Музыка его сердца

      Саймон смущенно улыбнулся, глядя на два крохотных бумажных листка, испещренных мелким шрифтом, которые он непроизвольно теребил пальцами, погруженный в собственные невеселые мысли. Тускло освещенная лишь красноватыми лучами заходящего солнца комната была наполнена уютом и теплом. Мягкий, бежевого цвета диван, обитый приятным на ощупь плюшем, на котором и предавался своей задумчивости андроид, идеально вписывался в пастельную гамму помещения. Одну стену комнаты почти полностью занимал огромный, до потолка, шкаф из светлого дерева с бумажными книгами, которые Саймон так любил читать долгими вечерами, а на полу расстилался мягкий голубоватый ковер с длинным мохнатым ворсом. Стены украшали несколько абстрактных картин, когда-то написанных Маркусом, очень удачно сочетающихся по цвету и оттеняющих помещение свежими красками.       Билеты на концерт классической музыки в главной городской консерватории Детройта светловолосый девиант купил еще несколько недель назад, но все никак не мог найти в себе силы отдать один из них тому, кому он предназначался. Саймон просто не знал, как это сделать, а при попытке рассчитать возможные варианты действий его программа начинала катастрофически сбоить, выдавая ошибку за ошибкой и мигая алеющими предупреждениями. Светловолосый девиант был в абсолютной и беспросветной панике, запутавшись в липкой паутине из собственного страха и нерешительности и с каждой минутой все глубже погружаясь в чернеющий омут отчаяния.       Саймону было ужасно стыдно за самого себя — до такой степени, что его биокомпоненты готовы были в буквальном смысле воспламениться, позволяя своему хозяину сгореть в своем жарком пламени. Потому что он хотел пригласить своего командира на концерт известных пианистов, которые приехали со всего мира на несколько дней в Детройт, совсем не ради чарующих звуков фортепиано и даже не за тем, чтобы оценить инкрустированные золотом огромные помещения консерватории с лепниной на стенах. Саймон с каким-то детским трепетом мечтал, что это будет его первое свидание, наполненное тихим счастьем и спокойными взглядами Маркуса, предназначенными в этот вечер только ему одному. Конечно, для лидера девиантов подобный поход на концерт вряд ли мог бы быть назван настолько сентиментальным словом. Но никто не запрещал Саймону считать обычную встречу свиданием и ужасно волноваться из-за нее. Использовав поход на концерт в качестве предлога, светловолосый андроид мечтал тепло обнять своего лидера, тихо сказать о том, как сильно его любит, коснуться желанных губ легким поцелуем… Но при этом он не мог позволить себе навязываться и напрягать командира своими глупыми безответными чувствами. И эти противоречащие друг другу мысли буквально сводили его с ума.       Андроид горько улыбался, продолжая теребить несчастные бумажки, которые только каким-то чудом оставались немятыми в его руках. Концерт состоится уже завтра, и, следовательно, времени, чтобы отдать билет у Саймона почти не оставалось. Но этот факт не очень-то придавал смелости, а, казалось, только усиливал и так зашкаливающее беспокойство. Он должен был пригласить Маркуса как можно скорее. Или будет лучше просто забыть обо всем?       Саймон и сам не очень понимал, когда именно начал испытывать романтические чувства к своему командиру, когда он смог пересечь ту самую грань, где заканчивалась крепкая, отчаянная дружба и начиналась робкая, нежная любовь, заставляющая механическое сердце биться чаще. Может быть, когда Саймон увидел полный боли взгляд Маркуса, вынужденного оставить его на крыше телебашни? Когда почувствовал сильные руки на своей спине, почти опьяненный крепкими объятиями своего лидера после нескольких дней беспросветного страха в неизвестности? Или когда только они вдвоем, единственные выжившие из лидеров Иерихона, стояли на огромном постаменте в день победы, изредка обмениваясь короткими, но наполненными счастьем взглядами?       