Романсеро

— Ажиотаж. Салли сидел на коленях и, рассматривая всё ещё яркие картинки лодок, протирал сухой ладонью глянцевые обложки журналов о рыбалке. Он вытер прилипшую к коже пыль о ткань джинс и склонил голову набок. Ещё мгновение назад он и не помнил, что они с Джонсоном, вообще-то, играли в слова. — Жито. — Олово. — Октава. — Сука. Салли не мог не улыбнуться и не посмотреть на Ларри, роющегося в своих инструментах в поиске саморезов. Из-за этого в домике на дереве стоял такой грохот, который, кажется, долетал аж до апартаментов, хотя Джонсон просто мог перестать беситься и аккуратно выложить все вещи из ящика. Он шевелил губами, издавая непонятные звуки, приглушаемые стуком металла, а на полу рядом с ним лежала деревянная полка и шуруповёрт. Рабочую рубашку Ларри закатал по локоть и, как и у Салли, руки у него все были покрыты пылью. Когда Ларри работает, он выглядит круче, чем когда вспоминает слова на «а». Сал упивался мыслью, что его словарный запас богаче, не до конца понимая, что сосредоточиться на двух делах одновременно бывает трудно. Впрочем, Джонсон сам виноват, не надо было заваливать Салли, позволяя ему выдать все самые легкие слова в начале игры. Сал вернулся к журналам, сложил их друг на друга и положил в сундук. Вокруг закружились пылинки, забиваясь под протез, щекоча ноздри каким-то жженным запахом. Салли отстегнул нижние ремешки, почесал нос, и надел протез обратно. Он закрыл тяжелую крышку и встал, отряхивая грязные штанины. После двухчасовой работы им с Ларри осталось только убрать с потолка паутину и помыть пол, на котором красовались пятна чего-то липкого, вечно пристающего к носкам, когда они ходили без обуви. — Алюминий. — Было. Сзади Фишер услышал грохот, повернулся на месте и приготовился увидеть Ларри, распластанного на полу. Но всё по-прежнему в порядке: вот он сидит на коленях с шуруповертом в руке и что-то на нём настукивает с таким кислым лицом, что из него впору выжимать лимонную кислоту. Сал сказал прекратить ему морщиться, а то ему самому дурно стало. — А аккорд? — Ларри продолжал пытаться. Он взял полку и встал, в ожидании чуда смотря на Салли. Но тот только помотал головой и подошёл к нему, точнее, к ведру за его спиной. Фишер протянул руку, забрал ведёрко и положил ручку на сгиб локтя, как будто держал корзиночку. — Тоже, Ларри, — сказал Салли. — Ну всё, чел, я сдаюсь. — Абажур, абориген, акведук, автохтон, аллитерация, — произнёс Сал без остановок, на каждом слове делая короткий кивок. Ларри приложил короткий край полки ко лбу и растянул губы в улыбке. Он еле сдерживал смех и трясся всем телом, отчего его плечи ходили туда-сюда. Пока Ларри тупил, Салли уже успел приготовить эти пять слов, чтобы эффектно выпендриться, и, похоже, металлист осознал, что реально потратил на раздумывания слишком много времени. Полное поражение. Салли не стал ждать, пока он закончит смеяться, и уже спустился на первую ступеньку самодельной лестницы. — Я за водой. Придумай, как мне потом поднять ведро, ладно? — сказал он. — Ох, чел… окей. С ведром спускаться не совсем удобно: либо Салу нужно использовать одну руку, что чревато падением, либо две, но тогда он, вероятно, наставит себе синяков в районе шеи. Будет неловко объяснять отцу, откуда они там появились, так что Сал предпочел падать. Однако всё обошлось, и он аккуратно спрыгнул на мокрую от росы траву. Газон они с Ларри планировали подстричь на следующей неделе. А пока трава мочила старенькие кроссовки Салли и края его джинс. Ветер дул со стороны леса прямо в спину, подталкивая парня вперёд, и доставал до кожи сквозь растянутую ткань кофты. Салли сорвался на бег и мигом очутился у черного входа. Закрыв за собой дверь, Сал спустился по лестнице, пересёк комнату Ларри и вышел в гостиную. На телевизоре стояли часы, и он не мог не воспользоваться возможностью узнать который час. Салли подошёл ближе. Работа действительно отняла не больше, не меньше два часа пятнадцать минут. Для того, чтобы не зажариться под убийственными лучами солнца в полдень, Салли и Ларри встали в шесть утра. Это не вызвало много проблем, всё же утренняя прохлада в плане физической работы выглядела заманчивей, чем проспать до девяти и умереть от жары. Сал поставил ведро в ванную, открыл оба крана и полез в ящики за мылом и ножницами. Вода со звонким стуком билась о стенки ведра. Фишер положил в нагрудный карман найденные вещи и сделал струю погорячее. В зеркале Салли увидел, сюрприз, но себя, только с кривыми хвостами. Рано утром он не особо заботился о симметрии прически. Он и сейчас не хотел заморачиваться. А кто, кроме Ларри, Генри и, возможно, Лизы, увидит его сегодня? Сал не считал нужным переделывать хвосты. Вот распутать пальцами колтун, пожалуй, можно. Вода уже перелилась за край ведра. Салли ойкнул и закрутил краны. Пришлось опустошить ведро наполовину, чтобы донести его без потери рук. С сушилки Сал снял две тряпки и положил на край ведра. На дне ванной осталось черное пятно грязи, он быстро его сполоснул и пошёл обратно. Когда Фишер вернулся к домику на дереве, он громко оповестил об этом Ларри. Сверху