farbkrieg

      «Вы, присутствующие здесь сегодня, являетесь олицетворением того, что мы видим по всей Германии. И мы хотим, чтобы вы, германские юноши и девушки, воспитывали в себе всё, что мы желаем видеть по всей Германии. Мы желаем быть единым народом. И вы, мои молодые люди, станете этим народом. Мы больше не желаем видеть никаких классовых разделений. Вы обязаны не допустить их возникновения среди вас. Однажды мы желаем увидеть единый Рейх. И вы обязаны готовить себя к этому. Мы хотим, чтобы наши люди были послушными. И вы обязаны воспитывать в себе послушание».       Слово фюрера — закон. Всё, что скажет фюрер — правда, которой нужно подчиняться. Ведь он никогда не сделает плохо своему народу. Ответственность лежит на обоих: фюрер заботится о народе, а тот безоговорочно верит и поддерживает начинания харизматичного лидера. Идеальная основа утопического строя. Только евреи нарушают внешнюю картину, но от них легко избавиться. Опять же, при помощи рабочей силы, доверчивого народа.       Жизнь потрепала Минхёна; безрадостное детство, переезд в Японию из Кореи, учёба в военном училище, выработка неоправданной жестокости по отношению ко всему живому, и теперь он здесь, в Германии, хотя и сам не знает, как смог тут очутиться. Всё-таки договорённость двух государств имеет какой-то смысл.       Фюрер желает, чтобы солдаты доверяли ему и беспрекословно подчинялись его словам. «Мои генералы должны быть похожи на цепных псов, желающих только войны, войны, войны». Ли заворожённо вторит словам кумира, беззвучно прокручивая их в своей голове. Он хочет, чтобы фюрер гордился тем, что Минхён может сделать для его второй родины. Всё на процветание Рейха.       Ли готов втоптать каждого еврея лицом в землю, избить до переломанных костей и ежедневно гнобить в лагерях, лишь бы фюрер остался им доволен. Ведь они виноваты в проигрыше в Первой мировой. Виновные должны понести должное наказание за страдания простого народа. Ему до жути неприятны ортодоксальные евреи, заполонившие города по всему свету. Эта гадкая нация должна исчезнуть с лица земли, как гнойный прыщ с лица.       Подобно охотничьей собаке, Ли вгрызался в «светлую» мысль о национал-социализме, растворившись в идеологии НСДАП. Конечно, он понимал, что не является представителем арийской нации, но сладкие речи фюрера превратили его в коренного немца. Теперь он не Ли Минхён, а Марк Груббер и в нём растворилась фашистская мысль о мировом господстве.       Сейчас Марк штандартенфюрер SS и это только начало. Попасть в личную охрану вождя — одна заоблачная мечта из тысячи, которая смогла обратиться в жизнь. Если бы только маленький Минхён знал, что, будучи двадцатипятилетним парнем, сможет дослужиться до такого высокого чина и стать, так сказать, полковником войск под его личным командованием, то точно бы рассмеялся смешному дяде в лицо, заверив, что попасть в Рейх ему никогда не удастся. Бывают на свете вещи, которые не нуждаются в объяснении — они просто случились и всё.       Геббельс использовал термин «блюменкриг» для описания лёгких побед Рейха над Австрией и Чехословакией. Для Марка это чудо света (он сбился какое оно по счёту). Люди рады их видеть, они готовы к преобразованию в государстве, они надеются на фюрера. Конечно, ведь великий Адольф Гитлер высвободит народ из плена капитализма и великий Рейх просуществует тысячу лет. Ну, а пока лишь «зиг хайль» и цветы, брошенные к их ногам. Марк нашёл смысл жизни.       План «Grün» был разработан ещё в 1937 году, когда Груббер только включался в работу и был лишь штурмбаннфюрером SS. О псевдо-убийстве германского посла Марк знал и, в отличие от многих, был «за» начало войны против Чехословакии. Ведь фюрер не сделает ничего плохого для своего народа. Пускай одичавший Советский Союз тихо сидит и не пытается отстаивать Чехословакию, ведь именно Рейх нуждался в землях. По Версальско-Вашингтонской системе Германии было не сладко — слишком ожесточённые условия и пропавшие земли.       