Прошло уже около месяца с того момента, как андроиды получили свои права, а люди, за исключением редких единиц, начали спешно эвакуироваться из города. Кровавому противостоянию людей и машин настал конец, и теперь главной задачей друзей было ездить по бесконечно скучным политическим встречам и переговорам, представляя интересы всех девиантов Детройта. После всего произошедшего, Маркус добродушно приютил Саймона в доме своего некровного отца Карла, который сейчас постепенно шел на поправку благодаря новому лекарству с использованием наномашин. Саймон робко глядел на трогательные отношения этих двоих, на их шутливые пререкания, на искреннюю улыбку Маркуса и его лучащиеся заботой глаза — и тихо завидовал. Ведь у него самого никогда не будет такого же любящего отца. Светловолосый девиант был бесконечно благодарен судьбе за возможность жить под одной крышей с Маркусом, просто смотреть на него, слышать его голос, видеть, как широкими мазками он пишет картины, но такая близость все равно причиняла капельку боли желающему взаимной любви сердцу Саймона.       Блондин понимал, что не имеет права хоть немного осквернять счастье Маркуса своими так некстати появившимися чувствами к нему. Нужна ли была лидеру сопротивления любовь своего близкого друга? Саймон никогда бы не осмелился спросить у него что-то подобное, но в его голове возникало с десяток формулировок, одна за другой означающих «нет».       Глядя на сосредоточенное лицо Маркуса, погруженного в написание очередной картины, и потому не замечающего почти ничего вокруг себя, Саймон застенчиво грезил об одном-единственном поцелуе его мягких губ и крепких, сильных объятиях, даже не рассчитывая на что-то большее и уж тем более на взаимность. Он мечтал, как, осторожно положив руки на широкие плечи, притянет своего командира ближе к себе, прикоснется к его губам нежно-нежно и, чуть раскрывая их, пробежит языком по жемчужным зубам, смешает его дыхание со своим, проведет рукой по бритому затылку… И если когда-нибудь это произойдет наяву, Саймон не знал, что будет делать дальше, потому что фантазия стопорилась именно на этом моменте. Наверное, он просто умрет прямо там от остановки сердца.       В какой-то момент у Саймона в голове проскользнуло малодушное желание просто смять несчастные листки в руках в тугой маленький комок и выбросить в стоявшее неподалеку мусорное ведро. Но, задержав взгляд на бумажках, светловолосый андроид так не смог найти в себе сил этого сделать, потому что эти крохотные билеты сейчас казались ему последней каплей угасающей надежды, единственным шансом для счастья.       Погруженный в задумчивость, девиант не заметил, как дверь в комнату тихо отъехала в сторону, и лишь когда услышал шум скользящих по паркетному полу колес инвалидной коляски, резко вздрогнул и обернулся, машинально спрятав билеты поглубже в карман своей куртки. На пороге в его комнату с легкой полуулыбкой на губах застыл Карл.       — Ты уже сутки не выходишь из комнаты, хотя в такую прекрасную погоду грех сидеть в четырех стенах. Что-то случилось, Саймон? — с отеческой заботой спросил старик, ловя обеспокоенный взгляд небесно-голубых глаз.       Светловолосый девиант замялся, не зная, что ответить. Он совсем потерял счет времени. Все его мысли занимали лишь злосчастные билеты.       — Не волнуйтесь. Все в порядке. Я просто думал, — покачав головой, ответил блондин.       Старик со вздохом подъехал ближе к нему и, чуть подумав, положил ладонь на сцепленные на коленях руки андроида. Этот доверительный жест еще больше смутил блондина. Карл был слишком добр к нему. И Саймон считал, что незаслуженно. Он был всего лишь другом его некровного сына, но старик считал его почти родным.       — В последние дни ты молчаливее, чем обычно, тебя что-то гложет, съедает изнутри. Если тебе нужно поговорить, ты можешь мне довериться. Обещаю, что все сказанное останется только между нами, — голос Карла был мягким и понимающим, излучающим безграничную заботу и мудрость. Не получив ответа, он лишь снова улыбнулся, разглядывая задумчивое лицо андроида перед собой. — Иногда наши мысли уводят нас так далеко от того, чего мы действительно хотим, что мы почти забываем о своей начальной цели. Километры верных и неправильных слов, действий, которые никогда не станут явью, кажущийся бесконечным поток размышлений, взвешивание всех «за» и «против»… Это все нередко сбивает с пути. Но иногда первое решение, которое приходит в голову, и является истинно верным. Потому что оно самое искреннее.       — О чем вы? — непонимающе спросил блондин, чуть хмурясь.       