Koh Samui

Юнги смотрит Намджуну прямо в глаза, и тот ловит его непривычно счастливый взгляд. Глаза у Юнги буквально светятся, и от уголков разбегаются тонкие морщинки, каких Намджун и не припомнит, кажется. Юнги стоит, замерев, по колено в солёной воде, раскинув худые свои руки в стороны, и улыбается так ослепительно ярко, что Намджун невольно сглатывает. Юнги словно говорит «вот, смотри, это моё Море, всё это бескрайнее Море, и, если ты захочешь, я подарю его тебе». Для Юнги Море, это нечто особенное. Настолько особенное, что Намджун, при всём его красноречии, просто не берётся описать отношения этих двоих. Юнги худой, очень худой и ломкий обычно, как иссохшаяся бумага, и белый-белый, словно молочный. Но когда рядом Море, он неуловимо меняется, наполняясь особенной какой-то, очень живой жизнью. Намджун даже ревнует. Немножечко. На Юнги белоснежная хлопковая рубаха, такая широкая, что на солёном морском ветру она хлопает, как парус на мачте. Простая рубаха с глубоким вырезом и длинными рукавами, в которой Юнги кажется даже более тоненьким и более хрупким, чем он есть. На Юнги чёрные хлопковые штанцы, замечательно удобные, просторные, закатанные так, чтобы солнцу являлись круглые коленки. Коленки уже откровенно розовые. Юнги стоит в этих парусах, бесконечно счастливый, тихий и щедрый даритель своего самого главного сокровища (по крайней мере, именно так думает Намджун). Намджун сидит на мелком-мелком светло-жёлтом песке, у него штаны синие с фиолетовыми разводами, и майка без рукавов белая, а на левой щиколотке глупый, наверное, браслет из меди с бирюзой. Он-то солнца не боится, у него кожа и безо всякого загара тёмная, золотистая, вот он и сидит, подставив плечи под горячие лучи. Намджун сидит на мелком песке скрестив ноги, смотрит на улыбающегося Юнги, на его белую рубаху, колышащуюся на солёном ветру, и думает, что будь у них кораблик, чуть более прочный, чем бумажный, он встал бы за штурвал не задумавшись. Рыбка любит Море. - Мне нравится, - тихо говорит Юнги, словно Намджун может не понять его без слов, - мне так нравится Море, Джуни. И улыбается ещё шире, ещё ярче, затмевая солнце. (По крайней мере, так думает Намджун.) - Я знаю. Ты ему тоже. Юнги кивает, медленно-медленно опускает руки в тёплую зелёно-голубую воду, и смотрит на свои ладони через малюсенькие волны. Солнце жалит Намджуну плечи. - Вылезай, обгоришь. - Не обгорю, - отвечает Юнги, словно толком не понимая, что именно. Ему просто нравится быть в солёной воде. - Юнги. - Подожди ещё минуточку. Потом, конечно, Юнги тихо стонет в их маленькой комнате, на широкой измятой кровати, когда холодный от кондиционера воздух остужает мазь от ожогов на его загривке, на шее, на припухших ушах. Намджун мажет очень аккуратно, бережно, насколько может, а круглые покрасневшие коленки сначала мягко целует, только потом смазывает лекарством. - Я же говорил. - Не ворчи. - Не ворчу, хорошо. Намджун ложится рядом, вытягивает гудящие от долгой ходьбы ноги, и осторожно приобнимает непослушную рыбку. Рыбка любит море. - Я тут очень счастливый, - говорит Юнги, и в последнем слове слишком много шипящих для него – оно выходит скомканным и очень шепелявым. Но Намджун это любит очень сильно, а Юнги старается не забывать об этом. - Я знаю. Намджун улыбается мягко, когда целует лохматую, пахнущую солью макушку, гладит впалый шелковистый живот широкой ладонью, и молчит. Когда Юнги счастлив, он