summer smoke

Босые ноги шлёпают на балкон; в квартире поток кусачего ветра — всего на секунду, пока открывается дверь. Чонгук натягивает рукава на ладони подальше, кутается в ткань влажного кардигана плотнее и прикрывает глаза — в них в мгновение воскресают образы из снов. Кардиган всё ещё пахнет Тэхёном и, хочется думать, хранит его тепло. Самолёты летят бесшумно и оставляют за собой белый мягкий след на выдохшемся небе. Вся чонгукова жизнь — бесконечное туманное утро, влажность, осевшая на лёгких и не позволяющая дышать. Потому что тонет он слишком резко, быстро, и никто его не спрашивает, никто не подаёт в розыск, не пытается найти пропавший разум. Так незаметно, что даже нет чёткой черты, когда без Тэхёна стало «не так», а с ним — более чем правильно. Далеко под кожей, он то ли благословение, то ли проклятие. Кое-как выжатая одежда на старых бельевых верёвках так и не высохла с ночи, когда надо было чем-то себя занять: не спать же под аккомпанемент почти кричащих мыслей. Вся чонгукова жизнь — мольбы и паника, сложенные вместе ладони и не запечатленные на бумаге обращения атеиста к небу. Сигнализация в его голове воет, когда Тэхён целует его в первый раз, оставляя в густой пустоте, со странным головокружением — первый раз это не только «у них», но и для Чонгука вообще. И сигнализацию он не слышит: сердце бьётся слишком громко. Знаки вопроса впиваются в мысли. Между вопросами повисает почти вечная тишина. Ещё одна звезда срывается с ниточки, оставляя за собой пыльный хвост, как ящерица, и взрывается в конце пути, раскидывая блестящую пыль до самой Земли, орошая чонгуковы плечи. Чонгук благословлён. Чонгук поцелован Небесами, которые грозятся когда-то оторвать ему лёгкие в очередном приступе асфиксии. Стена ливня накрыла его без предупреждения и с грохотом; треск нарастает в ушах, пока он стоит лицом к тьме, надвигающейся неумолимо. Всё рушится мгновенно. Он ложился спать здоровым, а проснулся больным, простывшим и с дымкой в голове. Его жизнь — тяжёлое дыхание и дробное «зачем? зачем? зачем?» в голове. Ясные только ему, закодированные сигналы о чрезвычайной ситуации; мир горит красным, вспыхивает и потухает, а желания, лабильные импульсы затупляются–обостряются по неуловимой логике. Чонгук вертит в руках зажигалку и отбрасывает её подальше через мгновение. Схватив с полки ключи от машины и наспех переобувшись, он выбегает из квартиры, захлопнув за собой дверь. Сегодня не день для размышлений.

***

Вполне ясно, какие желания пробегутся красной строкой в голове, если найти сирень с пятью лепестками или четырёхлистный клевер. Без раздумий и сомнений — только одно, сформулированное тысячью разных способов. Например, всю жизнь слышать заразительный тэхёнов смех. Видеть прищуренные глаза-щёлки, не удержавшись улыбаться с его манеры морщить нос; вслушиваться в хихиканье, когда старший утыкается в его плечо. Или слушать и анализировать рассуждения о форме облаков, не имеющие особого смысла и таинственной подоплёки. Поддакивать и всё равно не упускать ни единой детали из бесконечного монолога, который в целом-то реакций не требует. Трава под их спинами морозит кожу, жгучая прохлада каплями просачивается под кофты. А облака на расстоянии вытянутой руки — как искусственные, подвешенные в планетарии на ниточки. Только сейчас они уже не белоснежные, и в небе скапливаются тучи. Чонгук медленно переводит взгляд на Тэхёна и дважды коротко сжимает его руку в своей. — Дождь начинается, — старшему прилетает капля на нос, тот вздрагивает. — Вуа-ля. Как я и говорил. Тэхён смахивает каплю и с неверием глядит в небо, будто не сверлил его взглядом только что с десять минут. И спустя пару секунд, осознав ситуацию, перестаёт хмуриться, и лицо его сияет неподдельной и почти