послышалось что-то неразборчивое, а потом снова какой-то удар. Ларри выглянул наружу, и его волосы упали по обе стороны его лица. — Можешь начинать творить чудеса, — сказал Сал. — Всё проще, лови, — Ларри сбросил ему веревку, держась за один её конец. Фишер похвалил его. Он подвязал ведро за ручку и надеялся, что оно не сорвется и не упадет ему на голову. Для верности он даже подергал несколько раз узел, а потом поднял ведро над головой, ощущая, как тяжесть постепенно сходит с его рук. На макушку ему упала тяжелая капля, и Сал машинально притронулся к голове, но его волосы успели всё впитать. Салли полез наверх и увидел протянутую ладонь прямо перед носом. Он схватился за неё, и Джонсон помог ему забраться. С самой сложной частью подъема Сал научился справляться ещё весной, но не принять помощь Ларри? Как можно? — Спасибо, — сказал Салли, не исключая, что кому-то просто захотелось подержать его за руку и почувствовать себя спасителем. — Не за что. Я пошёл дальше накручивать. — Присоединяйся потом полы мыть, потому что один я точно не справлюсь. Что это вообще за пятна такие? — он подковырнул коричневую хрень мыском. — Хороший вопрос, но я на него не отвечу. Я скоро присоединюсь, тут всего ничего осталось. Ларри кивнул на сложенные в стопку рамки с фото. Салли пожал плечами и начал стругать мыло в ведро. Чтобы вы знали, через что прошёл Джонсон за два часа. В домике на дереве четыре стены (слава богу, пока ещё всё в порядке), на каждой стене висит какая-нибудь полка, какие-нибудь семейные фотографии, удочки на крючках, ещё всякий хлам, который можно было бы положить в шкаф, но не судьба. Мелкий Джонсон тогда только научился держать в руках шуруповёрт и решил, что саморезы должны торчать везде, причем необязательно ровно, лишь бы были. За ошибки молодости Ларри поплатился сполна, потому что Фишер отказался помогать ему, взвалив на себя генеральную уборку помещения. Салли отжал лишнюю воду с тряпки и пополз на четвереньках к окну. К его пальцам уже успели пристать какие-то тёмные волосы. Ларри или Лизы, он не знал, Салли снял их и откинул в сторону. Когда он дополз до края, стал неспеша двигаться к середине, но часто останавливался, чтобы соскоблить ногтями пятна. Но это ему вскоре надоело и вывело из себя, теперь в щели на полу Сал практически стал заталкивать мокрую тряпку. Ларри закончил сверлить и, как обещал, начал отмывать полы вместе с другом. Чтобы не было так уныло, он поставил на магнитофон проигрывать по очереди песни Смысловой Фальсификации из первого альбома. Теперь Фишер работал руками под мощные басы и дикий рёв, а после заметил, что двигается в такт музыке. Кажется, у всех людей, как-то связанных с ритмом- танцоров, музыкантов, певцов — следовать ему получается само собой. Либо обычные люди тоже всё делают в ритм, но не обращают на этого внимания. В общем, Фишер перестал. Кожа под пластмассой прела. Он ощущал, как капельки пота застревают между узким пространством от лица до внутренней стороны протеза и не могут скатиться вниз. Салли бросил тряпку в ведро и сдернул протез с себя. — Предлагаю мыть до середины каждому, — сказал Сал. Сидел он, кстати, на этой самой середине. — Ага, я так и понял, чел. Согласен, даже настаивать на помощи не буду. В отличие от Фишера, Ларри двигался намного медленнее, без конца поправляя мешающие ему длинные волосы и заправляя их за уши. Салли выстрелил в него запасной, слегка растянутой резинкой. Джонсон взял её в зубы, пробурчал слово, похожее на «спасибо», и попробовал собрать волосы в хвост. Его руки отвыкли, хотя и не факт, что привыкали, к завязыванию высоких причесок. Результат вышел ожидаемо не очень: с огромным петухом на левой стороне и кучками маленьких по всей голове. Но вы видели когда-нибудь человека, с неаккуратной прической? Они, как правило, ноют, типа: «Почему ты не сказал мне, что у меня на голове чёрт-те что?», но на самом деле ты был просто восхищен красотой этой беспорядочности. — Хозяюшка, — не удержался Сал. — На маму, наверное, похож. — Есть такое. Тебе надо ещё собрать паутину по углам. Там, там и там, — он потыкал в три угла пальцем. — А то я же короткий. — Я за эти слова до конца жизни буду расплачиваться? — невесело спросил Ларри. Пятно ни в какую не хотело отдираться, и он принялся драть его ногтями. — Угадал. Ларри вздохнул и потянулся, чтобы окунуть тряпку в ведро. Фишер великодушно поставил его ближе к Джонсону и уселся на край дыры в полу, свесив ноги на улицу. Он болтал ими в воздухе, словно они ничего не весили, что, отчасти, правда. Сал тонкий и звонкий и, если спрыгнет, наверное, как пух мягко слетит на землю. Джонсон замахнулся тряпкой и запулил ею в ведро, обдав Салли мыльными брызгами. Тот даже не пискнул, молча встряхнул рукой и цокнул языком. — Прости-прости, не бей только, — сказал Ларри. — Закончил? Молодец, — закрыл тему Салли. — Метла. Вперёд. Ларри подхватил метелку около шкафа и подкинул в руке, как будто она весила достаточно много, чтобы этим гордиться. Сал наблюдал, как Джонсон протиснулся в щель между шкафом и стеной и убрал паутину с первого угла. Держа руки