Марк видел пожар в глазах людей, которые приходили слушать обращение фюрера. Наверное, его собственные горели не хуже, но всеобщая вера и желание следовать за лидером вдохновляли молодого человека. Эта страна стала ему роднее той, которую он покинул, а этот народ подарил чувство сплочённости и надежды на светлое будущее. Они обязательно выиграют эту войну и выйдут победителями из всех передряг. Ведь фюрер с ними.       Хочется служить на славу государству, приносить пользу и радовать вождя новыми успехами. Каждый рядовой знает, что нет никого, кто мог бы перечить Адольфу Гитлеру, ведь он излагает здравые мысли и ставит реальные цели для всеобщего блага, а не крадёт бюджет и наплевательски относится к рабочему классу, как это было ранее. Груббер очень хочет, чтобы так было всегда и люди, абсолютно все, без исключения, подчинялись фюреру, но всегда есть ложка дёгтя в бочке с мёдом, и зовут её Пауль Шнайдер. Иронично, но его настоящее имя Ли Донхёк и он с Чеджу, в то время как сам Марк из Чемульпо. Чем чёрт не шутит.       Гауптштурмфюрер Шнайдер стал известен благодаря своему искромётному юмору и отрицанию веры в слова вождя. Впервые услышав, что «Гитлер — потерянный щенок, который хочет отомстить, сам не зная, за что», Марк настолько возмутился, что хотел уж было доложить высшему руководству о таком беспределе, или просто выйти поговорить по-мужски. Но как-то не срослось. Вскоре Груббер забыл об этом, пока вновь не стал свидетелем ужасающих высказываний. Пауль сидел во главе стола и вещал своим подчинённым о том, что евреи ни в чём не виноваты и нет смысла их гнобить. Каков чудак! Не понимает, что несёт. Решивши подождать, пока выступление гауптштурмфюрера закончится, молодой человек остановил выходящего последним Шнайдера и попросил пойти с ним обсудить утренние тренировки групп быстрого реагирования. — Гауптштурмфюрер Шнайдер, я хотел бы Вас спросить, — засунув руки в карманы форменных брюк, Марк смотрел под ноги и пинал мысиком начищенных кожаных сапог маленький камешек. — Как так вышло, что Вы попали в SS, не придерживаясь идеологии НСДАП? И, более того, перенимаете на свою сторону подчинённых.       Услышав подобное заявление, Пауль усмехнулся своим мыслям. Он рассчитывал, что этот вопрос зададут раньше, и заранее подготовил аргументы к жаркому спору, если он, конечно, будет. Сцепив руки в замок, Шнайдер хрустит костяшками пальцев и останавливается, смотря в висок молодого человека: «Вы читали Ремарка?»       Если бы такое было возможно, Марк бы вытащил своё сердце из груди и отдал его на растерзание дрессированным псам, лишь бы умереть и не слышать этот ужас. — Конечно, я не читал Ремарка, ведь он против государства, значит, его литература неприемлема к прочтению уважающему себя немцу. — Я полагаю, Вы, штурмбаннфюрер Груббер, являетесь ярым поклонником труда фюрера? — Шнайдер мягко улыбается, смотря в удивлённые глаза Груббера. На чужом лице расползается недоумение, смешанное с сомнением, и Паулю это чертовски нравится. — Естественно, ведь «Майн Кампф» является своего рода Ветхим Заветом нашего государства. Нет человека, который бы отрицал гениальность этого произведения.       Гравий шуршит под тяжёлыми армейскими сапогами молодых людей, дорожка кончается, утыкаясь в деревянный заборчик у яблоневого сада. Лёгкий тёплый ветер играет с волосами Шнайдера, что ярко переливаются в свете апрельского солнца. Он берёт чужую руку в свою и крепко сжимает. Марк жмурится то ли от солнца, то ли он улыбки парня напротив. — Вам стоит расширить свой кругозор, штурмбаннфюрер.       Поклонившись, Пауль разворачивается на 180 градусов и удаляется от Марка, который теперь не знает, куда себя деть от образа переливающихся на солнце беспорядочных волос на тёмной макушке.       