безумной радостью. — Так это же замечательно, Чонгук-а. Яркий до головной боли запах садовых роз забивается в лёгкие, и теперь он разбавляется преддождевой влажностью. Изначально робкие капли теперь ускоряются, бьют по земле, падают на носы и катятся по ресницам. Тэхён подставляет грязные ладони и запрокидывает голову: ещё немного — и захлестнёт. Кусты душистых пышных роз расцветут свежестью. Мокрая ткань обволакивает голое тело, когда дождь усиливается и почти озлобленно дробит по земле. Тэхён танцует неумелый вальс под совершенно не подходящую музыку из машины и смеётся звонко, как никогда; энергия блестит в его улыбке, в настойчивых прикосновениях. Еда со своеобразного пикника давно съедена, а вот коробки спичек уже не спасти. Подушки на земле тоже промокают насквозь. Вода течёт по бутылке выпитого вина: одно на двоих, прямо из горла и без забот об одноразовых стаканчиках. Когда Тэхён хочет, Тэхён не останавливается. Даже если в прогнозе указана вероятность дождя девяносто пять процентов, даже если уже время полдника и солнце скоро закатится за горизонт. Тэхёновы руки цепляются за вымокшую чонгукову рубашку, и прямоугольная улыбка до боли в скулах не покидает его лицо. И только в машине под тёплым обогревом удаётся перестать дрожать. Когда открывается дверь, на кресла попадают капли дождя, но она захлопывается буквально спустя секунд пять, когда оба уже в машине и отрезаны от мира. Салон пропах вином; на задних сиденьях рассыпаны крошки чипсов. Пить на ходу по кочкам — плохая идея. Точно как и пускать к себе Тэхёна. Но, кажется, оно того стоит, потому что Тэхён дрожит, жмётся близко донельзя, и его мокрые рукава обвивают чонгукову шею. В тишине и под шум дождя безнадежная усталость наваливается на обоих, и Чонгук лениво откидывается на спинку кресла, укладывая старшего себе на грудь. Он обнимает всё существующее в мире на конкретный миг, прижимая одного–единственного Тэхёна к себе, перебирая волосы, с которых всё ещё капает. Он обнимает всю вселенную. Это как чтение потрясающей книги, которую давно откладывал: он задерживается на каждой странице и пробует на вкус каждый миг; вдыхает с чужого воротника запах сигарет, который не смывается даже десятью минутами танцев под ливнем. Его вселенная пьёт кофе либо переслащенный — до скрипа на зубах, — либо горький; либо забывает о пакетике чая в кипятке, либо макает его лишь пару раз. Чонгук пялится исподлобья, резким движением откидывая с собственного лица чёлку, которая всё равно через секунду падает обратно. Поджимает губы, раздумывает над рваными кусками мыслей, которые всё ещё вертятся на окраине сознания. Наконец робкая улыбка трогает его лицо, а взгляд скользит по залитым водой окнам, по обнимающим его рукам, по люку, пока тяжелые веки совсем не закрывают сонные глаза. С непомерным трудом разжав их, он находит в себе смелость посмотреть на Тэхёна снова. И тот клюёт носом, кажется на удивление уставшим, почти истощённым, но Чонгук знает: в его глазах легко зажгутся дьявольские огоньки. И он бормочет что-то, отказываясь проваливаться в дрёму, высказывает догадки о теориях заговора и почти обижается, видя чонгуков взгляд, который совсем «не здесь». — Ты меня вообще слу... — рука, поднятая для шуточного удара, зависает в воздухе. Чонгуков взгляд яснеет, и глаза начинают бегать по чужому лицу. Знаки вопроса втыкаются в его мысли ожесточённо, и неопределённость связывает их паутиной. Нельзя остановиться на чём-то одном. Взгляд бежит, скользит, запинается; на глаза наваливаются тяжёлые веки, которые тут же вспархивают. Чонгук перехватывает повисшую в воздухе руку и любовно оглаживает обмякшую ладонь большим пальцем. Внимательно, будто пытаясь запомнить каждую деталь, Чонгук осматривает единственное, что есть в поле