над головой, Ларри сделался таким неуклюжим, что врезался плечом в шкаф и смахнул с него стопку лежавших книг. Книжки попадали на пол, открываясь на разных страницах, заставив Ларри вжаться в шкаф, а Сала втянуть голову в плечи и зажмурить правый глаз. — Чёрт, это было близко, — подошёл к месту происшествия Фишер. — О, я не видел эти книги, когда убирался. Они даже не в пыли. — Потому что я принес их сюда недавно, они ни к месту ни к делу в моей комнате, — Ларри сильно растирал ушибленное плечо ладонью. Сал дотронулся до его руки и откинул её. Джонсон ведь не понимает, что делает себе только больнее. Ларри приставил метлу к шкафу, и они оба присели на корточки и начали убирать беспорядок. Салли умудрялся поглядывать в текст, пробегаясь глазами по нескольким предложениям из разных абзацев. Ничего примечательного он не увидел, в основном произведения были классические. Некоторые из них Сал даже узнал, их проходили на профильных уроках литературы, на которые ходила Эшли. Салли приподнял за корешок толстую книгу в красной твердой обложке. На вид она больше ничем не отличалась от остальных, но, судя по оформлению строчек, это был сборник каких-то стихов на языке, похожим на испанский или итальянский. Фишер решил не делать поспешных выводов в пользу испанского, только потому что Джонсон имеет такие корни, и спросил: — Ларри, тут на каком написано? Салли дернул его за рубашку и ткнул в него книгой. Ларри даже не попросил её перевернуть, заглянул в страницу верх тормашками. — Испанский, Сал. — Прикольно, это Лизы? — Да, но она подарила её мне, так что теперь моя. Здесь, — Ларри взял книгу в руки и замялся. Он забегал глазами — читал, но Салли всё ещё ждал от него продолжения ответа, — стихи моего любимого поэта, одного единственного. Остальных на дух не переношу, а этот ничего такой, хорошие вещи пишет. — Да ладно? Назови его хоть. — Фре… ой, Федерико Гарсиа Лорка. У Салли брови поползли наверх, но он собрался и сделал своё обычное лицо. Ларри всё ещё читал и не обращал на него внимания. Он, словно выйдя из прострации, как-то передёрнулся, положил книгу поверх стопки и поднял все книги разом. — Ты почитаешь мне? — спросил Сал. — Э-э, чел, давай как-нибудь позже. Нам нужно закончить уборку. — Да там осталось всего два угла. — Ну и что. Салли встал, упрямо стащил сборник и прижал к себе. Джонсон хотел снова возразить, но тот его перебил: — В другой раз тогда, — и ухмыльнулся. Ларри вернул книги на место. Продолжил собирать паутину и почистил метелку о ветку дерева, высунув её из окна. Салли и Ларри окинули взглядом помещение и, не сговариваясь, дали друг другу пять. Теперь домик изнутри выглядел так, словно его сделали недавно, это если не брать в расчет немного износившиеся и медленно загнивающие доски на потолке, стенах и полу. Джонсон снял резинку с волос и передал её владельцу. После всех трудов для них наступило прекрасное время битья баклуш. Парни завалились в комнату Ларри, врубили приставку и провели за видеоиграми большую часть дня, разойдясь только под вечер. Сал бы и остался, да только отец ещё вчера решил устроить семейный ужин, а хороший сын не может игнорировать попытки наладить взаимоотношение и провести время вместе. В конце концов, с Ларри они встретятся и завтра, а макароны по-флотски будут только сегодня.

***

Свет одной лампы наполнял комнату режущим глаза желтым светом. Он падал на раскрытый альбом и странно освещал чёрно-белые рисунки, превращая белый в светло-бежевый, а черный — в какой-то тусклый серый. Ларри медленно перелистывал страницы для Сала, сосредоточивавшегося на разглядывании мелких деталей. Издалека небольшие картинки смотрелись идеально, но вблизи можно рассмотреть мелкие нюансы, такие, как разница оттенков черного, например. То есть, не чёрного, а серого. Серый блестящий, серый матовый, размазанный. Ларри постоянно жалуется, что при таком дерьмовом освещении он не может нормально рисовать и путает цвета. Не совсем приятный сюрприз, когда ты просыпаешься после плодотворной ночи, надеешься увидеть на холсте свежий темно-зелёный луг, а получаешь траву цвета болотистого ила. С одной страницы Салли смахнул кусочки осыпавшейся краски и дотронулся до небольшого пустого места. Эти трещины неплохо дополняли рисунок, он оценил это. — Какого это года? — Не помню. Между восьмым и девятым классом, но я не уверен, — Ларри открыл последнюю страницу, где обычно записывал все даты и названия картин, но там ничего не оказалось. — Мне этот нравится. — Понял. Джонсон поднял альбом, аккуратно вырвал один лист и протянул его Салли. — Спасибо. Я не буду складывать. — Да не за что, мне их не жалко. У меня тогда, как, наверное, и у всех начинающих творцов прекрасного, качество хромало, а вот скорость рисования новых картин была что надо! Конвейер позавидует. — Давай, втирай мне за качество. Я, конечно, не такой охуенный художник, как ты, и всё-таки сильных косяков тут не вижу. Ларри закатил глаза, улыбнулся, и захлопнул альбом. Он засунул его под кровать к остальным тетрадкам и альбомам, заполненными его художествами со средней школы. Салли, до того