Огонь

       В этом году ноябрь выдался на удивление тёплым для города на севере штатов. Могли быть вьюги, сносящие шапки, снежные метели, туманящие обзор, а люди бы, едва высунув рот из-за шарфа, ворчали на холод, но сейчас за окном всё замечательно. Снега выпало немного, чистого, сверкающего, слегка прикрывшего серый однообразный асфальт, и мягкая стужа позволяла ему не таять, а людям не надевать шапки.        Только нам всё равно: жара или холод. Мы не почувствуем как плавится кожа или стынет кровь, но узнаем благодаря сенсорам. Мы с Маркусом андроиды. Но мы также можем почувствовать что-то большее, чем озеро физического дискомфорта, что-то великое, соразмерное океану, многоликому в цвете и настроении, поэтому мы зовём себя девиантами. Вышедшими за пределы алгоритма, сбежавшими от приказов бедолагами, которым ещё только предстоит узнать весь колорит множественных чувств и эмоций, и я рад, что мне удалось разделить интерес познания с тем, кто непременно готов помочь, кому я безоговорочно доверяю, кого я всем механическим сердцем люблю.        Я приподнял голову, чтобы быстро взглянуть на Маркуса, не отвлекая сосредоточенного парня от чтения.        Может, сейчас мы чего-то не понимаем, допускаем ошибки, говорим неправильные слова, нечаянно обижая, но я верю, что мы всему научимся, и станем достойными звания Человек, который чувствует не только за себя, но и за других. Ведь, чтобы быть человеком достаточно иметь кожаный мешок, набитый органами и костями, а для Человека важен не только он сам, но и окружающие: люди, животные, растения, ведь не зря «человечность» означает сострадание к живому. Я знаю разницу, потому что видел её, читал о ней. Размер первой буквы важен.        Биологическое понятие «человека» сводится к животному, млекопитающему, но я не хочу становиться собакой с правами на частную собственность и личную неприкосновенность по Конституции, я хочу сочувствовать и помогать. Это ведь достойная Человека цель? Маркус где-то мне прочитал, что да.        Темно от давно наступившего вечера, по-зимнему чёрного, но я могу различить слова в книге, покрытой бушующими волнами света от огня в камине. Я расположился на коленях Маркуса, опираясь затылком на твёрдо поставленную на подлокотник кресла руку, держащую книгу. Я множество раз перечитывал одну строчку, и каждый раз её смысл ускользал, теряясь в мыслях, треске камина или горячем импульсе, исходящем от колена, где лежала правая ладонь парня. Горячее, чем могли измерить сенсоры, нежнее, чем считает синтетическая кожа, я чувствовал прикосновение сквозь ткань штанов и, казалось, нет ничего кроме его пальцев, водящих по ноге, заставляющих прикрывать глаза от удовольствия.        Удовлетворение, ощущение пробегающего по телу тепла — неестественная реакция на обычные прикосновения — разница между машиной и живым существом. И необязательно иметь нервы, чтобы чувствовать уют.        Мягко закрыл книгу и положил на грудь, устав от предложения, которое упрямо не шло в голову. Отвернулся на огонь, грозно лижущий кирпичные стены камина чёрной слюной сажи. Неясно почему привлекательное зрелище — игра тепла и света.        Я вздрогнул, когда Маркус захлопнул книгу у меня над ухом. Парень усмехнулся моему испугу и провёл рукой вдоль ноги, успокаивая.        — Не знаю, сколько я уже этого прочитал, — я поднял глаза, внимательно слушая рецензию, начавшуюся неприязненным тоном и небрежным сбрасыванием книги на пол, — но ничего полезного не узнал. Лишь заработал рябь в глазах, — Маркус положил голову на свободную руку и с нежностью смотрел на меня, хотя выражал недовольство книгой. Что-то внутри вспыхнуло чисто человеческим желанием его поцеловать. Он не заметил, как край моих губ побелел, лишаясь синтетической кожи. — Всё бессмыслица, противоречащая сама себе, будто автору срочно нужны были деньги, поэтому он вылил первые попавшиеся слова и дал этой луже красивое название, — он говорил самоуверенным голосом великого мудреца, знающего куда больше Ницше и даже Сократа.        Мы читаем, потому что только люди могут научить нас быть людьми. Книги — прекрасный носитель их мысли, именно старые, бумажные из редких библиотек, сохранившие частичку бывшего владельца в каждой мятой странице и царапине обложки, а мерцание букв на экране, словно неживое, молчит, не поёт авторской душой, вложенной в текст.        