Всё началось с улыбки.

Всё началось с улыбки. В первый тренировочный день Акинфеев пошутил удачно, хоть и зло, мол, «хоть до дома не проблематично добираться, мужики, ищите и в этом положительные моменты!», чем заставил половину состава согнуться в три погибели до прихода Черчесова, который быстро восстановил нарушенную дисциплину и намекнул о необходимости держать рот на замке. Головин же остался в числе тех, кто иронии не оценил, но приличия всё же вынудили его хмыкнуть на столь очевидное заявление, хоть и отдавал этот смешок горечью. Они не были сильной командой и надеяться им было не на что. Всем — от ассистентов до самого тренера — приходилось держать оборону и сохранять шаткое хладнокровие, потому что ни для кого не являлся секретом очевидный вылет хозяев из Чемпионата ещё в рамках группового этапа, о чём без устали повторяли и отечественные, и западные наблюдатели. Саша окинул сидящих на поле мужчин каким-то растерянным взглядом, полным вины за не совершённое преступление, но те продолжали прыскать в кулаки и прятать улыбку от раскрасневшегося в пылу раздражённого монолога Черчесова, который неустанно втирал своим подопечным о «недопустимости таких упаднических настроений». Аравия, Египет, Уругвай — действительно, не о чем беспокоиться. Головин едва удержался от того, чтобы закрыть уши руками и не слушать ту неправдоподобную хрень, которой разбрасывался их тренер с маниакальным упоением, достойным лучшего применения. Он старательно запрятал весь скептицизм поглубже, в самое нутро, и решительно задрал острый подбородок, не желая поддаваться панике раньше времени. Они ещё не вышли на поле, а уже собираются уходить, даже не попытавшись. Его взгляд блуждал по скучающим лицам футболистов, вероятно размышлявших на тему рациональности своего пребывания здесь, но зацепился за одно конкретное, чтобы изучающе мазнуть по заострённым чертам и остановиться. Нет, сердце не перестало биться в привычном ритме, а бабочки в животе не стремились прорвать оборону. Ясные голубые глаза смотрели прямо на него, и Саша почувствовал, как внутренности опалило приятным теплом, как обычно случается, когда солнце выглядывает из-за плотного скопления серых туч. Уголки тонких губ едва заметно дрогнули, слегка приподнялись и замерли в этом положении на несколько томительных секунд точно; Головин не считал намеренно, о чём жалеет теперь, прокручивая в своей памяти этот момент. Он нервно передёрнул плечами, успешно маскируя действие под привычную разминку, но по какой-то причине знал, что обманный манёвр не прокатит, не отвлечёт внимание, — не даром полузащитник. Безобидная улыбка сменилась кривоватой ухмылкой, говорящей, многообещающей даже; Денис откинулся на зелёный газон на локтях, склонив голову набок совсем по-кошачьи, вынуждая тяжело сглотнуть под пристальным наблюдением. И откуда только взялся такой — въедливый — с этим своим пытливым взглядом? Проблема в том, что Саша ответы знал заранее, просто не рискнул задать правильных вопросов.

* * *

Они отстреливают групповой этап так, как ещё никогда до этого в истории. «В сухую» отделывают Саудовскую Аравию, дают небольшую фору Египту, прежде чем вырваться вперёд на два мяча ближе к победе, но тормозят на Уругвае, пропуская трижды и не забивая в их ворота ни одного гола. Черчесов принимает поздравления, бешеные толпы фанатов ликуют, соперники пребывают в смятении, потому что всё идёт «не так, как всегда». И с последним Головин безмерно солидарен. Идеальное описание всех последних недель. И последующих — тоже. Саша помнит, как Черышев залетел в раздевалку после матча с Уругваем, на ходу стягивая прилипшую к телу футболку. В отличие от остальных, его поведение ничем не выдавало разочарования проведённой встречей, только пальцы заметно подрагивали, выставляя внутреннее напряжение напоказ. Головин перехватывает его в узком коридоре, в который Денис позорно ретируется, не способный вынести переругивания остальных, и сжимает запястье с такой силой, которая ещё сохранилась в нём после изнуряющего матча. — Мы победили, ясно? Прошли дальше. Этого достаточно. В горле неотвратимо пересыхает, кожа неприятно зудит в местах соприкосновения, словно просит: «Разожми пальцы, больно», но Саша не собирается отступать, терпеливо вглядываясь в усталое лицо напротив. Приятная улыбка стирается насмешливым оскалом, который портит общую картину. — Не терплю полумер. Не так должен был закончиться групповой этап. Нас испанцы по полю размажут, учитывая сегодняшний опыт. Могли сразу капитулировать, нет, надо было разводить клоунаду, собирать команду... чемпионы ху... Денису не идёт образ капризной истерички, и это вынуждает перенять бразды правления в свои руки. Саша думает, что это — идеальное оправдание за его поступок, а ещё ему кажется, что их первый поцелуй не должен быть таким — отчаянным, почти безысходным. Ему не прописывают в челюсть, как он ожидал минутой ранее: напротив, вжимают в холодную стену, вплетаются пальцами в короткий ёршик на затылке бездумно крепко, как за спасательный круг, и терзают чувствительные губы своими. Черышев целует так голодно, словно ждал этого всё то время, что они провели бок о бок. И воздух, как назло, не заканчивается, подстёгивая продолжать. Когда конец нужнее всего, он никогда не наступает. Денис отстраняется первым, резко, со свистом втягивая воздух, прижимается горячим лбом к его, но глаз не размыкает, и впервые Саше становится страшно от тишины, что окутывает их плотным куполом. Интимной её вряд ли назовёшь. Скорее — гнетущей. Они стоят так ещё мгновение: Головин ослабляет объятья, чтобы в следующую секунду ловить руками пустоту и провожать напряжённую спину Черышева по коридору. Впереди — Испания. А может быть и победа. Саша не уверен, что намерен получить ответы на свои вопросы. Его губы горят так, словно с них содрали кожу и опалили раскалённым огнём, но вкус их до дрожи правилен.

