетый, уже с документами стоит на пятиминутке, слушая настояния главврача. Кажется, он опять спал за рабочим столом. Накахара только хмыкнул, скользя взглядом по выглаженному халату, останавливаясь на новых бинтах, которыми перевязана шея. Черт поймёшь, зачем он бинтуется, но, видимо, так надо. Осаму — заведующий онкоотделением, Чуя даже знать не хочет, как при разнице в возрасте всего в десяток лет, Дазай так сильно обогнал его. Самый молодой из главных в этой больнице, всего-то тридцать пять. Не женат, не замужем, одинок, силен, как беркут. О нем ходят сотни слухов и сплетен, сочинённые от недостатка информации. Конечно, ведь Осаму даже не пьет, на корпоративах не появляется, предпочитая проводить это время в отделении, все-таки больные страдают не по расписанию и на праздники резко не выздоравливают. Дазай не брезгует иногда выполнять работу медсестер, помогая девушкам, которых не хватает для ухода за всеми несчастными. Его стоило бы назвать святым, вот только язык не поворачивается. Слишком уж мрачен, вокруг него словно темная аура, которая не позволяет даже подумать о том, что Осаму — «Добрый доктор Айболит». Многим кажется, что он скорее добьет, чем вылечит, но они все равно доверяются ему. Профессионал. Ассистировать Дазаю сложно, он не даёт поблажек студентам, поэтому рядом с ним лишь трое. Каждый из них влюблен в мутного врача. Чуя не хочет делить «своего начальника» ни с кем и уж тем более с таким же странным Акутагавой. Накахару раздражает, что эти двое могут даже перекинуться ничего не значащими фразами, бесит, что в диалоге, который больше никто не поймет, они находят для себя пользу. В такие моменты Чуя вспоминает анекдот про женщину и врача. " — Где болит? — Нога. — Компрессы. Через три дня. — Болит? — Нога. — Компрессы.» Никаких лишних слов, удивительно, что Дазай и Рюноскэ вообще улавливают суть. Осаму выглядит еще более бледным, чем обычно, выше натягивает маску, то и дело касается висков, такое ощущение, что это замечает только Чуя, который смотрит на него уже неприлично долго, чем вызывает ответный взгляд. Дазай опускает ресницы, словно бы говоря: «Не смотри». После пятиминутки Накахара, набравшись смелости, хватает его за рукав, утаскивая в тень. — Осаму-сан, вы больны, — не вопрос — утверждение. — Все нормально, Накахара-кун, — его взгляд никак не прочитать, невозможно понять, какие эмоции он испытывает. Забывшись, Чуя стягивает его маску, смотрит на нездоровый румянец, быстро, прикасается ладонью ко лбу. — У вас температура, сенпай, — скрывая смятение, поправляет шапочку, не отводя взгляда. — Вам нельзя к больным. Возьмите больничный. Не ходили столько лет… — а это уже из личных наблюдений и Накахара опускает глаза. Дазай, кажется, хочет что-то сказать, но, зажмурившись, сползает по стене, надавив пальцами на переносицу. — Вас проводить до кабинета? — почти не показывает далеко не профессиональной тревоги. — Да, проводи, — подаёт руку, опираясь на протянутую ладонь, встаёт, выпрямляется, гордо идёт впереди, вызывая у Чуи неконтролируемое чувство восхищения. Градусник показывает тридцать девять и восемь, Накахара понимает, что с такой температурой он бы не мог даже двигаться. — Осаму-сан, вы доверитесь мне? — кому, как не Чуе знать, что врачи старается по минимуму обращаться за помощью к коллегам. — Я напоминаю тебе, что мы в больнице, и ты отвечаешь за более важных людей. Например, за палату шестьсот тринадцать, лейкемия, четвертая стадия рака поджелудочной и девушка с раком сердца, — Накахара кивает, неожиданно думая, что Дазай ему важнее. — Позволяю следить за моим состоянием, не отрываясь от работы, — Осаму закрывает глаза, опускаясь на диван, накрытый одноразовой отвратительно-голубой простыней. Утренний осмотр, выдача лекарств, сопровождение до кабинета химиотерапии и бегом к Дазаю. Чуя выполняет все на уже профессиональном автомате, только об Осаму переживает, хотя рак и обыкновенная простуда не идут ни в какое сравнение. Дазай спит, натянув на длинные ноги кремовый плащ, хмурясь, стараясь во сне убрать с вспотевшего лица мокрые, налипшие пряди. Накахара только поджимает губы, понимая, что Осаму надо домой, желательно под присмотром, потому что этот человек не будет спокойно болеть, он сядет и с тяжёлой головой начнет заполнять амбулаторные карты, думать над больничными листами. Но пока что он спит, это хорошо. Положив на лоб