Процесс очеловечивания

Густая тьма летней ночи застала Райнера вместе с приступом удушья. Ночь липла в окна и равнодушно наблюдала, как извивается на полу грузное тело. Райнер проснулся оттого, что в горле застрял ком холодного горького страха. Когда он, вдыхая воздух с сиплым криком, открыл глаза, показалось, что потолок навис ниже и стены сдвинулись теснее. Хотелось заорать во все горло, но рядом спали товарищи – Райнер чувствовал их теплое дыхание. На койке слева спал Бертольт. Он всегда засыпал в странных позах, чем безмерно потешал друзей. Райнер мог бы дотянуться до его повисшего над полом колена своим и полежать так немного. Прикосновения к Бертольту всегда приносили покой. Но сейчас Райнеру нужно было на улицу: в комнате слишком душно и тесно, а там, в нежных складках чернильной ночи, завесивших окна, ощущается пространство. Райнер медленно поднялся с койки, пробрался к двери, замирая после каждого скрипа половиц, и выбрался в коридор. Оттуда вышел наружу, ступил на холодную дощатку террасы и сделал, наконец, глубокий вдох. В груди приглушенно гудело. Ближе к земле летние ночи всегда комкались в непроглядные клубы темноты, тут и там порванные чернеющими ветками. А кверху, наоборот, разглаживались, смешивались с бледным звездным мерцанием. Бертольт говорил, что это красиво, а после всегда пугался своих слов и отмалчивался часами. Райнер и сам чувствовал, как грудь наполняет тихое ликование, когда смотришь в безграничное небо. Наверное, это было одним из признаков упомянутого как-то Бертольтом «очеловечивания». За спиной раздался скрип, похожий на чей-то зловещий смех, - это дверь открылась. Райнер еще не видел пришедшего, но понял по едва заметному абрису, что это Бертольт. - Снова задыхался во сне? – раздался тихий голос из темноты, а потом Бертольт вышел под слабые звезды. Тьма расступилась перед ним. - Не обращай внимания, лучше иди спать. Я тоже скоро приду. Для Райнера почему-то было важно, чтобы Бертольт высыпался, досыта ел и не переохлаждался на вылазках в суровую зиму. Райнер не раз за собой замечал необъяснимую склонность к проявлению заботы о боевых товарищах, но с Бертольтом всегда выходило иначе. Заботиться о нем было естественно. - Не хочу больше спать, - Бертольт покачал головой и закинул руку Райнеру на плечо. – Давай лучше побудем тут. Райнер ничего не ответил: слова у него иногда исчезали. Он посмотрел вперед, во мглу, и подумал, что очеловечивание – это когда ощущаешь через одежду теплый бок товарища и хочешь простоять так с ним вечность. Когда юные разведчики высыпали на улицу для утренней тренировки, на траве еще держалась золотистая роса. Кошенное недавно поле застилал сизый туман, земля под ногами свежо дышала. Райнер стал напротив Бертольта, сгруппировался для удара и с удивлением обнаружил, что между ними почти не осталось расстояния. Бертольт наклонился ему навстречу и заглянул в глаза – как будто в саму его, Райнера, лживую душу. Во взгляде напротив Райнер увидел задорные искорки азарта. Глаза у Бертольта горели, и от этого его неприметное лицо оживилось и как будто засветилось изнутри. - Это все солнце, - прошептал Райнер. Бертольт посмотрел на него в замешательстве. - Что? Дыхание Бертольта мягко легло Райнеру на губы. Он на секунду потерял мысль, а потом ощутил, как нутро наполняется необъятной радостью, и легкостью, и восторгом. Этих чувств было слишком много, чтобы уместиться в человеческом теле, и Райнер выпустил их наружу вместе со смехом. - Не отвлекайся во время тренировок! – закричал он и прыгнул на ошарашенного Бертольта. Они повалились на землю, в мокрую траву, и покатились по ней совсем непрофессионально, не как солдаты, убийцы или мессии смерти, а как самые обыкновенные глупые мальчишки. Райнер вдыхал утренний воздух и смеялся. Он чувствовал, как под ним вздымается грудь Бертольта, и слышал, как из нее вырываются тихие счастливые смешки. Бертольт схватил Райнера за грудки и откинул в сторону. Райнер упал навзничь, и его бока сдавили острые колени. Бертольт расправил плечи, откинул голову назад и, вытянув вверх руки, глубоко