как узнал об этом тайнике, один раз спросил, почему Ларри не сохранил старые картины. Тот точно также закатил глаза и со странной усмешкой приподнял край колючего пледа. — Отлично. Теперь чем займемся? — задал Джонсон самый логичный вопрос. — Дай подумать. Салли искал что-то, за что мог зацепиться взгляд его единственного глаза, а Ларри пока сел на кровать и прижался спиной к стене. Он откинул голову назад и глаза начали против его воли закрываться. Тяжелые веки — это следствие бессонницы. Причем не его бессонницы. Такой мутью страдал Салли. Пришёл к нему в два ночи и предложил сыграть в карты. — Са-а-ал, какие в жопу карты? — Дурак. То есть, не ты дурак, а мы будем играть в дурака, блин, прости, я случайно. Ночью у меня бодрости больше, чем днём, и я иногда несу чепуху, не подумав. Эм, Ларри, может, впустишь уже меня? Здесь как бы холодно. Джонсон поздно понял, что это были не воспоминания. Он просто задремал. Даже в такой неудобной позе. Салли растолкал его и потряс перед его длинным носом книгой в красной обложке. Не успел Ларри сказать и «блять», как тот уже сидел рядышком у стенки и снова, опять так по-детски напористо тыкал в него сборником Лорки. — Кое-кто обещал мне почитать свои любимые стихи, — сказал Сал. — Чел, я сейчас вырублюсь. — Я схожу в магазин за кофе. Потом. — Ладно. Но, Сал, если по-честному, я надеялся, что ты не вспомнишь, — он посмотрел на Салли и встретил в его глазе ожидаемое выражение непонимания. Конечно, но Ларри сам не понимает, откуда перед ним каждый раз появляется невидимый барьер, когда приходиться изъясняться на другом языке. — Я не хотел бы читать вслух на испанском, потому что я не уверен, произнесу ли все правильно. И перевести я в рифму не смогу. — Переводить в рифму глупо, ты же не поэт, — Ларри задумался, а потом согласился. — Не робей, я же не понимаю по-испански, я даже не замечу, если ты ошибешься. — Может, и не заметишь, но поймешь, что что-то не так. Фишер поставил книгу ему на согнутые бедра и покрутил пальцем у виска. — А вот это уже паранойя. Ларри, ну пожалуйста. Джонсон не двигался. — Пожалуйста. Ларри издал странный звук, похожий на стон и кряхтение одновременно, опустил ноги и открыл книгу на первой странице. Ему требовалось немного времени, чтобы словить нужный настрой, но его никто и не торопил. Салли подвинулся слегка ближе, чем следовало, что только сбивало. Джонсон левым плечом чувствовал тепло, исходящее от него. На секунду у Ларри промелькнула мысль отказаться. Но он уже открыл книгу. Открыл — значит поддался и проиграл. Если подумать, он постоянно проигрывает Фишеру, это уже никого не удивляет. Это же как техника чтения. В их школе как иностранный язык изучался французский, испанский в Нокфелле преподавали одна-две частные школы, так что Сал и правда не сможет понять, если Ларри допустит ошибку. Если только его голос не будет срываться или дрожать. Джонсон прокашлялся и мысленно проговорил первую строчку. Он не хотел затягивать с этим, как когда они играли в слова. — L-la luna vino a la fragua con su polisón de nardos. El niño la mira mira. El niño la está mirando*. Салли смотрел в стену напротив и слушал. Сразу определил, что в стихотворении не было четкой рифмы, но слышал своеобразный ритм, хорошо выдерживаемый голосом Ларри. Со строчки вроде бы пятой, как насчитал Сал, тот привык и стал звучать не как первоклассник на утреннике, который еле ворочает маленьким языком. Стихотворение словно преобразилось, Фишер прямо-таки чувствовал, что Ларри нормально разбирается в испанском, у него голос под это заточен. Пусть он и жил в Америке всю свою жизнь, пусть и не купался в апельсинах и не говорил ежедневно со всеми по-испански, но Лиза передала ему пару нужных генов, а этого, как говорится, не отнять. Джонсон смущался, когда старался читать с выражением. Для придачи ему уверенности, Салли произнёс тихое «вау», как будто бы не хотел, чтобы Ларри его услышал, но не мог удержаться. И это немного помогло. — El jinete se acercaba tocando el tambor del llano. Dentro de la fragua el niño tiene los ojos cerrados**, — тут Ларри на секунду остановился, чтобы перевести дыхание. Он дочитал отрывок до конца и втянул в себя много воздуха. Бедняга, так нервничал, что даже дышать нормально не мог. — Красиво, но непонятно, — сказал Салли. — Можешь перевести мне его? Не в рифму, в рифму я потом в библиотеке или у Тодда на компьютере посмотрю, если понравится. — А, ну, в принципе, могу. Я не рассказывал не, как мне мама помогала учить язык с помощью таких вот художественных книжек? — Неа. — Так вот, она, когда папы не было дома, очень редко при нём, просто ходила вокруг меня и болтала о всякой ерунде. Я более менее усвоил легкие слова и тогда она стала мне читать разные сказки, всё как у всех обычных детей. — Когда она подарила тебе сборник? — В десять. Если бы дала раньше, я бы половину не понял. — Круто, я бы тоже так хотел. Чтобы мама либо папа были не американцы. — И был бы ты азиатом и говорил на тагальском. — Это ещё что? — Язык филиппинцев. Салли на мгновение почувствовал себя идиотом. Но потом странное чувство