зрения. Как будто дана только минута, чтобы лично оглядеть редчайший и самый замечательный шедевр — позолочённую древнюю картину с парижской выставки или вазу, на которую и дышать боятся. У шедевра мягкие ладони, десятки–сотни родинок, заразительный смех, непонятные привычки и одно двойное веко. И он не шевелится, потому что чонгуковы пальцы другой руки следуют за взглядом; он, всё ещё не отпуская тэхёнову ладонь, трогает смело, закрывая глаза на предостережения. Под его прикосновениями не цветут синяки, и настойчивая нежность Тэхёну только по душе. А за двойными веками глаза со смешинками, причём невозможно чёрные. Пряди подсыхающих волос падают на лоб, и причёска в хаосе. Чонгук лезет пригладить их, даже если безуспешно, и это так по-детски — трогать без позволения, что заблагорассудится. Что красиво блестит и просто хочется пощупать. Только бы он знал, сколько значит. Только бы он понял когда-нибудь, что он не комета и даже не скопление звёзд; он скопление всех вселенных, когда-либо существовавших. Большую часть времени Чон Чонгук пребывает в состоянии «пропал в собственных мыслях, и розыск бесполезен», но в моменты, подобные этому, он даёт времени пройти сквозь него, раствориться в его сосудах, размыться вместе и собраться воедино ради воспоминаний. Он не успевает сосредоточиться хоть на чём-то, прежде чем всё вокруг изменится, и плывёт по собственному туману в голове, на ощупь и по интуиции. Удар влажного воздуха в лицо — разрушаются барьеры. Вспышки, порывы, непостоянная энергия взрывами находят способ вырваться наружу. Его накрывает резкий прилив бодрости, когда сердце начинает безжалостно ныть в груди, прося о единственном логичном и желанном действии. Это секундный импульс; блеск далекой звезды, который дойдёт до смертных спустя сотни лет. Черта дружбы — прямо перед ними. Только один шаг. Потерять имеющееся или приобрести нечто новое. Если б небо осветилось белыми ночами, если б искры в глазах разожгли костёр или хоть один фонарь пришёл в рабочее состояние, то образовавшаяся на пару секунд связь была бы безвозвратно утеряна. Поцелуй — без особой настойчивости, но с молчаливым ответом–подчинением, со знаком вопроса, который выгибается в струнку восклицательным. Его губы нежные до онемения, самые приятные из всех. — Это ты имел в виду? — Чонгук даёт секунду на передышку, снова прижимаясь к чужим губам на пару секунд. — Это имел в виду в тот раз, когда решил поцеловать и оставить меня думать о том, что происходит? — он целует совсем коротко. — Это имел в виду, делая вид, что ничего не было? Тэхён улыбается, прикусывая губу, и опускает взгляд только на мгновение: — Не останавливайся, окей? Друзья детства могут открываться с новой стороны. И весьма неплохо целоваться. Не отрываясь от тэхёновых губ, он прикладывает ладонь к его груди — сердце колотится бешено. Пальцы приподнимают футболку, встречаясь с почти горящей кожей; Чонгук трогает его рёбра, стараясь прочувствовать дрожь. Ким навстречу подаётся, льнёт, позволяя себе размякнуть, расслабиться в чонгуковых руках. Когда они отрываются друг от друга, тэхёновы щёки горят румянцем. Его запястья, охваченные одной рукой, — чистый хрусталь. Он цветёт в руках Чонгука, как бутон розы; его касания — лепестки. Солнце целует его кожу родинками. Укладывая Тэхёна на спину и целуя каждый солнечный след, младший повторяет путь лучей по горячей коже. Футболка поднимается выше, поцелуй за поцелуем. На языке горит жжёный сахар и вкус ванили. Частицы льда, пыли и пород, выброшенных в межзвёздное пространство, все впиваются в сердце. Проникая в атмосферу организма, они сгорают синим пламенем; выходит только больнее, когда они плавятся между рёбрами. Шея зацелована чонгуковскими губами, на ней пурпурно-синими чернилами