вдохнул. Больше воздуха, больше! Его грудь вздыбилась, и Райнера окатило волной скрытой в ней силы. Райнер напряг пресс, приподнялся и схватил Бертольта за влажные волосы. Бертольт подался вниз, и Райнер слизнул капли росы с его щеки. Роса была холодной, а щека у Бертольта – горькой и колючей от пробивающейся щетины. Бертольт замер, и Райнер замер тоже. И все вокруг как будто замерло, только доносились как сквозь вату крики Эрена и пульсация собственного сердца. Раньше Райнер его не слышал. Бертольт смотрел на его губы выпученными застывшими глазами. Ну давай, молил его Райнер, сделай что-нибудь, скажи что-нибудь. Но Бертольт не двигался и молчал. - Эй, ребят, вы там в порядке? – крикнула Саша и швырнула неумеху Спрингера через плечо. Бертольт вздрогнул, поспешно поднялся на ноги, нервно отряхивая штанины. - Да, Саша, все хорошо. Райнер остался на земле. Смотреть в лицо Бертольту было страшно. Но Бертольт протянул ему руку, и Райнер благодарно ее принял. Когда он поднялся, Бертольт не спешил отпускать его ладонь. Райнер смотрел на их грубые мозолистые руки, соединенные прикосновением, и думал, как это стыдно, страшно и хорошо держать их вот так. И не хотелось, чтобы кто-нибудь видел, и не хотелось, чтобы Бертольт разжимал пальцы. Райнер стал к Бертольту вплотную, чтобы загородить их руки от любопытных взглядов. - Знаешь, - прошептал Бертольт ему на ухо, - в этом что-то есть. - Есть, - согласился Райнер. Хотелось сказать что-то еще, но слова снова потерялись, и поэтому он просто сжал руку Бертольта покрепче. Этим вечером была их с Бертольтом очередь убирать в конюшне. Хотя время клонилось к десяти вечера, на улице было еще по-дневному светло, а вот в конюшне, освещаемой одним маленьким окошком под потолком, уже сгущались тени. В узком луче белесого света, пробившегося из окна, клубилась седая пыль. Медленно вздымались могучие груди лошадей, и хруст сухого сена иногда прерывался тихим ржанием. Бертольт натирал шваброй пол, изредка бросая взгляды на расширяющуюся дорожку света под потолком. - Этот луч как будущее, только не наше, - сказал он своим как обычно тихим голосом, и Райнеру в нем послышалось сожаление. Раньше Бертольт не делился своими мыслями. Замкнутый и молчаливый, он предпочитал слушать. - Разве у нас вообще может быть будущее здесь? – спросил Райнер. В глубине, в жалких ошметках человеческой души ему хотелось, чтобы Бертольт сказал «да». Но Бертольт не ответил. Он бросил на пол швабру и сел на сваленное в кучу пряное сено. - Подойди сюда, - позвал он, и Райнер опустился рядом. От душистых трав и темноты кружилась голова. Бертольт взял его за руку. Райнеру почему-то никак не удавалось нормально дышать, особенно пока шершавые пальцы Бертольта скользили по его собственным, таким же шершавым, покрытым тонкими розовыми шрамами. - Человеческие руки удивительны, - сказал Бертольт. – Ты помнишь это? Райнер покачал головой. - Не помню. Забыл. - Наверное, они активируют какие-то внутренние системы, - продолжал рассуждать Бертольт, а Райнер слушал его затаив дыхание, боясь спугнуть редкий миг откровения. – Они точно отвечают за какие-то важные процессы, потому что, когда я делаю вот так, - Бертольт снова провел по пальцам Райнера и сжал его ладонь обеими руками, - у меня ускоряется пульс. Ты ведь тоже это чувствуешь? - Чувствую, - ответил Райнер и громко, вязко сглотнул, потому что лицо Бертольта было в этой темноте, совсем рядом, и его глаза горели как два маленьких костра. - Человеческое тело странное, - прошептал Бертольт. - Странное, - согласился Райнер и добровольно упал во тьму, в ту сторону, где сидел Бертольт. Райнер навалился на него, разомкнул губы, и тут же под них попала теплая кожа шеи. Бертольт выдохнул жарко и сухо, и Райнер подался вслед за этим дыханием губами. Кожа под ними становилась все горячее, пока не раскалилась до предела – Бертольт провел по губам Райнера языком. Райнер попытался схватить его зубами, но успел поймать только нижнюю губу. Бертольт замычал, схватил одной рукой Райнера за шею, а другой взъерошил его волосы, провел широкой ладонью от макушки