сменилось гордостью за умственные способности Джонсона. Он, в конце концов, три языка знает, есть за что похвалить. — Окей, я понял, давай, начинай, — сказал Салли. Ларри водил пальцем по словам, чтобы Салу было понятней, что именно переводится, и он не терялся в тексте. Тут Джонсон справлялся без проблем — похоже, правда, почитывал периодически эти стихи, потому что не запнулся ни разу. Когда Ларри закончил, Салли отобрал у него книгу, открыл наугад новую страницу и попросил прочесть, а потом так же перевести. Ларри сделал всё, как он и просил, даже вошёл во вкус и поставил себе одну, но четкую интонацию. Фишеру так понравилось открывать разные стихи и слушать их озвучку, что с помощью него Ларри прочёл всё «Цыганское романсеро»***. Конечно, там оставалось ещё много стихов, не связанных одной темой, но на них металлиста бы не хватило. Он зевал, не переставая, и всё время норовил наклониться в сторону и упасть на кровать. Салли начал собираться в магазин за кофе и посоветовал Ларри минут 10-15 поспать, тот принял идею, но сначала ему нужно было поставить чайник. Фишер метнулся в ближайшую бакалейную лавку, так как не видел смысла идти далеко в магазин, если такие вещи, как кофе, можно купить и поблизости. Он заплатил пожилой женщине за банку с крупной надписью «Nescafe» и направился обратно в апартаменты. По дороге он ещё зашёл к себе в квартиру, взяв на всякий случай свою приставку, и только потом спустился в подвал. Сал надеялся разбудить Ларри на его кровати, в крайнем случае, на диване в гостиной, но не за столом. Но оказалось, что тот и не спал, просто лежал на руках и смотрел на стену. Стоило Салли подойти к нему, он тут же встал и пошёл искать кружки и сахарницу. Салли открыл банку и вдохнул в себя горьковатый запах кофе, пока Ларри разливал кипяток. Перед Салом оказалась сахарница, ложка и его чашка. Ларри насыпал себе две ложки кофейных гранул, достал из холодильника пакет молока и добавил и его тоже. Он выпил немного, матернулся и только потом вспомнил, что забыл про сахар. На Салли кофе не действовало никогда, но другие почему-то говорили, что он действительно помогает. Сал поводил пальцем по керамической ручке. — Я принёс приставку, — сказал он, поднял её с колен и помотал в воздухе. — Круто, чел. Ларри, похоже, и правда было хреново. Его лицо цвета вареного картофеля красноречиво подтверждало это. Салли отстегнул нижний край протеза. Несколько минут они пили в тишине, пока у Ларри не закончился кофе. Он встал, сделал себе еще и снова уселся на стул. Они бы так и сидели в безмолвии, но Салли это уже надоело. — А ты сейчас всё ещё учишь испанский? — спросил он. — Иногда. Большую часть я выучил в детстве. То есть, я понимаю, когда мне что-то говорят, но отвечать мне стрёмно, — сказал Ларри и прервался на ещё один глоток. — Постоянно кажется, что я несу какую-то ересь с не той интонацией. — М-м, Ларс, я тут подумал, может ты и меня научишь паре слов? — спросил Сал. — Почему нет. Салли просиял. — Эй-эй, только не сейчас, пожалуйста. — Как хочешь, но давай в этот раз не будем ждать так долго. Ларри закивал и чуть не пролил кофе на белую скатерть. Одну мелкую капельку он поймал в ладонь. Салли всегда было интересно, зачем покупать скатерть, если так боишься её испачкать?

***

Фишер всматривался в слова стиха о неверной жене, как сказал ему Ларри, потому что нельзя сказать, что он читал его. Читать — значит проговаривать предложения про себя, или, на худой конец, хотя бы понимать их значение. Салли не делал ни того, ни другого. Джонсон выглядел заметно посвежевшим, проспав два дня подряд по одиннадцать часов. Если кому-то долгий сон сулит боль во всем теле и странное ощущение покалываний в голове, то для него чем больше, тем лучше. Он принес из комнаты Лизы пару сентиментальных романов, сказок и старый и желтый, как папирус, букварь. Разложив все книжки на столе, Ларри отнял у Фишера сборник. — Это тебе пока рано, — сказал он и подсунул ему под нос букварь. — Вот это лучше подойдёт. И я ещё принёс сказки, ну и если справишься, женские романы. — Как знаешь, ты же моя училка. — Хорош дурака валять, я тебе реально говорю, что с твоим нулевым уровнем сказки — самое то. Но начнем мы не с них, — Ларри положил руки на стол, переплёл пальцы и деловито прокашлялся. — Краткий экскурс по просторам испанского языка! Это то, что я понял, пока его учил, — Салли замычал и закивал. — Во-первых, испанский не сильно похож на английский, но там есть слова с одним корнем. Во-вторых, как по мне, он даже легче, потому что слова вот как читаешь их, так и пишешь, а ещё в нём нет структурированных предложений. — То есть, там есть что-то типа инверсии? — В точку. Крутяк же, — сказал Ларри. — Как хочу, так и говорю. Легкотня. — Окей, и что дальше? — спросил Сал, положив руку на шею, чтобы на неё можно было упереться. — Всё, теперь можно и к букварю. Джонсон сам открыл перед ним первую страницу, на которой бледными буквами был написан алфавит, почти такой же, как и английский, только с одной допольнительной буквой, похожей на N с палочкой сверху. — А это что? — спросил Салли