Карл лишь развел руками, все еще сохраняя легкую полуулыбку на бледных губах:       — Взгляд, которым ты смотришь на Маркуса, я знаю слишком хорошо. Все-таки долгие годы в окружении самых разных людей дают о себе знать, хоть какой-то от них прок, — фыркнул он, а затем добавил: — Ты ведь любишь его, Саймон?       От этих слов светловолосый андроид вздрогнул так резко, словно они были выстрелом из автомата прямо в один из обеспечивающих жизнеспособность биокомпонентов. В тириумный насос, к примеру. Липкими мерзкими лапками все тело Саймона охватил страх, утягивая куда-то на дно. И как он узнал о его чувствах? Зачем спросил об этом сейчас? Почему вообще об этом заговорил?       — Как? — только и вымолвил блондин дрогнувшим голосом, едва найдя в себе силы хоть что-то произнести и с каким-то нарастающим беспокойным ужасом вглядываясь в морщинистое лицо старика. Светловолосый девиант не нашел в глубине его глаз ни осуждения, ни разочарования, ни гнева, а лишь безграничную поддержку и понимание. Это сбивало с толку, потому что он ожидал увидеть совсем другие эмоции.       — Мой дорогой Саймон, у тебя все твои переживания и чувства на лице написаны крупными буквами, — покачал головой Карл. — Может, для моего не слишком разбирающегося в психологии сына это и не так очевидно, но для меня — вполне. Кем бы я был, если бы не смог увидеть твои трогательные, наполненные робостью и смущением взгляды, когда ты смотришь на Маркуса, думая, что он не видит. Я ведь и сам когда-то любил, хоть в это и сложно поверить. Я хорошо знаю эти чувства.       Саймон готов был прямо сейчас, сию секунду, вот в этой самой комнате самоуничтожиться от стыда. Щеки невольно вспыхнули голубоватым румянцем, странным образом гармонично сочетающимся с оттенком светлых глаз. Программа для просчета следующих шагов любезно начала подкидывать возможные варианты: вынуть из груди биокомпонент, регулирующий сердцебиение, спуститься вниз и достать из ящика комода пистолет, просто выбежать на оживленное шоссе…       — Не рассказывайте Маркусу, — тихо прошептал Саймон, смущенно опустив взгляд и усилием воли отгоняя суицидальные мысли.       — И не собирался. Я же обещал сохранить наш разговор в тайне, — заверил его Карл, ободряюще похлопав по плечу. — К тому же, такие важные вещи нужно говорить самостоятельно, лицом к лицу. В этих милых робких признаниях я всегда видел нечто волшебное. Эх, где моя молодость.       — Не шутите так, — еще больше смутился Саймон, хотя, казалось бы, куда уж сильнее. — Я… Я не могу. Он же не испытывает ко мне чувств, Карл, для него я всего лишь хороший друг, с которым он прошел несколько кругов ада. Как я могу ему признаться? Я не хочу навязываться и заставлять его чувствовать себя обязанным по отношению ко мне.       Карл внезапно посерьезнел и покачал головой, вглядываясь в потерянные светло-голубые глаза. Честное слово, Саймон был как ребенок. Но эта детская наивность больше всего и нравилась старику в андроидах. Они были намного чище погрязших в пороках и черных мыслях людей.       — Уверяю тебя, Маркус не захочет проводить время с кем-то просто из чувства обязательства или из жалости. Он пригласил тебя жить сюда, и это уже значит, что ты ему по крайней мере не безразличен. Он выслушает тебя. Будь увереннее, Саймон. Ты никогда не узнаешь о его чувствах, если не спросишь о них напрямую. Пусть Маркус и не выражает эмоции открыто, но это не значит, что их нет. Он слишком хочет казаться сильным и независимым для всех, в том числе и для себя самого, такова уж его натура. Он все еще лидер, хоть потребность вести за собой революцию уже отпала, — произнес Карл, встречаясь взглядом с блондином. — Если хочешь знать мое мнение, я буду только рад, если у вас все получится. Ты как никто заслуживаешь счастья, Саймон. Ты прекрасный, добрый, заботливый, понимающий андроид. Ты стал мне почти как сын.       В небесно-голубых глазах предательски защипало, и блондин еле смог подавить внезапно нахлынувшие слезы. Он не заслуживал такого хорошего отношения к себе.       — Спасибо вам, — поддавшись порыву, прошептал Саймон, опускаясь на колени на мягкий ковер и тепло обнимая старика. — Спасибо, Карл.       — Просто знай, что ты не одинок и всегда можешь рассчитывать на мою поддержку.