Сейчас, полгода спустя, обсуждается тактика ввода войска на территорию Чехословакии. Марк очень воодушевлён этой операцией, хотя не подаёт виду. Снаружи он всё тот же жёсткий и непроницаемый штандартенфюрер Груббер, готовый в любую секунду вцепиться в шею врага, прокусив её насквозь. Его нервирует разлаженность в полку и один гауптштурмфюрер, который с детства не усвоил, что чужое личное пространство нельзя нарушать. В любую свободную минуту Пауль пытается лишний раз коснуться, обнять или хлопнуть по плечу старшего по званию. Как бы невзначай, по-дружески. Хотя на брудершафт никто не пил и даже не собирается. — Гауптштурмфюрер Пауль Шнайдер, почему Вы... — в очередной раз страдая от навязчивых рук молодого человека, что мнут его плечи сзади, Марк разворачивается с уже приготовленной гневной тирадой, но натыкается на усмешку. — Зовите меня Донхёком, — гауптштурмфюрер хлопает Груббера по плечу и ярко улыбается. На секунду в голове Марка рождается идея выбить все зубы надоевшему молодому человеку, но он выше этого. — Я предпочитаю забыть своё прошлое и Вам, Пауль, очень советую. — Очень зря Вы это делаете, — Шнайдер хлопает по карманам брюк, что-то ища. Наконец, достав пачку сигарет, молодой человек прикуривает от спички и выдыхает густое облако дыма вверх. — Никогда не стоит забывать то, что делает Вас тем, что Вы есть сейчас. — Я сам решу, как мне поступать. О Ваших специфических идеях наслышан каждый, и я не удивлюсь, если в скором времени сам фюрер будет осведомлён о Ваших словах. — Фюреру стоит слышать мнения нескольких сторон, а не только своё. Спасибо за совет, Минхён.       Взяв с тумбы фуражку, Шнайдер натягивает её на лоб, на прощание проведя рукой по чужой щеке. Сигарета медленно тлеет на чужих устах. Они абсолютно точно не пили на брудершафт.       Посещение отрядов гитлерюгенда — одно из самых любимых занятий Марка. Юные девочки и мальчики, в чьих руках судьба будущего их государства, готовы трудиться на славу Рейха. Главное — вовремя вложить в их головы правую идею о национал-социализме. Никто и ничто не должно быть препятствием для исполнения назначенной цели. Все как на подбор: высокие, русые и голубоглазые. Идеальное будущее идеальной нации. Груббер приносит детишкам младости и гладит их по макушкам. Он очень любит детей. В их светлых головах таятся миллионы свежих идей и мыслей, за которыми не угнаться. Они безгрешны и наивны. И ещё очень доверчивы. Разум ребёнка похож на пластилин, из которого можно слепить нужный компонент и сделать настоящим оружием в будущем. Нет ничего бескорыстного в прогнившем мире двадцатого столетия.       Сегодня много начальников пришло с визитом в отряд будущих агентов SS. Марк с опаской оглядывается в поисках того самого человека, который нарушает его спокойную жизнь. Из-за влияния слов Шнайдера, молодой человек стал время от времени сомневаться в своём выборе. Слушая выступления фюрера, Марк начинает ставить под сомнения его призывы. Нет, так нельзя, ведь фюрер старается ради них, Марк должен безоговорочно верить вождю. Но маленький червячок сомнения всё равно пожирает внутренности штандартенфюрера.       Он высматривает гауптштурмфюрера глазами, мозг вторит, что Донхёк где-то рядом, хотя здравый смысл, хоть и через раз, подсказывает, что зовут его Пауль и стоит забыть о нём раз и навсегда. Но не получается. Всё те же непослушные волосы, яркая улыбка и глаза, в которых горит огонь. Пламя, которое ничем не погасишь. Оно заставляет Марка тянуться к нему, как заворожённого. Главное, чтобы он не обжёгся. — Минхён!       Кажется, искать не нужно, он сам найдёт Марка даже в преисподней. Сегодня Пауль при полном параде: начищенные сапоги, ровные стрелки на коричневых брюках, свежая рубашка с погонами и фуражка, козырёк которой блестит на солнце. Он машет Марку, подзывая к себе. Грубберу кажется, что он на поводке, ведь не медля идёт по зову. — Я просил не называть меня так. — Не будьте букой, Минхён, Вам не идёт, — Шнайдер пожимает чужую руку в знак приветствия и тянет за собой через толпу людей.       