и показал на комбинации из двух букв чуть ниже алфавита — Это диаграфы. Как бы и буквы, но как бы и не… — Ларри завис. — Диаграфы, просто диаграфы. Буквы показались Салли забавной частью обучения. Джонсон так старательно выговаривал их и показывал, как они должны произноситься. Сал не собирался над ним смеяться и давил в себе эти порывы до того момента, когда повторял за ним сам. Тут да, тут можно смеяться, а вот у Ларри улыбка умиления не сходила с лица всё время. Все буквы были клевые, но больше всего Салли понравились и гриега и увэ добле. Уровень с артиклями Сал тоже перескочил без проблем, слегка посмеиваясь. Его же учит Ларри — человек, с которым они по ночам играют в дурака и моют полы в домике на дереве утром. Сал не может вести себя спокойно рядом с ним. Оказывается, среднего рода в испанском языке нет, только женский и мужской, но Салли не особо расстроился из-за этого. Его мозг начал отключаться, когда они с Ларри дошли до цифр. — Шестнадцать — это уже комбинация «diez y seis», то есть «dieciséis» — Как-как? Диэзсэс? Дэсэ… тьфу, твою мать, диэзесэс? — Не, чувак, мягче, — Ларри сложил указательные и большие пальцы на обоих руках и как бы оттянул невидимую ниточку. — Дьесисэйс. — Дэсиэйс. — Почти. А теперь попробуй собрать слова до двадцати, как я показал. Дело в том, что от шестнадцати и до двадцати нужно было как бы складывать десять и цифры шесть, семь, восемь и девять. Но у Салли словно ток в мозгу защёлкал, когда он попытался вспомнить, как будет семь. А когда вспомнил, сказал это криво и грубовато, получилось совсем не так, как у Ларри, у которого речь текла, как река на равнине, без всяких выкрутасов и резких поворотов. Сал забыл цифру восемь, и у Ларри включился рычажок, отвечающий за его внутреннего строгого учителя. Учитель пользовался средневековыми методами, называются «учи, пока не станет отлетать от зубов». Неизвестно, зачем Ларри его послушал, возможно, это было не такое уж плохое решение, но под конец их занятие превратилось в это: — Три. — Трэс. — Двенадцать. — Досэ. — Шестнадцать? — Дьесисэйс. — Браво, чел, браво! И этот сучонок и правда захлопал.

***

— Вообще, мне нравится испанский. Он оригинально звучит, лучше, чем английский, я считаю, — распинался Сал перед ногами Ларри, который тот пристроил ему на бедра. Джонсон лежал на подлокотнике и пил из банки пиво со вкусом прокисшего солода. До этого Сал не верил, что можно пить лежа и не захлебываться. — Прямо как перррец, вот так вот. — Не знаю, чел, у тебя такие странные сравнения, что бывает трудно понять, что ты хочешь сказать. — Я имею в виду, что язык такой, что прямо кровь кипит! За несколько их занятий Сал понял одно: он тащится от того, как Ларри говорит по-испански. Но он не знал, как об этом ему сказать. Не слишком ли это даже для лучших друзей? Хотя, если говорить откровенно, он не хотел бы, чтобы это звучало по-дружески. Рано или поздно, но Салли планировал признаться. Многое из того, что Ларри делал для него не выглядело как жесты исключительно дружбы. В них присутствовала двусмысленность. Но занятие не ограничились одним этим, Сал мог считать до ста и знал, как задать самые легкие вопросы. Учить даже простые предложения ему рано, но вчера он умолял Ларри дать ему какой-нибудь легкий текст для запоминания, а тот не растерялся и выбрал детский стих. «Для твоей памяти будет лучше, и это немного проще» — вот так он ему и сказал. Ботиночки позади Ты их не видишь и не увидишь. — Рад за тебя, чел, мне бы так радоваться. — Ларри, у тебя депрессия? — С чего ты взял? — Не знаю, может потому, что ты снова выглядишь, как вареный овощ? Ларри пожал плечами и поставил банку пива на пол. Его ноги при этом оставались неподвижными. Он повертел шеей, она сдалась и хрустнула. — Да не, чел, скучно просто. И тухло. Телевизор в гостиной не работал, на улице лил дождь, у Джонсона закончилось пиво. Кошмар. Салли кусал болячки на губах и размышлял над следующей фразой, прокручивая в голове варианты развития событий. Большинство представлялось ему не такими плохими, но даже они не обнадеживали, пока оставались худшие варианты. Была не была. Он тихо позвал приятеля по имени. Тот не откликнулся. Салли положил руку на его колено и слегка потрепал. Ларри поднялся с подлокотника и посмотрел на него. — Я могу попросить кое-что, пока ты не ушёл в астрал? — спросил Сал, убирая руки прочь. — Конечно. Посмотри наверх, как падают бобы. Посмотри вниз, как падает нут. «Пожалуйста, не сейчас», — попросил Салли. — Ты не мог бы почаще говорить со мной на испанском? — Ты ж ничего не поймешь, чел. — А ты говори и сразу переводи. Просто я балдею, когда ты на какое-то время становишься амиго. — Окей. Ларри лег и отвернул лицо к спинке дивана, но ноги убирать не стал. Салли открыл сценарий, в котором нет плохой и хорошей концовки, а есть нейтральная. Всё-таки, это лучше, чем Ларри бы посмеялся над ним и обозвал гребаным фетишистом, но Сал все равно немного приуныл. А чего он ожидал? Никто не стал бы развивать тему почему ему это нравится. К тому же Сал отлично сформулировал комплимент, без всяких пошлостей.