растекаются отметины. Губы мимолетно касаются острой линии челюсти — большой палец следует за ними; Чонгук трогает, трогает, трогает, как в последний раз; трогает, словно остановил время за секунду до того, как услышать «нет». Дыхание жжется теплом, когда он целует мочку уха, параллельно оглаживая пальцем чужую нижнюю губу и проникая в рот тремя. Чонгук трогает там, где прочим смертным не позволено, трогает его раскрытого, как цветок. И то, как податливо Тэхён выгибается и плавится в его руках, сводит с ума, провоцирует головокружение, как слишком яркий запах цветов, как подожженные лилии в запертой комнате. Он слизывает кровь с чужих губ, когда Тэхён дрожит и пытается отстраниться; гладит и целует щёки, горящие огнём от смущающих звуков. Переплетает их пальцы почти до боли, когда Тэхён захлёбывается в стонах и в истоме ищет, за что зацепиться, молит, извивается и кричит. Тэхён перехватывает чужое запястье, когда Чонгук доводит его до конца за несколько движений, надавив на головку, и слушает сбившееся дыхание, перехватывая дрожащее тело, когда то изгибается. Тэхён пытается поймать дыхание и прикрывает заплаканные глаза, расслабляясь всем телом, но всё ещё не отпуская испачканную чонгукову руку. Мягкий и гибкий, как горячее золото, он обнимает чужую шею дрожащими руками — прикосновениями утреннего солнца на коже. Когда он, отдышавшись, открывает глаза, в них стоит пьяный блеск. И Чонгук не пропадает, как во все одинокие ночи. Достав с передних кресел салфетки, он вытирает хёна и себя, кидая их куда-то на пол, где уже покоятся несколько тэхёновых фантиков от карамелек. — Так значит, мы... — Тэхён мнётся, избегая чонгуковского взгляда. — М? — с почти натуральным удивлением Чонгук поднимает на него глаза. — Мы теперь... — Вместе. Это ты имел в виду тогда? Когда оставил меня наедине с вопросами. Когда я не мог быть уверен в том, кто мы друг дру... Его прерывают коротким поцелуем, после которого в ключицы шепотом ему прилетает еле слышное «именно». — Я имею полное право на занудство, между прочим, — оставляя последнее слово за собой, Чонгук сдаётся. Они оба умещаются на задних сиденьях: слишком пьяны, слишком «не здесь», чтобы вести машину. Чонгук не может уснуть до рассвета и с горящими глазами и жаром в груди встречает новое утро, и внутри теплится надежда. Страница перевёрнута — новая глава. Ким Тэхён — глоток ледяной воды в пустыне, первый за весну дождь и убаюкивающий стук капель по крыше. Его глаза блестят, а губы опухли. Кое-как натянув на себя мятую и всё еще влажную одежду, Чонгук на дрожащих ногах вылезает из машины, достаёт из багажника старый плед и, вернувшись в машину, накрывает Тэхёна, после захлопывает за собой дверь. Своей чистотой воздух прожигает грудь. Под необъятным чёрным холстом с брызгами света и первыми розовыми полосами сердца синхронизируются ритмом. Лёгкие полны до пределов, Чонгук вдыхает каждый момент, впитывает в себя рассвет. Убогие попытки запечатлеть небо не имеют смысла — всё равно камера ни грамма эмоций не передаст. Небо на его фотографиях нечеткое и размытое, как мысли об этой ночи, но тэхёновы робкие, требовательные, осторожные прикосновения предстают перед ним чётко. Его судьба спит в его машине, завернувшись в плед. Рядом. Осязаема. Чонгук больше не пытается докричаться до звёзд и загадывать по желанию на каждую, что упадёт. Он меняет «хочу» на «буду». Его утро приносит с собой лето, пахнет свежестью, росой и Тэхёном впервые за долгое время, пока каждое утро пахло порошком и кофе. Он долго трогает свои губы, прежде чем провалиться в сон. И тэхёновы руки, цепляющиеся за него, как за последнее оставшееся в этом мире, — единственная вещь, которая позволяет уснуть, когда это кажется невозможным от бьющегося в висках сердца.