Господь, сохрани меня ради искусства

Мой трагичный конец запускается с твоего начала — четвертое декабря девяносто и еще одна цифра, что я не вспомню, дешевая пьеса берет верх с вашей дурацкой постановки «Ромео и Джульетта» в школе, зависимость крошит отвратительными ментоловыми сигаретами из дальнего ларька. Везде ломаюсь там, где ты побольше набираешь кислорода в легкие, смело шагаешь вперед навстречу смертоносной судьбе. Я — переломанный, израненный, весь в отметинах, начинаю примерять гроб подобно новой футболке из zara еще с нашей первой встречи. Как старая кукла оказываюсь около трасс, на мокрой от росы траве разваливаюсь и вдыхаю ядовитый воздух, хватаюсь руками за землю — в попытке отыскать остатки смысла. Не желаю видеть, слышать, думать, оставлять после себя подобных, заберите все мои чувства на грязную свалку. « — Красиво? В один момент я подошел к картине — огромная рамка, за стеклом, перед ограждением, в почти пустом музее. Рядом, практически из воздуха, появился очень бледный парень — дорогой костюм, аккуратная прическа и rolex на эстетичных руках, он с явным восхищением пожирал произведение напротив глазами. Картина с почти выжженным словом «art» посередине и темно-синими остатками по краям сильно выделялась на фоне других представленных, на белой стене и около ангельского парня. — Да. — Чонгук, — кореец повернул голову в мою сторону и холодно улыбнулся — минус пятьдесят без Антарктиды в геолокациях, подавая ладонь для рукопожатия. — Можно просто Тэ, — я протянул свою конечность навстречу с другой — теплой. Картина мне не понравилась» Уже тогда, где-то глубоко в своем подсознании понимал, что это горящее искусство — моя будущая жизнь, что язык пламени вокруг слова в один слог — это твой в мои губы с привкусом меда и ванили, но это — глубоко в подсознании. На деле: — Может, хочешь выпить чашку кофе? Мне срочно нужно было дать деру и пробежать десять километров от картины до уютного дома, прежде чем: — С удовольствием. Чашка кофе равносильна моей встречи с самим дьяволом, подписанному с ним контракту на вечные страдания, смерти в лучших пытках. Наши кружки из-под жгучего напитка — неприятный на кончике языке американо, только на голодный и пустой желудок. Дальше — лучше: — Я провожу. — Не стоит, тут недалеко. Фонари ярко освещают тротуар, деревья, дорогу и две сплетенные тени на ней — мы идем, ты шутишь, я заливаюсь громким смехом, слетаю с катушек и бью по тормозам, но ничего не срабатывает: авария уже случилась. Не приглашаю тебя на чай, на новую золотую рыбку, кактус, что не зацвел, посмотреть черно-белое кино. Я вообще стараюсь со скоростью выше света улететь до окна своей квартиры, но ты сам пробираешься ко мне под сердце и цепляешься за свет луны у меня под балконом. Я, честно, не хотел твои руки на ребрах, россыпь знаков принадлежности на тонкой шее, открытые настежь окна и новую банку меда каждый месяц. Но: — У тебя тепло. — Не уходи. Тишина с болью ударяет по ушам, она эхом отдает в пустой комнате и разбивает зеркало на входе. Ты не обещаешь, молчишь на каждую просьбу остаться подольше, просишь типично и клишированно «не привыкай, все сгорит, как спичка под пламенем из зажигалки». И я стараюсь. Правда стараюсь не вслушиваться в теплое дыхание ночью меж лопаток, не заимствовать у тебя задание не возвращать вещи на законные места, пытаюсь не привыкать к твоим пальцам и привкусу на губах. Я изо всех сил не таскаю твои толстовки в холодные летние вечера, не готовлю ужин всегда на две персоны, с надеждой на силуэт на пороге, но ты даже не стучишься в окно. Каждую встречу засекаю сколько в этот раз ты будешь скалить зубы улыбкой, сколько выдержишь мой влюбленный взгляд в твою сторону — интерес, но ты — чертова «в» вдоль горла: временный ветреный виселица Не даешь дышать, вдохнуть полной грудью, связываешь руки и тащишь куда-то в небытие к цветной батарее. Ты — больше чем «любовь», тебя словом не описать, я просто не придумал такого, что сможет вместить весь ужасный смысл твоего существования. Потому что ты — демон. У тебя под копной волос спрятаны кривые рога, в кармане потертых джинс ручка для подписания изъятия души, а в сердце дыра размером в солнце. Я соболезную себе на похоронах: иду на контакт, попадаю в хорошо расставленные тобой ловушки по углам квартиры, проигрываю в карты, где ставки — повзрослеть окончательно или заключить свою жизнь навсегда в молодости — проигрываю. При попадании в одну из книг я выбираю чертового поттера, там ты — дементор, высасываешь остатки моих эмоций, все самое светлое — вон из меня — к тебе. Слеп, ходишь абсолютно без черт лица, целуешь каждый раз резко: душа ревет, воет волком, хочет выскользнуть из цепких лап — это настоящая казнь, это хуже, чем лучшая смерть. Но я остаюсь разумным и живым, пока живо мое гниющее тело. и: — Кто мы друг другу? — Это так важно быть кем-то? — Нет, но я…. Фраза так и остается незаконченной, она застывает навсегда в тот день и больше не слетает случайно с моих губ. Мы застреваем в непонятном ранге и без ярлыков, просто люди, которым вроде как рядом или поблизости комфортно, мне — нет. Неопределенность душит, хочется этот глупый ярлык на себе носить с гордостью, кричать о любви прохожим в кривые лица, держать тебя за руку до самой прихожей. но но но но Ты не считаешь отношения чем-то нужным, как и мои поцелуи в шею, руки на бедрах и попадание прямо в сердце опекой. Пренебрегаешь заботой, счастьем, весельем, любовью? Ты говоришь: — я ни в ком не нуждаюсь. Но ведь я — уже никто. Истрепан твоими уходами, изорван иглами в спину, изжеван вечными обещаниями на потом, я изжил себя в самом конечном счете. А итог: Тридцать первого, осенью, в восемь ноль пять последний раз покидаешь порог моего опустевшего дома, целуешь меня сказочной нежностью, что меня накрывает всего от пят до головы волной соленой воды — я расплываюсь и плыву в неизвестном направлении. Твои грязные ботинки больше не игнорируют мягкий коврик перед дверью, грубые руки не стучат в металлическую дверь, кожанка не слетает на кривую вешалку. Не возвращаешься и обрываешь последнюю связь с тобой, последнюю ниточку — рвать. Просто за год нашего тесного контакта так не узнал, что я верю в приметы, следую им слепо и доверчиво, а у них не принято передавать через порог самое ценное. Знакомые шепчут, что ты где-то в Антарктиде, уехал помогать несчастным замерзшим пингвинам, кто-то — доплыл до Америки, как древний Колумб, купил дом и ведешь прилежный образ жизни с собакам, милой женой, ровно подстриженным газоном, но я не верю не верю не верю не верю такой потере. Ты до сих рядом, остался в: мерзком скрипе двери, шелесте книг, непокорном ветре, сладком на самой грязной табуретке. Остался на кладбище людей, убивших мое хрупкое сердце — в дырявому мозгу. Там-то тебе и место, там — твой второй или первый — не знаю — дом, пристанище для обедненных душой, малая родина, город твоего рождения, наверное, но. Сейчас, спустя два года после самой первой встречи в старом музее, около горящего пламяменя, я все еще люблю отчаянно, мерзко, до хруста в костяшках дьявола, что обломал все попытки летать — крылья обрезаны, сломаны, выкинуты, сожжены. Сейчас, спустя двадцать четыре месяца скитаний по миру, я стою около той же картины, пялюсь безбожно и ненасытно, словно добрался до воды после голода в одинокой пустыне. Однако творение даже через века не находит в душе моей побитой отголоски абстрактного понятия, но кто-то:   — Красиво. Господь, сохрани меня ради искусства.