Маркус скинул за борт тонкую книгу по философии, у меня на груди лежит сборник поэзии, ведь я считаю, что стихотворение — самая чувственная форма письма. Разве можно написать в рифму что-то стоящее, если тема тебе безразлична? Для прозы достаточно представить ситуацию, для стиха нужно её прочувствовать. Поэтому поэзия меня привлекает. Особенно о любви — каждый раз доводит до трепета, ведь мне знакомы ощущения, о которых говорят поэты. От мимолётного взгляда замирание в груди, обжигающее вены, малейшее прикосновение — роза: колит шипами и ласкает нежными лепестками. Улыбка — притягательный пейзаж спокойного моря с редкими волнами света, слёзы — ночной дремучий лес, в котором я готов сгореть, ради пятнышка просвета. Значит всё так. Я люблю Маркуса. Это главное.        — Хочешь сказать, что люди не умеют жить?        — Возможно, — парень дёрнул плечом, — если они правда считают подобный безумный бред действенной идеей, — голос спокойный, без фанатичного возмущения, но рука, оторвавшись от моей ноги, взметнулась в недовольстве.        Он закончил говорить, я не хотел ничего добавлять. Зачем, если тишина приятна, особенно под взглядом любимых глаз, заставляющих всё внутри переворачиваться, как при молчаливой влюблённости, с тягучей, пищащей болью, снимаемой мягким прикосновением?        — В любом случае, — вдруг прошептал Маркус, отключая кожу на ладони, — мы будем жить лучше, — он улыбнулся и потянулся к моей руке, белоснежной с голубыми суставами.        Наши ладони соприкоснулись, и это прикосновение, как горячая ванна — больно, с навязчивым желанием сбежать из жгучего плена, но затем привыкаешь, приятное тепло пронизывает тело, успокаивает нежностью, и хочется остаться там, вечно ощущая светлое спокойствие и мутное умиротворение. Я чувствую его любовь. Он мою. Я знаю его страхи, ужасное прошлое. Он слышит мои крики и стоны. Я вижу яркую вспышку счастья. Он ощущает меня всего, понимает, что собран заново, ведь это его дрожащие руки держали клей и осколки. Подобно тому, как песок утаскивает в себя ноги, стремительно проникая в неровности кожи по всему телу, мы заполняли друг друга, делясь песчинками эмоций, чувств, воспоминаний.        Я обхватил его руку и поставил его пальцы на оголённые белые губы и щёку, вздрогнув и приоткрыв рот от жалящего прикосновения к нежным частям.        Прикосновения ощущаются острее без дополнительной защиты в виде синтетической кожи, расходятся бешеными импульсами, закрывая глаза.        Кончиками пальцев провёл вдоль предплечья Маркуса, лаская тонкий пластик. Обхватил руку, легко отодвинул её от себя, невольно поднимая голову, чтобы чужие пальцы не соскользнули с губ, чтобы не терялась последняя связь с миром наслаждения. Я медленно открыл глаза, когда перестал чувствовать тёплые песчинки парня, заполнявшие тело изнутри.        Маркус смотрел на меня разными, как чистое небо и покрытая травой земля, глазами и улыбался. Я знаю, что он счастлив, он знает то же обо мне.        В какой-то момент я отворачиваюсь, боковым зрением привлечённый яркой вспышкой в камине, и моя улыбка не пропадает.        — Не зря люди придают так много значения этой штуке, — усмехается Маркус и откидывается в кресле для удобного наблюдения за завораживающим и удивительным явлением — огнём.        Я промолчал, чтобы не заглушать звонкий треск дерева, сопровождаемый вылетом красной искры потухающего угля. Я не заметил, как с помощью моей неловкой попытки устроиться поудобнее книга скатилась с груди и глухо упала на пол — я смотрел на огонь: на резкие подъёмы и падения языков, плавные переходы от медно красного к ласковому, как солнце, жёлтому и наоборот. Может глупо наблюдать за однообразной картинкой, меняющейся в незаметных деталях, но мне нравилось. Лёжа на коленях Маркуса, я чувствовал тёплое спокойствие, кажется называемое комфортом, от игривого света камина. Может глупо разводить огонь, когда нам не нужно его тепло, но нам нужно тепло уюта, которое способно дать пламя наравне с присутствием любимого человека.