готов на всё, лишь бы это счастье продлить. - Хочешь, - тихо говорит Намджун, когда уже давно стемнело, когда почти стихают голоса на улице, и он не уверен, спит его рыбка, или нет. – Хочешь, мы останемся здесь? Хоть навсегда. Юнги не спит, он даже вздрагивает немножко, когда слышит эти слова, и ему нужно время, чтобы подумать, чтобы погладить широкую прохладную ладонь на своём животе. - Ты любишь свою работу, - наконец, говорит он, хоть это совсем не то, что было нужно сказать. - Я найду работу тут, - легко отмахивается Намджун, потому что как Юнги любит Море, так он сам любит Юнги. – Любую, ты же знаешь, что я многое могу. Вообще-то, у Намджуна руки растут прямиком из мягкого места, а ещё, он педант, придира и чистюля, ему важен комфорт и чёткое понимание обязанностей, но он предлагает такое, причём, совершенно искренне, и Юнги очень ценит это, прижимаясь к нему всей спиной. - Тут ничего нет, - пробует Юнги, и горло начинает сводить, - совсем ничего нет. - Тут есть твоё Море, - Намджун умело скрывает свою дурную ревность, прячет её за мягким выдохом, тёплой улыбкой. – Солнце, песок, пальмы, вкусная еда, красивые рыбки… - Но тут нет ничего д л я т е б я. - Ошибаешься, - Намджун даже мотает головой, - тут есть твоя широкая улыбка, твои светящиеся счастьем глаза, твои обгоревшие плечи, твой смех, твой… - А твоё? Там, где мы будем жить, должно быть что-то для нас двоих. – Юнги даже поворачивается, медленно и осторожно, тихо шипит, когда ткань простыни касается красной кожи, и смотрит на Намджуна через тропическую темноту. – Иначе выходит нечестно. - Ты для меня важнее всего. Фраза, кажется, и привычная, и простая, и в чём-то штампованная, но Намджун умеет придавать словам такую глубину, что у Юнги опять в глазах щиплет, и вдох не влезает в горло, никак. Потому что Намджун не врёт. Никогда и ни в чём не врёт Юнги, не скрывает, не недоговаривает, он всегда кристально честен в своих словах. Особенно, если дело касается чувств. - Тут ужасный интернет. - На инстаграм хватает, и ладно. - Тут жарища. - Придумаю пляжную моду. Нью бренд дейли Ким. - Люблю, - говорит Юнги, вместо очередной отговорки, шмыгает носом, и прячет лицо у Намджуна на груди. Конечно, они тут не останутся, и это знают оба. Наверное, просто всё дело в том, что небольшой остров Таиланда – не их дом, который им ещё предстоит найти. Но эта готовность отдать всё, отказаться от всего просто ради того, чтобы Юнги улыбался, последнего не просто греет – спасает. - Меня? – Намджун усмехается осторожно, чтобы не задеть ненароком. Юнги дуется, фырчит даже, хмурится Намджуну в грудь. - Идиот. - Это «да»? - А сам как думаешь? - Всяко думаю. Это вот – абсолютная правда. Намджун д у м а е т. Он делает это постоянно, в любых обстоятельствах, когда нужно и когда не стоит. В голове его – райские сады и лабиринты, головоломки и клубки из мыслей, мыслей, мыслей. Юнги думает тоже, да только совсем иначе: каждая его мысль весит никак не меньше тонны, от каждой его мысли веет если не холодом, то болотной тиной, и он сам в этих мыслях вязнет и почти тонет: Намджуну очень тяжело его спасать. Но. Есть одно небольшое, но веское но – Море. Когда Юнги с ним рядом, его голова делается сказочно пустой, восхитительно лёгкой, как пёрышко, как пара крупинок соли, не больше. Когда Юнги на море, ему очень с Намджуном бывает трудно, потому что тот всё думает, думает, думает… и мысли эти тянут его