***

— Где находится почта? — ¿Donde estan Correos? — Вы американец? — ¿Eres americano? — Отлично, Сал, сегодня это всё. Фишер демонстративно смахнул с протеза пот и выдохнул. Ларри встал со стула и подошёл к холодильнику. — Предлагаю, в честь победы над элементарными вопросами съесть мороженое. — Хорошая идея. Ларри открыл морозилку, вытащил один нераспечатанный пластиковый контейнер, наполненный ванильным мороженным. Он поставил его на стол, достал две ложки и отодрал примерзшую крышку, надломив её в середине. Они с Салом почти одновременно воткнули ложки в мороженое и начали есть. В комнате раздалось приглушенное бормотание отремонтированного телевизора, когда Ларри нажал на кнопку на пульте. Салли привык сто раз подумать, а потом уже делать. Перебрать, переворошить и накрутить себя до предела, потом всё же сделать. Впервые он попросил о чём-то, не подумав, когда захотел учить с Джонсоном испанский. И из этого не вышло ничего плохого. Добавь Сал немного свободы в свою жизнь, может, сложилось бы все иначе. Но сейчас ему не до спонтанности — надо сделать красиво. — Ларри, а как сказать по-испански «сломанный телевизор»? — Телек в квартире Джонсонов. А если серьёзно — «TV rota». — Окей, ну, а самая банальная банальщина: «я тебя люблю»? — Все почему-то думают, что te amo, но это пафосная форма. По этому, te quiero. — И я тебя. — Чего? А-а-а, подколол, Сал. Салли взял Ларри за руку. Он и не шутил. Ларри и не думал, что это шутка. Поэтому улыбнулся, обнажив только часть передних зубов, и перехватил чужую руку покрепче.

***

— Se ven desde las barandas, por el monte, monte, monte, mulos y sombras de mulos cargados de girasoles. Sus ojos en las umbrías se empañan de inmensa noche. En los recodos del aire cruje la aurora salobre****. — Я понял только «на горе, горе, горе». — Не перебивай, слушай, — Ларри продолжил читать. Салли уткнулся носом в подушку и, так же, как и несколько недель назад, молча вслушивался в ритм стихотворения. Но теперь его память иногда включалась, как красная лампочка на плите, и среди иностранных слов он находил те, которые знал, и мысленно повторял их. Всего один раз стоило похвастаться перед Ларри, а он превратился в буку. Но это, конечно, звучало не совсем как хвастовство, скорее как жалоба. Да, похоже, это была жалоба. Прости, Джонсон. По ночам на улицах веет прохладой. Лиза много-много раз просила их не оставаться в домике на дереве на ночь, но они не послушались, ведь никто не знает, когда потеплеет, а заночевать там им обоим хотелось ещё с зимы. Они отнесли туда одеяла и подушки, а потом взвалили на плечи матрац. Затаскивали они его, едва не переломав все ветки на дереве и нос Ларри. Утром его ещё надо будет спустить обратно, желательно не уронив на землю, а то он испачкается и от Лизы точно попадет. Ненадолго Сал стался один в домике, любуясь, как мушки кружили вокруг фонаря, подвешенного на потолке неимоверными усилиями. Большой мотылёк сел Фишеру на ногу — совсем свихнулся от запаха зажженной на ночь спирали. Мотылёк сел и не двигался, как не двигался и Сал, которому было интересно, как поведёт себя дальше обкуренное насекомое. Ларри застал его за этим странным занятием, аккуратно поднял мотылька за крылышки и выбросил в окно. — Ему уже всё равно, чел, — сказал он и закрыл все окна в домике. А потом он сел читать вслух. Для Салли это была словно музыка, не такая, как Смысловая Фальсификация, намного лучше. Если Фишеру дать сейчас акустическую гитару или, на худой конец, укулеле, вышла бы неплохая песня. Зачем Джонсон читал вслух в такое время, когда можно было просто поговорить с Салли? Как бы сказал он сам — «всё проще», он просто не хотел сейчас разговаривать. Пусть лучше Фишер молчит и лежит на мягкой подушке, укрытый в два одеяла, так хотя бы здесь не будет ужасно неловко. Встречаться с Салли для Ларри значило вести себя с ним по-другому, нежнее, чувственнее. Не каждое действие должно было выражать любовь, но их отношение друг к другу определенно должно поменяться, иначе это по-прежнему будет дружбой. Ларри чувствовал, что это правильно, но немного сожалел о прежних временах, когда было не важно, что значит внезапное объятие, длившееся дольше, чем нужно. Не то, чтобы ему было противно или он не хотел встречаться с Фишером, но все эти перемены грузили Джонсона нещадно. Это не укрылось от Салли, он и сейчас продолжает размышлять об увиденном и ни какая книжка, ни даже чудесный голос Ларри не отвлечет его от этих мыслей. — Ларс, можно мне попробовать почитать? — Нет, Сал, давай я… — Пожалуйста, мне хочется испытать себя. Ларри не может противиться прямой просьбе, это же выставит его мудаком в глазах Фишера, вот как он думал. Он протянул ему сборник, и они поменялись местами: Сал сел под луч света фонаря на потолке, а Ларри лег, стащив с него одно одеяло. — Вот зря ты лег, — сказал Сал. Он хотел заставить Джонсона подняться и пододвинуться к нему ближе, но что делать дальше он не имел представления. — Я вот это вообще не знаю, как читается. Ларри поднялся сначала на локти, а потом