Он усаживает старшего по званию на стул, подзывая к себе нескольких ребят. Юноша и девушка кивают головами и встают смирно по обе руки от Пауля. — Смотрите, с кем я познакомился, — молодой человек смотрит на ребят и обнимает их за плечи, прижимая к себе. — Ну же, представьте себя штандартенфюреру.       Немного робея от действий Шнайдера, юноша слегка краснеет, а девушка мнёт подол платья. — Сара Войетич, 17 лет, французская еврейка, смогла выбраться из дома, когда семью арестовывали. Сейчас вместе с братом Яковом пребываем в рядах гитлерюгенд.       Глаза Марка округляются до необычайных размеров. Чем этот придурок занимается?! И почему дети не переданы в лагерь? — Ребята, прошу вас ненадолго покинуть нас с гауптштурмфюрером Шнайдером.       Чувствуя вину, юноша взял девушку за руку и увёл с глаз разозлённого молодого человека. Марку кажется, что сейчас он готов облить Пауля бензином и поджечь на главной площади города, чтобы каждый знал, что бывает с людьми, которые делают глупые вещи. — Что ты вообще творишь, Донхёк? — Марк встаёт со стула и притягивает причину своего нервного тика за галстук. — Наконец-то, я дождался того, что ты назовёшь меня настоящим именем, — лисья улыбка и бесы в глазах. Ему вообще ничего не страшно? — Да какая разница? Зачем ты привёл мне этих детей? Теперь я должен доложить о них вышестоящему начальству и их переведут в лагерь для евреев.       Лицо Груббера краснеет, кулак сильнее сжимает ткань галстука, в мыслях только «Ненавижу этого придурка, ненавижу, ненавижу, ненавижу». — Нет, ты не сможешь, — Пауль потихоньку, палец за пальцем, отдирает ладонь штандартенфюрера и сжимает в своих руках. — Они ни в чём не виноваты. Это всего лишь дети. Ты не монстр, Минхён. — Как ты вообще смеешь говорить со мной в таком тоне? Я твой начальник.       Груббер пытается выдернуть руку из захвата, но хватка молодого человека подобна железному капкану. Взгляд в мгновение становится абсолютно серьёзным, в нём нет ни капли веселья, что было буквально минуту назад. — Я вижу тебя насквозь. Ты слишком отличаешься от людей, находящихся здесь. Тебе нужно выбираться отсюда. — Да иди ты.       Гнев поглотил разум Марка. Он отталкивает гауптштурмфюрера от себя, ненавидяще смотря тому в глаза. В ответ Груббер получает лишь улыбку, которая стала клеймом в марковом представлении Шнайдера. Ему надо выпить и забыться.       10 мая 1940 года. Введение войск на территорию Франции. Войне быть, никак иначе. Слова Гитлера подобны мёду: обволакивают и сглаживают все углы сомнений. Вождь опасался, что люди отторгнут его лозунги о начале войны с соседней страной и, быть может, вообще разочаруются в его могуществе, но нет, вновь грамотно подвешенный язык смог вывернуть ситуацию на сторону фюрера. Пропаганда Геббельса тоже не дремлет — народ натаскан на национал-социализм как собака на кость. Осталось поджечь фитиль и ждать взрыва бомбы.       Аттила разработана и готова к исполнению. Все в предвкушении. Вот-вот начнётся война, и не известно, как она окончится.       Осталось подождать пару дней и, вероятно, в погонах Марка придётся делать новые дырочки. Он надеется проявить себя с лучшей стороны и вырвать победу из зубов заплывшей жиром Франции.       Маленький червячок грызёт совесть Груббера. Шнайдер стал меньше появляться ему на глаза и сократил их тактильные контакты до нуля. Марк как бы и рад, но слова, которыми парировал Пауль каждую из встречу, засели клеймом на подкорке.       Ну не может же фюрер врать! Всё для народа. А вдруг... Нет, никаких вдруг. Вера в вождя, вера в народ, вера в партию. Или повсюду обман? От этого тяжелеет голова. Марку нужно поспать.       Завтра 10 мая 1940 года. Завтра он, штандартенфюрер Марк Груббер, докажет самому себе, что является правдой: мудрые и красивые слова фюрера или тихий шёпот Пауля, который звучит громче барабанов на параде.       