компресс, ещё раз измерив температуру, Чуя вновь убегает, не замечая задумчивого взгляда вслед. Дазай старается не двигаться, все тело болит, а голова просто раскалывается по швам, мучительно даже размышлять. Он прекрасно знает о чувствах всех трёх кохаев, игнорирует их, не считая нужным состоять в отношениях, зависеть от кого-либо. Осаму удобно спать на рабочем месте, питаться, где придется, гладить и стирать вещи в больничной прачечной. Так остаётся больше времени на работу с больными. Рак — непредсказуемая болезнь, но Дазай старается снизить риск смерти, как можно сильнее. У него удается, пусть выживают, увы, не все, но смертность намного ниже по сравнению со статистикой предыдущего заведующего. Накахара был ему интересен. Они были абсолютно разными, но в то же время, похожими до дрожи. Осаму прикрыл глаза, тихо хмыкнул, вспоминая, как сам отправил Чую домой, когда тот пару раз шмыгнул носом. — Да… Проблема, — еле слышно, проваливаясь в сон, уже не чувствуя, как, измерив температуру, осознав, что она растет, Накахара раздел его, обтер спиртом. Чуя разбудил его лишь, чтобы дать выпить жаропонижающее. Дазай сделал вид, что не заметил смущенного взгляда, вызванного тем фактом, что Осаму не носит нижнего белья. — Лежите, сенпай, время уже пять. Я отвезу вас домой, — твердо и уверенно в начале, голос дрогнул под конец предложения. — Не довезешь, далеко, — хмыкнул. — Окраина города, ближе к порту. Я тут останусь лучше, — облизнув сухие губы, подумав, продолжил. — Не первый и не последний раз. — Тогда к себе домой. Через квартал. Вам покой нужен, Осаму-сан, — отвернулся к окну, приоткрывая его, впуская свежий, вечерний воздух. — Сейчас вы мой больной. Это не обсуждается, — Чуя вышел, неосознанно сильно хлопнув дверью, вынуждая Дазая почти со стоном сжать виски. Ночная смена сегодня у Накаджимы и Акутагавы под присмотром лечащего шестьсот восьмой палаты. Озаки Коё не даст отдохнуть, но даже она мягче Осаму, которого интерны других врачей считают тираном и чудовищем. Чуя последний раз проверяет состояние больных в своей палате, присаживаясь на стул перед каждой кроватью разговаривает, рассказывает о результатах лечения, объясняет, что будет завтра, выдает баночки на анализы. — Чуя-сан, — девушка с раком сердца приподнимается на локтях, смотрит устало, чуть наклоняет безволосую голову, на которой, смеясь над своей болезнью, она нарисовала маркером пряди волос. — Сколько мне осталось? — Накахара захлебываясь воздухом, поджимает губы. — Осаму-дано ставит срок или восемь месяцев или полное выздоровление, зависит от того, как организм будет реагировать на химиотерапию, — смотрит в глаза, чуть поднимает уголки губ. — Не переживайте, сенпай хороший врач. Когда Чуя пришел, Дазай был уже одет, сидел, откинувшись в своём кресле и, кажется, дремал. — Осаму-сан, — тихо. — Поехали… — Да, спасибо, — открыл мутные глаза. — Будешь меня лечить, постарайся прикончить, — долго смотрит. — Осаму-дано… Вы… — как трудно подбирать слова. — Адекватен? Природа бинтов, которые Чуя, раздевая Дазая, не рискнул снимать, становится понятна. На шее, должно быть, скрывают странгуляционную борозду, на руках шрамы от порезов, как и на рёбрах и бедрах. — Я устал, Чуя-кун, — Осаму, кажется, в бреду, лицо красное и глаза слезятся. — Вам надо отдохнуть, — тихо. — Поспите, температура спадёт, станет легче… — Не станет, но поехали. Надеюсь, у тебя тепло, — пошатнувшись, Дазай встал, направляясь к выходу. Осаму даже не помнит, как Чуя несёт его до постели, горячего, что-то бормочущего, хрипло дышащего. Возможно, было бы лучше в таком состоянии везти Дазая не домой, а в соседнее отделение, но он был бы точно не в восторге, более того, скорее всего зол. Теперь Накахара снимает даже бинты, старательно обтирает спиртом, укрывает мокрой простыней дрожащего Осаму, который старается избежать прикосновений холодной ткани к разгоряченному телу. В аптечке полный порядок, все препараты в алфавитном порядке от антигистаминных до кровоостанавливающих, ампулы, суспензии, таблетки и капсулы. Быстро, умело смешанная «тройчатка» в шприце, тот в зубах, там же спиртовая салфетка, переворачивать едва ли не бессознательного Осаму труднее, чем нести. Чуя искренне уверен, что Дазай спит, но тот мысленно ставит галочку напротив пунктика: первая помощь и чуть напрягается, помогая себя повернуть на бок, вновь устало