до затылка и вцепился в пушок на загривке. Все вдруг стало как-то слишком. Сено слишком сладко пахло, над головой клубилось слишком много пыли, внутри слишком громко стучало сердце, слишком оглушающее пульсировала кровь в висках, слишком много желаний облепило тело со всех сторон, и Райнер никак не мог решить, за какое же ухватиться. Желания испарялись от соприкосновений с кожей Бертольта и поднимались вверх, под потолок, горько-сладким паром. Бертольт что-то зашептал Райнеру в плечо, тот не разобрал. Но шепот поднимался выше вместе с губами Бертольта – по шее, по подбородку, к губам и вбок на два вдоха-выдоха. И тогда Райнер разобрал: «Сними… сними…» Что снять, что? Бертольт шептал и шептал, пока Райнер не защелкал пряжками на ремнях его формы. Когда Райнер расстегнул первый ремень и бросил его на пол, Бертольт замолчал, облизал мочку уха и порывисто, как коршун, напавший на жертву, вцепился зубами в шею. Райнер понял: Бертольту страшно, Бертольт запутался. Да он и сам уже не понимает, что происходит. Последний ремень с формы Бертольта упал на пол, свернулся, как змея. Райнер оставил сухой поцелуй на щеке и прижался губами ко лбу. Целомудренно и нежно, как матери целуют своих детей. От этого стало спокойнее. Застежки на форме Райнера звенели под ловкими пальцами Бертольта. Он справлялся с ними быстрее, умелее, словно вовсе не дышал сейчас судорожно Райнеру в плечо, а помогал раздеться перед сном раненому бойцу. Ремни извивались на полу. За стеной раздались голоса, но сгущающийся с каждой минутой сумрак поглотил их и растворил в своих мягких недрах. Бертольт снял рубашку и стыдливо свел плечи. Райнер не мог разглядеть, но чувствовал, как они напрягаются под его ладонями. Он и сам испытал запоздалое чувство стыда. Сейчас, когда одежда лежала на полу, а под пальцами струилась теплая кожа Бертольта и его выдохи падали на губы, скатываясь вниз, к разогнавшемуся сердцу, не было времени для бесед с нравственностью. Бертольт был прав: человеческие руки удивительны, все человеческое тело удивительно. Такое слабое, несовершенное, оно, наверное, наделено исцеляющими свойствами. Райнер не помнил. Но, когда твердые мышцы Бертольта пульсировали под подушечками его пальцев, Райнеру казалось, что он извлекает мелодию из лучшего в мире музыкального инструмента. Бертольт навалился сверху, мягко толкнул Райнера назад, и тот провалился в сладкое свежее сено. В рот забилась трава, над головой поднялось облако удушливой пыли. Райнер закашлялся, затянулся пыльным воздухом, и на последнем сиплом вдохе его рот накрыли губы Бертольта. Если смерть от нехватки кислорода выглядит так, то Райнер не против совершить самоубийство. Бертольт терзал его губы своими, облизывал и ускользал сразу, как только Райнер хотел переплести свой язык с его. Райнер не знал, что Бертольт может быть таким. И он хотел знать больше, еще больше. Бертольт что-то бормотал, спускал бессвязные слова по ступеням из поцелуев вниз, от губ к шее, от шеи к груди, от груди к животу. Кожа Райнера под его распухшими огненными губами слабо вибрировала, вбирая отголоски каждого звука, каждого прикосновения. Бертольт положил ладони на бедра Райнера, и это было самое лучшее место для них. Все тело Райнера было идеальным местом для рук Бертольта, и для губ Бертольта, и для каждой клеточки его существа. Эта мысль промелькнула в голове Райнера быстро, неуловимо, затерялась среди прочих бессвязных обрывков блистательных озарений. Но даже этой мимолетной тени хватило, чтобы все внутри Райнера заволновалось, а в горле застряли слова на неведомом языке. Райнер никогда бы их не произнес, потому что не знал, он мог лишь догадываться, что они значат. Райнеру хотелось верить, что и к Бертольту они придут, что он тоже поймет. Очеловечиваться было страшно, но куда приятнее, чем превращаться в титанов. Райнер чувствовал, как его огромное покрытое броней тело излучало свет и сотрясало пространство вспышками. Это было как свет электрической лампы – холодная бездушная издержка необходимости. Человеческое тело Райнера умело гореть изнутри, и этот огонь мог