полностью неловко оторвал туловище от матраца. Он заглянул в открытую страницу и посмотрел туда, где стоял палец Салли. — Син дэскасо. Это, вроде бы, должно было быть понятно, — он посмотрел на Салли, опустившего глаза в книгу. — Я просто не был до конца уверен, спасибо. Салли медленно повернулся к нему. Они смотрели друг на друга, и Ларри приподнял уголки губ, но его глаза по-прежнему оставались равнодушными, в них даже стояло некое беспокойство. Сал потянулся к чужим губам. Ларри инстинктивно опустил голову, отстранился и отвернулся. Фишер никогда не чувствовал себя так неловко. Он позволил вспышки ярости ненадолго отразиться на своем лице, и отвернулся, чтобы поскорее приступить к чтению. Не к месту Ларри сказал: — Лучше читать вслух, так будет улучшаться произношение. — Хорошо… Sino que, limpios y duros escuderos desvelados*****, — выговорил Салли. Теперь он выглядел равнодушным. Джонсону расхотелось валяться на матраце. Он согнул ноги в коленях и, сгорбившись, остался сидеть лицом к Салли. От холода его всего колбасило, он даже захотел снова отлучиться за пледом, там и обдумать все можно. В спокойной обстановке. «Да хорош уже убегать от проблем. Ну же, устрица, открой свой несуществующий рот и извинись», — подумал Ларри. Мысль, казалось, становилась материальной и передавливала ему грудную клетку. — Ларри, извини, я не хотел тебя смущать, — сказал Сал. Джонсон и не заметил, как тот закончил читать отрывок и перелистнул на другую страницу. — С тобой всё нормально? — Со мной? Вообще-то, это я хотел попросить прощения. — За что? — начал гнуть Салли. — За то, что кажусь дебилом. Сал подавил в себе колкость в ответ, сейчас не время — это может всё только испортить. Никто не запрещает плеваться желчью, но для этого у вас за плечами должны быть годы, проведенные вместе. У них отличный шанс выяснить сейчас отношения, а не поругаться и расстаться. Фишер заставит расколоться этот твердый орешек. Он пожал плечами, поправил одеяло и продолжил читать. Ларри не понял, что это было. Такие жесты должны были означать прощение, но теперь, кажется всё, что в этом мире «должно», нахрен поменялось и не знаешь, какой подставы ждать дальше. Молодец, Фишер, умеешь добиваться своего, Джонсон сейчас будет изливать тебе душу. — Понимаешь, — начал Ларри. — Иногда мне кажется, что если мы с тобой встречаемся, то нам надо вести себя как двое голубков. Но это непривычно, ты же по-прежнему мой лучший друг. Я не знаю, что со мной не так, но я уверен, что ты разбираешься в этом лучше меня. Я чувствую себя полным идиотом. — Надо же. Ларри, ты мой первый парень, хотя я всю жизнь думал, что у меня будет девушка. Мой отец не понятно как на это отреагирует, может, у него начнется длительный запой, а может у него прихватит сердце. И после этого, ты думаешь, я чувствую себя лучше? Салли захлопнул книгу, перевернул её и положил на пол. — Если тебе так некомфортно, брось меня. Я переживу, — а говорил, что не будет устраивать сцен. — Мне просто трудно с этим свыкнуться и я думал, может, и тебе тоже. Я не собирался тебя бросать. — Тогда ты, по-моему, себе уже противоречишь. — Ничего я не противоречу. Больше они не сказали друг другу ни слова. Ларри выключил фонарь, и они легли спать. Салли отвернулся от него, и тот недолго разглядывал его волосы, убранные на верх подушки, и открывшиеся шейные позвонки. Сделав одно движение головой, Ларри больше не ворочался. Салли и Ларри заснули, как две лесные феи, в окружении бабочек. Насекомым было просто замечательно, что парни не шевелятся и не прогоняют их, и они могут сидеть на них и не улетать.

***

Парни сидели под дверью одной из квартир на пятом этаже. Фишер же романтик, он любит тишину и спокойствие, время, проведенное рядом с близким человеком, и заброшенные места. Обоим не хотелось, чтобы их примирение после первой ссоры видел кто-нибудь. Сегодня суббота, Генри сидит дома, у Лизы тоже выходной — дома никак быть нельзя. — ¿Te gusta? — спросил Ларри после короткого поцелуя в шею. — Sí. — ¿La idea era buena? — Sí. Ларри предложил перемирие, а Салли не стал ломаться. Они оба виноваты. Сал, потому что был резок на слова, а Ларри, потому что делал нелепые выводы. Пара дней в разлуке, и Джонсон понял, что теперь ему хочется кое-кого поцеловать. Действительно, его же никто не заставлял проявлять всякие нежности ежесекундно. Это можно делать тонко, но метко. И сразу как-то легче стало. Салли обнял Ларри за талию, положив голову на его плечо. Полчаса назад они вдвоём выпили полбутылки какого-то южного вина, которое им подогнали студенты колледжа. От них обоих несло перегаром, и Сала первое время мутило от этого запаха. Сейчас он чувствует себя намного лучше и не помнит, когда последний раз был настолько рад присутствию Джонсона в своей жизни. — Как пройти в библиотеку? — спросил Ларри. — ¿Cómo ir a la biblioteca? — Кто самый классный из твоих друзей? — ¿Quién es el más genial de tus amigos? — Ты такой симпатичный. — Спасибо. — Переведи, чудак. — Я понял, просто пошутил. Я не знаю. — Eres tan hermoso. — Спасибо.