Беспокойный сон одолевает Марка. Ему видится поражение в войне и позорное шествие по дорогам Парижа. Смеющиеся французы с оскалом на губах. Горящие нацистские флаги и сорванные с плечей нашивки. Портрет Гитлера мнётся под каблуком, набойка рвёт бумагу. Они не оправдали ожиданий вождя. Кошмар пока не наяву, но во сне. Пора просыпаться.       Кто-то назойливо толкает Груббера в бок. Спросонья молодой человек жмурится в свете ночной лампы и еда узнаёт профиль нарушителя покоя. Будь неладен этот Ли Донхёк. — Какого чёрта? — Марк берёт за руку Шнайдера, пытаясь вглядеться тому в лицо. Он выглядит просто потрясающе даже сейчас, ночью, при свете старой лампы. Гражданская одежда, всё те же непослушные волосы и блеск в глазах, который переворачивает вверх дном нутро Груббера. — Нам пора. Собирайся, мы уходим.       Пауль обеспокоено оглядывает комнату, не смотря на Марка. Единственные вещи, которые Груббер сейчас хочет — понять, какого чёрта происходит, и заглянуть в чужие глаза. В них таятся ответы на все вопросы вселенной, Марк в этом абсолютно уверен. А пока что его интересует только то, что буровит этот парень. — Куда пора? Что тебе от меня нужно? — Мне нужно, чтобы ты не натворил ошибок, из-за которых будешь маяться всю оставшуюся жизнь, — Пауль берёт лицо молодого человека в ладони и наклоняется близко-близко, они едва не касаются носами. — Поверь мне. Хотя бы один раз в жизни.       Кажется, у Груббера отказали лёгкие, воздух в них больше не поступает. Он видит надежду на дне чужих зрачков. Она плещется так же, как и у людей, что слушают выступления фюрера. Он верит в Марка, и это очень льстит. — Хорошо, я верю, — ему кажется, что этим ответом он подписал себе одновременно смертный приговор и забронировал место под солнцем. От чего-то ему хочется верить Донхёку. Именно ему, а не Паулю Шнайдеру. — Что нужно делать, Донхёк?       Улыбка озаряет уста Ли, и Марк в сотый раз за последние пару минут говорит себе «спасибо» за то, что ввязался в эту авантюру. Донхёк отпускает чужое лицо и, поставив руки в боки, нахмуренно смотрит на мерцающую лампу. — Мы должны бежать. Чем быстрее, тем лучше. — Это невозможно, нас заметят. А даже если и получится, то от гестапо не скрыться. — Мы должны, это не обсуждается.       Марк встаёт с постели и подходит к молодому человеку. Положив руки тому на плечи, он сталкивается своим лбом с чужим и не моргая смотрит. Напротив горит маленькая вселенная, куда Минхёну заказан путь. — Заставь меня забыть прошлое и поверить тебе сейчас.       Вероятно, Донхёк готовил не только аргументы к вероятной перепалке об идеологии партии НСДАП, но и предполагал подобную ситуацию, иначе нельзя объяснить, как в долю секунды он впился в чужие губы, кусая их. Подушечки пальцев чуть покалывают, сердце трещит по швам. Нет поворота назад, Минхён это только что понял.       Наверное, это чувство называется свободой. Стало так легко. Даже под страхом быть найденными гестапо, Минхён радостно смотрит на мир, будто по-новому. Всё стало ярче и чётче, как будто слепому дали очки. Голова больше не болит и ничто не тяготит, нет никаких обязанностей и призрачного конвоя, который следил за каждой мыслью молодого человека.       Образ Адольфа Гитлера теперь не предстаёт в мозгу Ли в золотом ореоле с нимбом над головой. Идол рухнул с пьедестала. И его место занял другой человек.       Донхёк улыбается так, что внутри Минхёна распускаются цветы, порхают бабочки, да и вообще полно всякой флоры и фауны, олицетворяющей любовь. Смех, ужимки, привычки и взгляд, изменивший мир Ли. Минхён готов стать самым главным поклонником, сошедшим с ума фанатиком, превознести Донхёка в ряд богов за один только вечер, за одну только фразу, которая в корне изменила мировоззрение Ли.       Теперь он может назвать себя самым счастливым в мире человеком, веди живёт бок о бок с собственной иконой. Нет больше заоблачного Бога, который мог только карать, есть Бог, стоящий рядом и держащий руку Минхёна. Он рядом и никогда не предаст.