***

      Казалось, эта короткая беседа по душам и правда придала Саймону немного смелости, достаточной, чтобы перестать все глубже и глубже погружаться в самокопание и начать хоть что-то делать для осуществления своей мечты. Блондин чувствовал невероятный прилив сил и уверенности в себе от осознания того факта, что такой важный человек для Маркуса поддерживает его, верит в Саймона, считает его родным. И поэтому… Будь, что будет. В конце концов, отрицательный результат — тоже результат, хоть он и разобьет вдребезги механическое сердце, заставит истекать его тириумом без видимых глазу повреждений. Сколько можно изводить себя надеждой, лелеять в мыслях нежные касания губ и мечтать о крепких объятиях? Пусть лучше все эти бесполезные размышления навсегда покинут его душу, когда Маркус пошлет его куда подальше, и останется только самоуничтожиться либо всю жизнь мучиться осознанием безответности рядом с ним.       Когда за окном совсем стемнело, а по небу рассыпалась мерцающая вереница звезд, Саймон вышел из своей комнаты и, минуя широкую, пестрящую всеми цветами лестницу, зашагал к просторной, заставленной различными баночками с краской и огромными холстами студии под стеклянным куполом, где сейчас наверняка находился Маркус, создавая очередную новую картину. Но, дойдя до дверей гостиной, Саймон понял, что не угадал: из комнаты доносилась спокойная и тихая музыка, указывая на то, что свободное время Маркус решил посвятить второму своему любимому занятию. Саймон замер в сомнении, не решаясь войти и прерывать своего друга. Мелодия лилась плавно, аккорды сменялись один за другим в каком-то печальном мотиве. Прикрыв глаза, блондин почти как наяву видел, как сильные пальцы Маркуса ласкают белые клавиши и зажимают черные, поочередно набирая множество разнообразных комбинаций. Звуки тянулись, певуче соединяясь между собой; музыка лилась мягкой волной, заполняя собой тишину молчаливого поместья.       Когда мелодия стихла, Саймон, выждав для верности несколько секунд, решил, что уже можно войти. Дверь тихо, почти беззвучно отъехала в сторону, пропуская девианта в большую, со вкусом обставленную комнату со множеством стеллажей по стенам, которую он уже успел досконально изучить. Маркус, обернувшись на звук шагов и увидев друга, чуть приподнял уголки губ.       — Подслушивал? — коротко поинтересовался он.       — Самую малость, — смущенно ответил Саймон, встречаясь взглядом с разноцветными глазами, в которых, впрочем, не было осуждения. — Не хотел мешать. Ты играешь просто волшебно. Твоя музыка проникает в самое сердце.       Прикрыв клавиши фортепиано крышкой, Маркус поднялся с места и жестом пригласил друга сесть вместе с ним за низенький столик в центре гостиной, где они обычно коротали время.       — Тебя долго не было, — заметил лидер девиантов, хмуря темные брови, из-за чего между них залегла легкая морщинка. — Я думал, ты с утра как всегда придешь посмотреть, как я рисую. Без тебя в студии… непривычно. Но оно и к лучшему. Впервые за долгое время я могу сказать, что вышло ужасно. Только зря перевел несколько холстов.       — У тебя — и ужасно? — Саймон еле сдержал неподходящую ситуации улыбку. — Ты видел мои рисунки, вот что действительно ужасно.       