Warmth it is love.

Юнги уже толком и не помнит, в какой миг его жизнь пустилась под откос. Когда дали подсрачника и выкинули с работы, как использованную тряпку на свалку? В принципе, ему это занятие не очень-то и до души было. Может, когда близкий друг кинул на бабки? Да, в общем-то, Юнги давно подумывал проверить список своих друзей и вычеркнуть несколько десятков имен из него, ибо пора бы уже. Или, может, когда он, под влиянием эмоций после прошедших событий и небольшого количества крепкого виски, разорвал, казалось бы, в пух и прах, крепкие и длительные отношения с человеком, который всегда был крепкой опорой для его бредовой и несчастной жизни? Да, наверное, это все-таки самая важная причина того, почему парень сидит в темной комнате с окном нараспашку и полупустой бутылкой виски, что в последнее время стало нужней воды. В помещение залетает белоснежный снег, занося с собой освежающий холодок ранней весны, а юноша распластался на выцветшем ковре, скользя пустым взглядом по потухшему экрану телефона. Осознание бьет острым лезвием, оставляя за собой гулкий звон в голове и глубокую трещину на сердце. Он никому не нужен в этот день, свой чертов День рождения. А все потому, что сам уничтожил, растоптал тот яркий цветок, кой-каждый его скудный день освещал теплым светом и превращал его в нечто большее, чем просто «существование». Будь то широкая квадратная улыбка или дурацкие шутки не от мира сего. Он помнит все: каждую мелочь, какую младший творил у Юнги на глазах или слова, которыми одаривал своего хена и, зачастую, они всегда оказывались теплыми комплиментами, греющими колкую душу старшего. Парень сжимает свои вымученные очередной белой краской волосы и пускает истерический смешок с тонких губ. Дожил. (Довыебывался) Сам своими же руками портит себе жизнь, уничтожает нить за нитью то, что вывело бы его из этой беспросветной бездны. И самое глупое, что обвиняет в этом других. Нет. Не других. Он обвинил его. Того, кто всегда одобряюще поглаживал плечо, выслушивал сотни матов и литры сущего бреда о невыносимой жизни, каждое утро приносил крепкий кофе без сахара и кусочком льда, прямо «как ты любишь». Того, кто каждый раз летел на всех парах, бросая свои дела, которые всегда превращались в «неважные» потому, что позвал и «нужна помощь». Мудак. (Долбоеб) Потому, что всегда говорил в ответ лишь сухое «спасибо», лениво кивал или же в ответ бросал небрежное и колкое «что-нибудь, лишь бы поскорее отвял». Потому, что не ценил чужую заботу, доброту и волнение, что проявлялись чуть ли не в каждом неловком жесте. Сука. Телефон торопливо летит в холодную стену, после рассыпаясь на небольшие части. К лучшему. Дабы не натворить больше глупостей, потому как Юнги на большее и не способен. Зачем тогда вообще родился? Зачем этот гребаный День рождения? Если такой… такой… Жалкий. Грубый. Уродливый. Никому не нужный. Нет. Ему не нужный. И сердце издает громкий стук, отчего блондин пугается. Неужели он еще живой? Не умер от такого чужого, но в то же время родного холода. Сердце стучит еще громче, пока горло омывается еще одной порцией крепкого напитка. Бьет так отчетливо, сливаясь с посторонними звуками, которых и нет. Почти. Парень не сразу то и соображает, что по квартире разносится невыносимый грохот, будто еще чуть-чуть и дверь треснет, разлетится на куски от такого давления. Он медленно поднимается, затрагивая холодными ступнями стеклянную бутылку, в которой на дне покоилось еще немного жидкости. Падает, разливаясь на старый ковер, как и его жизнь, что вылила столько грязи на него. Он не заслужил. Замок громко щелкает, а ручка неторопливо опускается под нажимом костлявой ладони. Потертая дверь скрипит, как и сердце Юнги при виде его, что выжидающе стоял перед порогом. И такой холодный взгляд, сравнимый лишь с морозом за окном. А ты заслужил, Юнги, честно заслужил. И хочется броситься в колени, дабы вымолить прощения, которое ему уже не светит, потому что такое не прощается. И он бросается, не щадя своих колен и старых джинс, на которые потратил чуть ли не всю зарплату, прижимается к такому теплому телу, выискивая то «тепло», которое предназначено ему, чтобы вылечить глубокие раны на сердце, нанесенные самим собой. Сердечное «прости» быстро теряется среди горьких слез и громких всхлипов, ибо невыносимо. Невыносимо от самого себя, такого глупого эгоистичного идиота, который не умеет ценить ту бесплатную любовь, не требующую ничего взамен, даже краткого и холодного «спасибо». Тише. Хриплый голос успокаивающе ласкает уши, а длинные пальцы покрепче цепляют исхудавшее тело. Дверь вновь скрипит, но от этого не противно, наоборот, блаженно, потому что уже давно простил. Еще в тот самый злосчастный вечер. И Юнги это понимает, потому цепляется еще крепче, прижимается ближе к широкой груди, в которой разливается тепло. То «тепло», что нужно ему для выживания. То «тепло», имя которому такое простое, но согревающее. Любовь. Крепкая, преданная и незаменимая любовь. — Ты дурак, — вырывается тихое с родных уст, когда парень пытается вырваться с объятий, а Юнги не позволяет, боится снова отпустить. — Мне нужно закрыть окно, потому что ты замерзнешь. — Я люблю тебя, — хриплое, но такое сладкое и немного схожее на крик о помощи, ибо блондину нужна эта помощь. — Слышишь, Тэхен, я люблю тебя, — и дрожащие пальцы тянутся к русым переливам, которые пахнут таким родным ароматом сладкой мяты. — Я знаю, — и нежная квадратная улыбка, греющая заледеневшую душу и обливающая золотистым медом израненное сердце. Губы расплавляются под жаркими поцелуями, а бледная кожа сгорает от жадных прикосновений длинных пальцев. Он дарует ему свое «тепло», которое так долго берег и охранял от колких иголок одинокой души. И, возможно, кто-то из них закроет то чертовое окно, что несет зимний холодок в квартиру. И, возможно, Юнги все же научится называть его «тепло» правильным именем. Любовью.