Одна из причин - это ты

Дазай смеется, подтрунивая над напарником, бурчащим что-то в коконе из одеял. Чуя вчера хорошо выпил и наговорил много, как ему кажется, глупостей, но кому, как не Осаму, знать: его признания в любви искренние, настоящие. Ведь не зря говорят: «Что у трезвого в голове, то у пьяного на языке». Накахара всегда любил поспать, а особенно после пьянки, но сегодня побил все рекорды — девять вечера, он ещё заспанно выглядывает из-под одеяла, покрасневший, до безумия милый и смущенный. — Чуя, — старательно вытаскивает Накахару из кучи ткани. — Ты же понимаешь, что я люблю тебя тоже, да? — Дазай трётся носом о его щеку, лишь слегка касается губами подбородка, наслаждаясь хриплым, прокуренным вздохом Накахары. Завтра Осаму уйдет из мафии, навсегда. Оставит своего мальчика, надеясь заткнуть тянущую пропасть одиночества под изрезанными лезвием ребрами. Но ведь Чуе об этом не надо знать? Пусть… Пусть наслаждается, сегодня Дазай только его, ничей больше. — Осаму… Ты? — робко, совсем тихо, и голос Накахары звучит болезненно сипло. — Если это очередная шутка… То ты самый большой ублюдок, — неуверенно подаётся навстречу, проводит своими губами по губам Дазая, робко, боясь, опустив дрожащие ресницы, чуть всхлипывая, когда Осаму кладет ладони ему на щеки, привлекая к себе, целуя совсем не так, как они целуются по пьяни, когда каждый хочет лишь забыться, получить удовольствие, не важно в какой позиции, лишь бы выкинуть из головы лужи крови. Поцелуй выходит медленным, тягучим, как лакричная конфета. — Я не шучу, Чуя, я люблю тебя, — Дазай прижимается своим лбом к его, гладит длинными холодными пальцами скулы, щеки, шею, затем порывисто обнимает так, что Накахара ощущает стук сердца, сбитый и не ритмичный. Аритмия. — Давно… Дазай, я так давно, так нуждаюсь, — Чуя скользит ладонями по его спине, то и дело сжимая без того мятую рубашку, уткнувшись носом в шею, подрагивая, боясь, что это лишь жестокая шутка. Но Осаму не отстраняется и не смеется, наоборот, лишь плотнее притягивает к себе, перебирает спутанные пряди, касаясь губами макушки. Они не спят долго, проводят ночь, как нормальная пара, смущённо посмеиваясь, целуясь, отпивая друг у друга кофе. Им хорошо, только взгляд Дазая все более пустой и стеклянный. Накахара не замечает этого, он слишком счастлив тому, что его чувства взаимны. Ему приятно ощущать трепетные прикосновения к кистям, беззащитным, без перчаток, слишком нежным для юноши его лет, нравится, что на его поцелуи отвечают со всей искренностью, что только есть в гнилой душе Осаму. Дазаю кажется, что он давным-давно умер от потери крови, или от отравления, удушения, ещё сотен вариантов. Потому что это не может быть его жизнь, не могут быть его мысли. Они слишком переполнены Чуей, тем, как он краснеет, открыто смотрит своими огромными, голубыми глазищами, такой доверчивый и чистый. Даже не верится, что Накахара, не содрогаясь, не испытывая жалости, карает. Осаму не верит, что способен завтра уйти. Он точно знает: Чуя этого не простит. Но… Дазай умирает в мафии морально, физически, становится словно керамической куклой, наполненной гноем и грязной, отвратительной кровью. Ему кажется, будто от него несёт грязью, этим гнилостным запахом смерти, как бы он не отмывался, как бы до красноты не тер молочно-белое тело, этот запах идёт изнутри. Чуя спит, хрупкий, нежный, несмотря на крепкие, четко просматривающиеся в блеклом лунном свете мышцы. Спит, как всегда, раскинувшись на кровати, вытянув руки вверх, будто падая куда-то, иногда вздрагивает, выгибается, что-то тихо говорит. Осаму с тоской и болью наблюдает за ним, кусает губы, легко, едва ощутимо касаясь запястья с выступающей косточкой. Падает, вцепившись пальцами в волосы, с силой тянет их, стискивая зубы, с тихим хрипом вдыхает воздух, долго держит в себе, пока не начинает дрожать. Расслабив руки, выпрямляется, откидываясь спиной на край кровати, запрокидывая голову, глотая слезы, горькие, словно спиртовые, солёные, как кровь. Ему больно, он не знает, что делать. Шанс стать счастливым или дать счастье другому? Невозможная дилемма, мучительная, требующая наступить себе на глотку или выдрать сердце. Без потерь не обойтись. В пальцах подрагивает окурок, Дазай затянулся лишь один раз, все остальное время, пока не дотлела сигарета, он смотрел в небо, затянутое тучами, не просматриваемое, антрацитовое, до жуткого притягивающее. Выбрасывает фильтр лишь когда обжигает пальцы. — Прости… — решение принято, все-таки, он эгоист, всегда был им. Такие, как он, не умеют любить, а если и любят, то делают родному человеку лишь хуже. А Накахара спит, уже перевернувшись на бок, прижимая к груди подушку, утыкаясь носом в ее угол. Осаму знает: она пахнет его одеколоном, он специально пару раз брызнул. Чуя мечется по постели, ему снится порча, стонет, почти кричит, по алым щекам текут слезы. Дазай склоняется над ним, смотрит с сожалением, чуть щурит глаза, проводит пальцами по линии подбородка, целует аккуратно, чтобы не разбудить, знает, что если Накахара проснется, то он уже не уйдет. Сгниет заживо в этой клоаке, названной портовой мафией, станет главой, чтобы на следующий день повеситься, но останется, лишь бы Чуя улыбался. — Я люблю тебя, — сипло шепчет, накрывает одеялом, оставляет в своей квартире, уходя через балкон, чтобы щелчок замка не разбудил Накахару. Без страха вниз семнадцать этажей по карнизам окон, цепляясь за перекладины лоджий. А Чуя не спал. Едва Осаму закрывает дверь, Накахара идёт на кухню, открывает бутылку Камю, хотя ненавидит коньяк, припадает к ней, практически залпом выпивая, достает ремень из брюк, цепляет за крюк от люстры — Дазай не любил много света, ограничивался бра. — Всего лишь… Толкнуть табуретку, — как страшно, оказывается, стоять, ощущая давление на шею. Осаму замер. Развернулся, рванул к дому, проверяя наличие ключей. Нет, не может уйти. — Три… Два… — досчитать не успевает, слыша скрип старого замка, пинает табуретку, с тихим стоном оставаясь в петле. Тишину разрывает хруст позвонков. Не успел. Неестественный изгиб шеи, слезы в голубых, остекленевших глазах, приоткрытые губы, с которых капает кровь. Переломанные позвонки, сломанная трахея. Мгновенная смерть. Дазай с криком падает на колени, вынимая бездыханное тело из петли, прижимая к содрогающейся груди, воя, как побитый зверь. — Это должен быть я… Я… Чуя… Это должен был быть я, не ты… Чуя, — целует окровавленные, уже прохладные губы. Тело ещё тёплое, кажется, что вот-вот Накахара выпрямится и наорет, куда это Осаму собрался посреди ночи, но нет, сердце не бьётся, а склеры и радужка затянуты мутной пленкой, ее видно даже в сумерках. Дазай никогда не забудет этого. Худое, обнаженное тело в петле, сломанная шея, кровь на груди, зажатая в кулаке записка. «Одна из причин — это ты.» Теперь ему точно нет смысла оставаться в мафии.