бы отогреть ледяные острова заморья. - Райнер, Райнер, - бормотал Бертольт, - ты помнишь, как люди это делают? Ты помнишь? - Нет. Сделай как хочешь. - Хорошо, только… - губы Бертольта снова оказались рядом с ухом Райнера, его голос кружил со всех сторон, - только потом ты тоже сделай. Бертольт скользнул вниз, оставил несколько поцелуев на члене, и Райнер почувствовал, как по телу разливаются тяжелые волны кипятка и каждая мышца натягивается в мучительном ожидании… чего-то. Бертольт аккуратно развел его ноги. От паха до колен прошелся щипками холодок, кожу щекотало мягкое сено. Райнер скрестил ноги у Бертольта за спиной – ему хотелось чувствовать больше, ближе, теснее. Бертольт подхватил его под ягодицы, медленно огладил их, наклонился, осыпал поцелуями пресс и резко вжался в Райнера, выбивая из него вместе с воздухом болезненное изумление. Райнер умел терпеть боль. Он сжал зубы и вцепился в плечи Бертольта железной хваткой. Бертольт сделал еще один толчок и остановился. - Что, что такое? – спрашивал Бертольт, зацеловывая каждый участок кожи, до которого мог дотянуться. - Ничего, продолжай, - прохрипел Райнер, и вышло не так твердо и уверенно, как он хотел. Но Бертольт, оставив смазанный поцелуй на груди, подался назад, медленно вышел, нежно прикусил кожу на внутренней стороне бедра и, словно извиняясь, провел языком по члену Райнера – от основания до головки, покружил вокруг нее языком и вобрал в рот. Райнер приподнялся на локтях, но локти утонули в траве, провалились вниз, и все мысли тоже проваливались вниз, в небытие. Райнеру с трудом удавалось уловить эхо внутренних монологов. Бертольт сжал его член одной рукой, провел вверх-вниз, надавливая подушечками пальцев на выступающие вены, а второй вновь раздвинул ягодицы. Райнер почувствовал, как медленно и аккуратно кружат по коже и проникают внутрь шероховатые пальцы. Сначала один, затем второй. Бертольт проталкивал их вперед медленно, другой рукой лаская член. Райнер притянул к груди одну ногу, и Бертольт тут же нашел губами его колено. Потом вдруг пальцы исчезли, чтобы появиться на бедрах, коленях, животе, подбородке, пустить теплые ручьи прикосновений по волосам от макушки до затылка. Пальцы Бертольта вдруг окружили его со всех сторон, окутали бережной лаской, и это было так не похоже на весь окружающий мир, на текущий в их венах холод. Так должно быть с людьми, не с ними. Пойманный в ловушку прикосновений, Райнер не сразу понял, что Бертольт снова входит в него, на этот раз медленно, осторожно. Отголоски боли разлетались где-то внутри и тут же растворялись в осознании того, что именно Бертольт сейчас рядом с ним, что это почему-то чрезвычайно важно. Бертольт сделал плавный толчок, потом еще один и еще. Было не хорошо и не плохо, было жарко, липко, непонятно, удивительно. - Жан говорил как-то, что со временем станет приятно, - донесся голос Бертольта из мглы. - И так хорошо, - отозвался Райнер. Слова давались ему с трудом. Бертольт упал ему на грудь, обнял своими сильными руками, и Райнер вцепился пальцами в его спину. Теперь Бертольта можно было прижать к себе руками и ногами, и Райнер притянул его к себе, обхватил так сильно, как только мог. Бертольт тоже сжимал его не щадя, как будто они были сцепившимися в схватке врагами. Бертольт извернулся, толкнулся под другим углом, и Райнер тихо выдохнул под ним, замерев. Теперь действительно было хорошо. Бертольт оставил на шее Райнера несколько укусов и повторил движение. Дыхание Райнера, опалявшее его лицо, налилось томной тяжестью. Райнер подался вниз, сполз по скользкому сену. Трава упала на лицо и засыпала живот. Вдруг стало холодно. Бертольт сделал последний толчок и отстранился. Райнер в растерянности зашарил руками рядом, пытаясь найти теплую кожу Бертольта. Тот упал рядом через мгновение, прижался губами к щеке. Дышал он быстро и отрывисто. - Теперь ты, - сказал Бертольт. Хрипотца в его голосе была сродни легким прикосновениям, мимолетно пробегающей по телу щекотке. Райнер вдруг осознал, что у него от волнения подрагивают кончики пальцев. Бертольт был совсем рядом, раскрывшийся