* * *

Победителей не судят и не отправляют на допинг-контроль, но с ними случается именно это. — Мы победили. И плевать, что скажут другие, — в голосе Черышева проскальзывают стальные ноты, хватка на запястье усиливается пропорционально бушующим внутри эмоциям, и это больно, но Головин упрямо молчит. — Победили, слышишь? Ему безумно, до одури хочется успокоить взбешённого судейским решением Дениса, как он делал всего лишь несколько недель назад, в похожей ситуации, но что-то останавливает его, не позволяя сократить разделяющее их расстояние. В тёмном взгляде Черышева что-то неуловимо меняется, и он резко убирает руку, делая шаг в сторону. Головин не хочет думать, что это послужило ответом на его невысказанный вопрос. Вопреки этому, Саша знает, что это — именно он.

* * *

Москва провожает триумфаторов тёплым дождём. Россия взбудоражена победой сборной, празднует и гордится — временно, а герои медленно разъезжаются в разные уголки мира, намереваясь вернуться в привычный жизненный ритм. Возможно ли такое? Головин не знает. Он вообще не уверен, что теперь его дальнейшие будни соизмеримы с понятием «привычно». Вкус победы отвратительно горчит на кончике языка, потому что в бою за неё пришлось пожертвовать нечто большим — настолько, что Саша даже думать боится о предложенной цене. Вряд ли золотая медаль способна запечатать дыру, образовавшуюся в груди. Если её вообще способно что-то запечатать. Наверное, это и есть неотвратимость. Их последнее рукопожатие — нарочито сухое, отдающее противным официозом, от которого к горлу подступает неприятный тошнотворный ком, порождая вполне естественное желание проблеваться, чего не позволяют рамки приличий. Не то чтобы Саша надеялся на прощальный поцелуй, тёплые объятья и прочие прелести дешёвых слезливых мелодрам, но крошечные отголоски в нём всё же теплились, несмотря на непробиваемый реализм в отношении всего происходящего. Это же Денис «быстрые ноги» Черышев. С ним никогда нельзя загадывать наперёд. Потому что для него «наперёд» — понятие растяжимое. — Если увидишь мяч на поле, — неожиданно говорит Черышев, поправляя ремень сползающей с плеча лямки рюкзака, — не сомневайся и веди к воротам. Я уверен, что ты и один способен победить, без посторонней помощи, — доверительно сообщает он, расцепляя хватку горячей ладони и выпуская его руку из своей. В аэропорту жарко, но кожу холодит: кажется, ещё мгновение — и почернеет, покроется льдом. Саша смотрит растерянно, не понимая, к чему была сказана эта странная реплика, но Черышев спиной пятится к турникетам, безошибочно лавируя между снующими вокруг толпами людей, и улыбается — ярко, неприкрыто, как звезда перед падением. Будто бы прощаясь. Осознание этого накрывает Головина слишком поздно, когда Денис уже проходит контроль и сливается с пестрящей яркими цветами массой прохожих. Как и то, что сказанное к футболу не имеет никакого отношения. Сил на слёзы не остаётся, но колени предательски дрожат, грозя встречей с грязным кафелем, и Саша вдыхает так глубоко, насколько может, лишь бы задавить вырывающуюся изнутри боль, ломающую рёбра. Всё началось с улыбки. Улыбкой всё и закончилось.