к земле, поэтому Юнги не разрешает ему заплывать слишком далеко: а то как потонет. - Тебя. Тебя, конечно. Юнги возится и опять болезненно шипит. Но в открытое окно ветер вносит запах Моря, вынуждая маленького хрупкого Юнги улыбаться так, что у Намджуна горит что-то в груди. В без малого шесть утра небо ещё сероватое, а море спокойное и сонное. Прохладный песок приятно похрустывает под босыми ступнями, Намджун перебирает в кармане широких штанцов, изукрашенных изображениями слонов, гладкие ракушки, и чуть прижмуривается от ярких солнечных бликов на спокойной воде. Юнги, сонный и потрёпанный, обычно не способный проснуться раньше полудня, шлёпает по самому краю воды, и такие же сонные детёныши волн лижут его пятки. Юнги просто идёт вперёд, на нём всё та же белая кофта, защищающая пострадавшую вчера кожу от новых ожогов, да смешные дурацкие плавки с каким-то детским рисунком. Ноги у Юнги совсем-совсем белые (не считая розовых коленочек), худющие и какие-то мальчишеские, почти детские. Намджун чуть отстаёт, и смотрит, смотрит не отрываясь. Потом он смотрит на Море, уютное и мягкое море, бесконечно красивое море, и медленно выдыхает. Весь-весь воздух из лёгких, почти до боли, почти до головокружения. Где он, и где Море. Тут всё понятно, конечно. - Я так счастлив здесь, - говорит Юнги, когда Намджун, тихонько справившись с собой, нагоняет Юнги сзади, обнимает осторожно, а потом достаёт из кармана и завязывает на тонкой птичьей шее простенькое ожерелье из чёрного шнурка и белых ракушек. Юнги трогает подарок осторожными пальцами, изучает внимательно. - Оно красивое? - Да. - Ракушки белые? - Белые. - Мне идёт? - Очень, - говорит Намджун и улыбается, хоть и не видит, как ожерелье смотрится. - Ты дурак? - Да. Намджун соглашается по инерции, не поняв сути вопроса, а потом оба смеются, потому что вышло забавно. - Понеси меня, я устал, - шепелявит Юнги, а потом взбирается Намджуну на спину, обнимает за плечи, и как-то вдруг неожиданно мягко, очень о с о б е н н о целует того в шею, каждый нагретый солнцем позвонок под золотистой кожей. - Ты же ничего не понимаешь, Джуни. - Чего? - Я здесь так счастлив! - Я вижу. Я знаю. Я понимаю, Юнги. И поэтому я… - Здесь, - с нажимом повторяет Юнги и даже кусает за ухо, не сильно, и очень мило. – Здесь, - он сильнее сжимает руки, дёргает ногами, всеми силами показывая, что «здесь» - это с Намджуном. – Здесь я счастлив. А если ещё и море рядом, то это очень хорошо. Какой же ты дурень! Переставай думать. Мы сюда не за этим приехали. - А для чего тогда? Намджуну так много этого всего – признания в том, что он, кажется, важнее Моря; Юнги, учащий быть счастливым и простым, лёгким; тёплое солнце, нежное море, мягкий песок… всего этого так много, что голова кругом. Юнги медлит с ответом, пока Намджун несёт его вдоль пустынного берега моря, дышит тепло за ухо, и улыбается, потому что Море рядом (по крайней мере, Намджун так думает), а потом говорит. Не шепчет в ухо, как раньше, не смущается, не обходится недомолвками, а говорит совершенно прямо: - Заниматься любовью. Так что поворачивай, нам срочно нужно домой. На Море Юнги, конечно, совсем другой. Живой, наполненный, волшебный. А обгоревшая кожа скоро заживает, и Юнги весь становится светло-светло золотистый, как мякоть манго с молоком. И до конца отпуска ещё целых три недели, бесконечные три недели с Морем, к которому у Намджуна больше никаких вопросов. OWARI