По закону Всемирного Тяготения

В этой комнате холодно. Здесь всегда холодно. Зимой, летом — не важно. В этой комнате от никотина пожелтела побелка потолка. Кое-где облупились и отошли уголки выцветших светло-зеленых обоев. Пыль тонким слоем лежит на книжных полках, заставленных сладко пахнущими древними изданиями тридцатых — пятидесятых годов, на кухонных шкафах, на дребезжащем, вечно пустом холодильнике и на старом маленьком телевизоре, похожем на картонную коробку, который стоит тут, скорее, ради попытки заполнить пустоту, чем для просмотра телепередач. Эта комната насквозь пропахла сигаретным дымом, самым дешевым растворимым кофе, а еще, кажется, чем-то спиртным. И бинтами. Ангста устраивает все в этом сером унылом месте. Его заселили сюда с первых дней существования Книги Фанфиков, и с тех пор он здесь ничего не менял. Он просто не видел в этом смысла. Вообще перестаешь в чем-то видеть смысл, когда твое предназначение заключается в том, чтобы постоянно испытывать боль. Ангст замкнут, редко улыбается, ходит с опущенной головой, от чего темные, криво остриженные волосы закрывают его вечно задумчивое и печальное лицо. Он предпочитает одиночество, ни с кем не общается, да и с ним заводить общение никто из соседей особенно не стремится. Кроме одного.

***

— Здравствуйте, — открыв дверь своего жилища, Ангст не без удивления сталкивается с широко улыбающимся парнишкой. Мальчик, судя по лицу, не старше пятнадцати, стоит и открыто, тепло смотрит на него, удерживая на коротком поводке небольшого лохматого, тихо поскуливающего пса, — Я ваш новый сосед, — с некой неловкостью произносит парень, протягивая маленькую аккуратную ладонь для рукопожатия, — Флафф. Приятно познакомиться.

***

Флафф живет в комнате, расположенной ровно напротив. Он вообще полная противоположность Ангста. У Флаффа есть две или, может, три собаки, подобранные где-то во дворе, а еще пестрые аквариумные рыбки, толстый ленивый кот, и, вроде-бы, волнистый попугайчик. Его комната заставлена цветами разных видов, размеров и расцветки, оклеена пластиковыми панелями «под дуб» или «под ясень», благоухающими новизной и, бог разберет какой по составу, химией. Флафф носит свитера, джемперы и вязаные жилетки. От него пахнет ванилью, свежей выпечкой, недорогим одеколоном какой-то там неизвестной марки, сладким и даже отчасти приторным. Его почти детское лицо, усыпанное веснушками, обрамляют кудрявые волосы, такого же цвета, как пшеница под августовским солнцем. Флафф весь как маленькая частичка летнего солнца — счастливая и всегда немножко опьяненная этим непонятным счастьем, с чуть глупой улыбкой и добрыми, абсолютно живыми глазами. Пожалуй, даже слишком живыми. Почему он повадился таскаться к Ангсту – одному дьяволу известно. Флафф просто без стука врывался к нему в комнату, что-то там весело щебеча и, сопровождаемый хмурым недовольным взглядом, уходил на кухню, возмущался там по поводу отсутствия чая, а после возвращался с кофе, продолжая что-то увлеченно рассказывать. Ангст не был против его присутствия в своей жизни, но и рад ему тоже не был. Он относился к соседу как к данности, с равнодушием и даже с толикой раздражения, но… Никогда не пытался гнать. А иногда казалось, что стоило бы. А иногда казалось, что без этой его ровной противоположности (даже по цвету волос и глаз) было бы еще тоскливей, чем есть на самом деле.

***

Ледяной дождь хлещет плетью по тощей, испещренной чередой шрамов спине, просвечивающей сквозь изношенную, промокшую насквозь, клетчатую рубашку. Он стоит на балконе, судорожно обхватив себя руками, тяжело опираясь локтями о подоконник, почти лежа на нем, хрипло, с трудом дыша и устремив пустой, затуманенный взгляд куда-то вниз, в улицу, покрытую пеленой ноябрьской дымки. А в улице холодно. Холодно настолько, что пальцы начинают неметь, а срывающееся дыхание превращается в облачка белесого пара. В улице, разбрызганный колесами автомобилей по сырому асфальту, лежит рыхлый снег грязного, желто-серого цвета, перемешанный с пригоршнями битого темно-зеленого, тускло-голубого и прозрачного, покрытого паутинкой трещин, стекла. В улице… Холодно, в общем, в этой улице. Со скрипом открывается дверь, с хлопком над двумя фигурами на балконе распахивается глянцево-пурпурный зонтик. — Идем в дом, — тихо просит Флафф, положив руку на плечо соседу, и вглядываясь в его болезненно-бледное лицо, — ты промок. Хватит тут мерзнуть. Ангст только морщится, как от удара, кривит безжизненные потрескавшиеся тонкие губы в усмешке, от вида которой на языке встает горечь, и хриплым, как будто поломанным голосом спрашивает в ответ: — Зачем? — он закрывает свои блеклые глаза, с серой радужкой, настолько кристально прозрачной, что кажется, она отлита из того самого разбитого об асфальт бутылочного стекла, — Зачем ты делаешь все это для меня? Это… не правильно, — обрывисто договаривает он, пряча лицо в ладонях, — Не правильно… Флафф пожимает плечами и молча встает рядом. Если надо, то он просто будет стоять здесь, глядеть вниз, на промозглую пустую улицу, на серебристую ноябрьскую дымку, на грязный рассыпчатый снег и мутные, потрескавшиеся, вроде-как цветные стеклянные осколки. Просто Флаффу это жизненно необходимо. Необходимо как воздух, знать, что кому-то в этом мире действительно нужно его тепло. Он и дальше будет врываться в эту пропахшую сигаретами комнату. Чтобы вовремя достать иглу из пробитой вены. Чтобы натуго затянуть бинты на запястьях, где почему-то не заживают алые нити порезов. Чтобы просто стоять на балконе под ледяным дождем и глядеть вниз, на чертову ноябрьскую улицу, не произнося ни слова, но одним жестом, сжав рукой чужое плечо, сказать: «Ты не один, дружище. Больше — нет». Чтобы уйти, сопровождаемым стеклянным взглядом исподлобья, тихо прикрыв за собой облупленную дверь соседской комнаты и в очередной раз не услышать… — Спасибо, — запоздало шепчет Ангст, глядя в сторону двери, хлопнувшей в коридоре минут пять назад, — спасибо за то, что снова не оставляешь.