для него одного, и куда-то за бревенчатые своды крыши устремлялась степень доверия. Бертольт перевернулся на живот. Ему наверняка было неудобно лежать, проваливаясь в пыльную траву, и Райнер потянул его на себя за твердое плечо. Но Бертольт мотнул головой, дернулся, требуя оставить его в той же позе. Хорошо, подумал Райнер, пусть так. Он огладил спину Бертольта двумя руками. Спина была уже, чем у Райнера, а лопатки острее. И так хорошо эта изрубцованная шрамами спина ложилась Райнеру под пальцы. Одной рукой Райнер скользнул Бертольту под живот, нащупал набухшую влажную головку, потер ее большим пальцем. Бертольт еле слышно охнул и приподнял таз, еще больше зарываясь лицом в сено. Райнер обхватил его член ладонью и задвигал ею вверх-вниз быстро и резко. Бертольт приглушенно дышал, и иногда из его рта вырывались глухие стоны. Райнер уткнулся носом ему в затылок, лизнул шею, спустился цепочкой укусов на плечи. Как поразительно и прекрасно, что Бертольт сейчас лежит под ним, и его сильная спина вздымается под поцелуями Райнера. Райнер провел языком дорожку вдоль позвоночника и прикусил кожу на пояснице. Прошелся по отпечатку тугого форменного ремня мокрыми поцелуями. Кожа на пояснице Бертольта слабо поблескивала от слюны. Райнер сполз, опустился коленями на холодный пол и медленно прижался губами к ягодицам. Бертольт замер и, как показалось Райнеру, даже не дышал. Райнер раздвинул ягодицы Бертольта руками, повторил языком их плавный изгиб. Бертольт тоже подался назад, ему навстречу. Райнер обвел языком стенки ануса и нырнул кончиком внутрь. Было странно, губы и нос щекотали волосы, хотелось еще. Райнер обвел ребристые стенки языком, облизал свои пальцы и протолкнул один внутрь на фалангу. Бертольт выгнулся, насколько позволяла мягкая подстилка. Райнер мог только догадываться, что Бертольт сейчас пытается рассмотреть его в темноте. Когда первый палец вошел, Райнер добавил к нему второй, развел их внутри. Бертольт толкнулся к нему. Райнер добавил третий палец. Бертольт сдавленно зашипел. - Прости. Больно? - Нет. Продолжай. Райнер вынул пальцы, навалился на Бертольта сверху, зацеловывая лопатки и плечи, и сделал первый сдержанный толчок. Вошла только головка, но Бертольт сжался, мышцы его спины закаменели. - Тсс, - шептал Райнер. Бертольт фыркал и просил продолжать. Райнер толкнулся снова. Было тяжело, туго и очень горячо. Ртом он дотянулся до шеи Бертольта, впился в нее зубами. Еще один толчок. Райнер хотел, чтобы Бертольту тоже было хорошо, хотел, чтобы Бертольт тоже испытал необъяснимое и радостное чувство важности всего происходящего. Бертольт пихнул его пяткой в спину. Райнер остановился. - Хочу по-другому, - донеслось из мглы. Райнер не понимал, что это значит, но вышел из Бертольта и встал с него. Бертольт перевернулся на живот, нащупал руку Райнера и потянул его на себя. Райнер опустился рядом. Бертольт перекинул ногу через его живот, завел руку за спину, и Райнер только тогда понял, что происходит. Бертольт опускался на его член очень медленно. Райнер протянул ему руку, они сплели пальцы, и в одном этом скромном жесте было столько всего откровенного, что страшно было сделать лишнее движение. Дышал Бертольт тихо, но тяжело, а двигался плавно, и Райнер мог различить в темноте, как грациозен и полон пленительной бурлящей мощи силуэт его товарища. Райнер держал руки Бертольта в своих ладонью к ладони, пальцем к пальцу, чувствовал каждый шрам, каждую мозоль и был совсем как настоящий человек. И это, наверное, было неплохо. Когда Бертольт упал рядом, Райнер положил его голову на свое плечо. Дорожка дневного света под потолком стерлась темно-фиолетовыми сумерками. - Ты был прав, Бертольт, - Райнер оставил спокойный и долгий поцелуй на его виске, - человеческое тело удивительно. - Когда-то мы знали это наверняка. - Мне кажется, мы будем знать об этом всегда. - Может быть. Бертольт замолчал, и Райнер знал, что он не скажет ни слова еще несколько часов или, может, весь следующий день. Его собственные слова снова где-то потерялись. Ну и пусть, Райнер не хотел сейчас их искать.