расслабляется, зажмурившись, терпит, пока Накахара вводит болезненный препарат, непонимающе распахивает глаза, когда тот, мягко проведя по спине, задев кончиками пальцев в латексных перчатках шрамы, шепчет — - Спите, Дазай-сан, это поможет снять жар до самого утра, — Чуя снимает перчатки, кидает в мусорку под столом, закрыв глаза, устраивается на стуле рядом с постелью. Встрепенувшись часа через два, аккуратно приподнимает руку Осаму, измеряет температуру и, увидев приличное тридцать семь и один, вновь засыпает, склонив голову на подушку, но все так же сидя. Проснувшись около пяти утра, Дазай садится, придерживая гудящую голову, взглянув на Чую, не может сдержать улыбки и слабыми руками перекладывает его на кровать. На кухне у Накахары уютно, тикают старые часы, спит на табуретке одна кошка, в кресле трое котят, это зрелище вызывает ощущение идиллии и спокойствия даже у Осаму. Пробивающийся сквозь плотные шторы свет расчертил паркетный пол золотыми полосами, нагрел дерево так, что на него приятно наступать босыми ногами. Поправив брюки, Дазай по-хозяйски распахивает окно, замирая от вида, вчера он был не в состоянии осознать куда его несут. Шестнадцатый этаж, снизу пусто, только собачники, зевая, плетутся за своими питомцами, изнывающими от желания пометить территорию. — Вы рано проснулись… Лучше в постель возвращайтесь, — Чуя выглядит явно невыспавшимся, судя по хрусту, с которым он поворачивается то в одну, то в другую сторону, спать было слишком неудобно, но он не нарушил покоя больного. — Я сейчас на работу, еда в холодильнике… Там что-то ещё оставалось, компьютер в комнате на столе, туалет-ванная… Думаю, уже нашли, — взяв себя за подбородок, резво дёргает влево, вправо, вправляя позвонки. — На тумбочке лекарства, думаю, инъекцию лучше перед сном, поэтому таблетки, как и когда написано на стикере, — все-таки зевнул. — Спасибо, Чуя-кун, — улыбнулся, щурясь. Накахара удивлённо замирает, кто бы мог подумать, что мрачный врач может так задорно улыбаться, потягиваясь на чужой кухне, после ночи с температурой. — Эм… Не за что, Осаму-дано, — все ещё заторможенно достает из шкафчика турку, встав на носочки, ставит на плитку, тянется за чашкой. — Зачем тебе так высоко полки? Ты ж маленький? — легко достает кружечку, подаёт ее Чуе. — Купил квартиру уже с мебелью, а перевешивать не резон, — бурчит, благодарно кивнув. — Я вам сейчас морс сварю… Дазай оказался очень капризным больным, Накахара даже не верил, что этот человек, который с каменным лицом отстоял пятиминутку при температуре почти сорок будет ныть при тридцати семи и пяти. Но, долг есть долг, да и виноват он сам, нужно было сбагрить Осаму терапевтам в инфекционку, пусть разбираются, достал ныть. Или, возможно, Чуя просто стал более раздражительным от недосыпа. — Чуя-кун, — протяжно и тоскливо позвал Дазай. Накахара выдохнул, досчитал до трёх, подошёл. — Да, Осаму-дано? — за воскресенье это уже тридцатый, кажется, раз. — Мне скучно, когда можно будет на работу? — Когда спадёт температура до нормы и продержится три дня, но вы все время скачете, и она не опускается, — терпеливо, как ребенку. Смотрит в глаза, вздохнув, достает градусник. — Держите, позовете, ладно? Чуя ошарашенно наблюдал из-за двери, как Дазай стряхивает градусник, набивая себе температуру. — Осаму-дано! Какого, простите, хуя? — встал напротив него, смотря в бесстыжие глаза. — Мне нравится, когда ты обо мне заботишься, — ни капли сожаления в голосе, но пытается его изобразить. Накахара устало опустился на край кровати. — Вы долбаеб? — подпёр щеку кулаком. — Может быть, — Дазай приблизился к его лицу, смотрит на сжатые губы, затем в глаза. — Почему нельзя было просто сказать, что хотите отпуск с сиделкой? — у Чуи колотится сердце, он не понимает, но и не отстраняется. — Потому что, — целует, взяв за подбородок, повалив на кровать. Накахара смотрит на нагло пьющего его кофе в его квартире Дазая, не понимая как так вляпался. — Чуя-кун, ты нравишься мне! — Осаму смотрит, широко распахнув глаза. — Вы дурак, Осаму-дано, — устало. — Ты. Давай на ты, — Дазай улыбается, мешая ложечкой сахар. — Окей, — Накахара все ещё не понимает, но его все устраивает. А особенно тот факт, что теперь не приходится самому тянуться за посудой и то, что спать в обнимку очень приятно. — - В…ты мне тоже, Дазай. — Ага, я знаю! — выражение лица самое счастливое. — Придурок… — тоже улыбнулся.