Несколько минут пролетели незаметно в расслабленных разговорах двух друзей. Саймон искренне восхищался картинами Маркуса, тот лишь, как истинный художник скептически хмыкал и говорил, что мог бы и лучше, но не получается. Как-то плавно тема перетекла в русло обсуждения политической ситуации, затем — на состояние Карла, а после Маркус начал говорить о том, что за сегодняшний день смог выучить несколько новых композиций для фортепиано, которые, впрочем, у него пока не получалось играть в нужном темпе. И когда тема перешла на музыку, Саймон понял: пора. Если он не отдаст билеты в этот момент, то упустит шанс навсегда. Нужно взять себя в руки. Это же не страшно, правда? Просто сказать несколько слов. И все.       — Маркус, — обращаясь к другу и прерывая его монолог о разновидностях аккордов и о том, как сложно играть некоторые из них, произнес блондин, заметно нервничая. — Ты был бы не против сходить со мной в консерваторию завтра вечером? Я… У меня есть два билета, — тихо добавил он, едва сдерживая дрожь в пальцах и протягивая собеседнику крохотный листок.       Лидер девиантов бросил короткий взгляд на бумажку и, подняв руку, забрал ее, тут же начав внимательно разглядывать и вчитываться в текст. На секунду пальцы андроидов соприкоснулись, обжигая искорками тока, и в этот момент Саймон почувствовал, как у него в висках стремительно застучало, а сердце быстро-быстро загрохотало где-то внутри. Он очень надеялся, что Маркус этого не слышит.       — Повезло, что завтра нет никаких политических приемов, — пожал плечами лидер девиантов. — Я всегда мечтал посетить консерваторию. Спасибо за приглашение, Саймон. Ты отлично знаешь мои вкусы, иногда мне кажется, что лучше меня самого.       — Рад, что ты согласился, — искренне улыбнулся светловолосый андроид, с облегчением подумав, что один шаг наконец позади. Теперь отступать уже некуда.

***

      Городская консерватория представляла собой шестиэтажное белое здание с витиеватыми узорами по всему фасаду, причудливой лепниной на стенах и несколькими резными колоннами. Кованые ступеньки и узорчатая деревянная дверь гостеприимно приглашали всех посетителей постичь магию классической музыки. Сегодня со сцены, погруженной в яркий свет софитов, доносились завораживающие звуки — разнообразные инструменты гармонично сливались в единую мелодию, которая никого не могла оставить равнодушным. Отрывистые аккорды, медленные переходы, плавное звучание — и снова оглушающие ноты, переклички фаготов и скрипок.       Саймон не очень разбирался в классической музыке, да и вообще в какой-либо, но она определенно ему нравилась. Музыка всегда была такой разной и неповторимой: печальными нотами она могла вызвать грусть, заставить болезненные воспоминания проноситься перед глазами, вновь пережить травмирующий момент, словно наяву, а могла наоборот вселять веру на то, что все наладится, что все будет хорошо, а может — и лучше.       Хотя, признаться, больше всего Саймону нравилось разглядывать сосредоточенное, скрытое в полутьме большого зала лицо Маркуса, который с восторгом в разноцветных глазах впитывал в себя звучание многочисленных инструментов. Концерт подходил к концу — судя по программе, оставалось всего пара выступлений, после которых зал зальют бурные аплодисменты и яркий свет электрических ламп.       «Хочу хотя бы обнять тебя, — пронеслась в голове Саймона лихорадочная мысль. — Можно же? Можно, Маркус?»       Пытаясь бороться с нахлынувшими чувствами, но не достигнув в этом особого успеха, Саймон, коротко вздохнув, осторожно обхватил широкие плечи командира руками и, закрыв глаза, невесомо прикоснулся губами к покрытой щетиной щеке. Маркус чуть напрягся и замер, ощутив это мимолетное движение.       — Саймон, что ты…       Но блондин, не ответив, прикоснулся губами к уголку его рта, прерывая дальнейшие вопросы. В полутьме зала Маркус увидел в глазах своего друга безмолвную, обреченную боль и какую-то отчаянную решимость.       — Я люблю тебя, Маркус, — тихо прошептал Саймон и виновато опустил взгляд, приготовившись к худшему. Сердце блондина, бухнув последний раз, застучало размеренно, наконец унося волнение прочь.       Больше ничего не вернешь назад, он сделал это, осуществил поворотный момент, смог признаться Маркусу. И теперь происходящее больше не зависит от него. Саймону оставалось только ждать ответа, смиренно прикрыв глаза.       Маркус, словно почувствовав его покорность и готовность принять любое решение своего командира, тяжело вздохнул и отстранился.       — Я не знаю, что сказать, Саймон. Просто... не знаю.       На мгновение повисло неловкое молчание, разрезаемое лишь печальной мелодией фортепиано, льющейся со сцены.       «Сейчас или никогда, — второй раз за вечер подумал блондин, утопая в водовороте мрачных мыслей. — Надо решиться, и после этого все будет либо хорошо, либо ужасно. Терять мне все равно больше нечего».       — Разреши поцеловать тебя, — сердце светловолосого девианта опять усиленно забухало, а противный холодок внутри так некстати сжал биокомпонент, отвечающий за легкие. — Позволь, Маркус, всего один поцелуй. Я мечтал об этом так долго, — Саймон поднял взгляд, встречаясь с разноцветными глазами, в которых застыла странная гамма нечитаемых эмоций, и, протянув руку, нашел пальцы своего командира, несмело переплетая их со своими.       В тот же миг обоих девиантов окатило бурной волной раскаленных до предела эмоций друг друга, открывая самые сокровенные части их душ, перемешивая воспоминания и мечты воедино во взрывоопасный коктейль. Механическое сердце Саймона бешено заколотилось с новой силой.       — Один поцелуй, — вздохнув, наконец произнес Маркус, прикрывая глаза.       Не поверив своим ушам, Саймон бережно взял в ладони его лицо и ласково провел большими пальцами по хорошо очерченным скулам. Светловолосый девиант прикоснулся губами к подрагивающим ресницам, осыпал поцелуями смуглые щеки и только потом осторожно приник к губам. Маркус чуть напрягся, но сразу расслабился, отдавшись воле друга, доверившись ему и его кротким чувствам, которые только что мелькали в его сознании. Саймон поначалу легко, эфемерно касался милых губ, от нежности которых почти сразу начало сносить крышу, но, поняв, что Маркус и не думает сопротивляться, приник чуточку сильнее и, осторожно приоткрыв губы, скользнул языком по зубам. Блондин не обольщался на счет всего происходящего и даже не мечтал, что командир ему ответит, поэтому просто наслаждался каждой секундой, нежно лаская его губы, проводя языком по белоснежным зубам и небу.       Как же долго Саймон ждал этого момента, как же долго он представлял их первый поцелуй, и реальность оказалась в тысячу раз лучше и чувственней фантазий. Саймон тихо умирал от счастья, стараясь впитать каждой своей клеточкой эти прекрасные мгновения, запомнить их навсегда со всеми ощущениями и эмоциями. Ему было так хорошо, что внутри все сжималось от нежности.       И он, упиваясь собственным счастьем, даже не ведал, что творилось в душе Маркуса, не знал, какая буря чувств скрывалась за его внешним спокойствием и хладнокровием, не представлял, как внутри него рушились преграды, как по жилам разливалась волна необъяснимого, щемящего чувства, буквально разрывая сердце и вынося на поверхность все то, что давно и очень глубоко было спрятано. Так глубоко, что даже его собственное сознание не имело к этому доступа, довольствуясь иллюзорным счастьем нынешней жизни и отчаянно сопротивляясь нахлынувшим чувствам. Если бы Саймон хоть на секунду открыл глаза, то заметил бы, что он творит с Маркусом, как тот растерянно хмурится, сжимая руками до белых костяшек край своей темной футболки, пытаясь сдержаться и не упасть в водоворот желания, как злится и на себя, и на него, что нет больше сил сопротивляться происходящему…       — Спасибо, — наконец, отстранившись, тихо прошептал Саймон с грустной улыбкой. — Спасибо, Маркус. Это было так… чудесно. Точно, чудесно. Да.       Печальная музыка лилась со сцены, то затихая, то вновь набирая темп, а двое андроидов могли лишь смотреть друг на друга в безмолвии, погружаясь в глубину глаз напротив.       — И как мы теперь? — хмурясь, спросил лидер девиантов, все еще не до конца придя в себя от произошедшего. В вопросах чувств он совсем не знал, как ему поступать, даже когда Норт проявляла к нему какие-то признаки симпатии. Впрочем, когда его народ стоял на пороге гражданской войны, Маркусу было не до любви соратницы. А вот сейчас он понимал, что гораздо проще было планировать революцию, чем разбираться в хитросплетениях эмоций.       — Я не могу заставить тебя полюбить себя, — с горькой улыбкой произнес блондин. — И даже если бы мог, то не хотел бы этого делать. Мне достаточно будет просто находиться рядом с тобой, если ты позволишь. Забудем, что произошло сегодня. Будем просто друзьями, как и раньше. Но… мне нужно было рассказать тебе о своих чувствах, потому что держать все в себе оказалось слишком невыносимо. В общем… теперь ты знаешь. Прости.       Блондин робко взял руку Маркуса в свои ладони и легко прикоснулся до нее губами, запечатлевая невесомый поцелуй. Оголенная кожа вновь позволила ему показать свои мысли, не прибегая к помощи слов, которые он не мог подобрать. И во второй раз Маркуса словно затопило волной необъяснимой нежности, исходящей от блондина, заставляя лидера девиантов захлебываться милой трогательностью, светлой болью неразделенной любви и обволакивающей теплотой. Саймон и правда его очень любил. И, кажется, эта любовь была заразна, не хуже вируса девиации, потому что другого объяснения своим чувствам Маркус не мог придумать.       — Ты ошибаешься, Саймон, что мы с тобой сможем жить, как прежде, — разрывая тишину, проговорил лидер андроидов. — Теперь все будет совсем по-другому. Все уже никогда не сможет быть по-старому.       Услышав эти слова, светловолосый девиант лишь грустно улыбнулся, опуская взгляд и тихо вздыхая. Все кончено. Окончательно и бесповоротно. Вот он каков, финал этой истории и его судьбы.       — И также ты ошибаешься, что не сможешь заставить меня полюбить тебя. Потому что я уже тебя люблю, — наконец закончил Маркус, решительным движением накрывая чужие губы.       Он целовал неистово, страстно, уверенным движением проникая влажным языком в рот Саймона и переплетаясь с его собственным. Блондин, хоть поначалу немного смущался, не в силах поверить в происходящее, вскоре начал отвечать со всей нежностью, на которые только был способен. Все происходило слишком быстро, слишком непонятно, горячо, и двое андроидов путались в ощущениях, в чувствах, в собственных мыслях. Они целовались долго, потеряв счет времени, и очнулись лишь когда плавным движением зажегся свет в просторном зале, оповещая о конце концерта, который они бессовестно просмотрели. Никто, впрочем, об этом не жалел.       — Маркус, — тихо позвал Саймон, сжимая ладонь своего командира в отчаянном жесте. — Как теперь все будет?       — Будет намного лучше, чем было, — уверенно ответил лидер девиантов, переплетая свои пальцы с чужими. Да. Определенно, теперь все будет просто замечательно.