25.04.2014
Сон всегда был тем местом, куда я могла бежать без оглядки и гарантированно чувствовать себя в безопасности. Сейчас я боюсь сна так же, как того, от чего всегда пыталась убежать.
Что, если снам всё-таки суждено сбываться? Раньше это было бы греющей душу надеждой, что всё когда-нибудь наладится, всё будет хорошо и чертовски забавно, как иногда оно нам снится. Сейчас же я не знаю, что хуже: мои кошмары или реальность, которые одинаково кружат мне голову даже тогда, когда у меня должна появиться надежда. Страшно засыпать, страшно просыпаться, страшно жить и страшно пребывать во сне. В моих ужасных фантазиях этот сумасшедший уже давно поймал меня, а в жизни я в ужасном ожидании, что же будет дальше — исполнится всё наяву или всё-таки это мои очередные заскоки. Кто знает? А вдруг всё уже предрешено, и кто-то даёт мне об этом понять?
Такими мыслями заканчивается каждая моя попытка заснуть в последнее время. Ворочаюсь с боку на бок, и с каждым разом становится всё страшнее; страшно открывать глаза, ведь мой мозг придумал, что надо мной стоит какой-то человек или не человек вовсе, и разве я могу себя в этом переубедить? Когда на улице снова тухнет фонарь, когда листья снова начинают шелестеть от лёгкого дуновения ветра, когда кто-то единожды шаркает ботинками по асфальту, а ты в парализующем ожидании прислушиваешься к звенящей тишине, думая, не под твоим ли окном топчется прохожий. Я не могу жить, не обвиняя во всех странностях вокруг абсолютно не знакомого мне человека, и это сводит меня с ума. Я ничего в жизни так не боялась, как его. Но теперь я боюсь ещё и спать.
Я теребила в руках кусочек простыни, стараясь освободить голову от лишних мыслей. Кажется, скоро там будет дырка. Но сейчас это не так важно, как то, чтобы я уснула. Дело уже даже не в школе или работе, которую я стала пропускать, а в том, смогу ли я вернуться в привычный ритм жизни. Вряд ли мне удастся сделать это в полной мере, ведь теперь на каждой улице двадцать четыре часа в сутки патрулирует полиция, и сложно игнорировать их периодически зажигающиеся мигалки, считая это за само собой разумеющееся. Сложно думать, что всё будет так же, как и прежде, когда в 21:00 двери твоего дома должны быть заперты на все замки, окна зашторены (или даже заколочены, как предпочитает делать далеко не меньшинство жителей Прескотта), а ты должен осторожно перебираться по дому так, словно убийца сидит прямо в твоей спальне, скрывая лезвие своего ножа в кромешной темноте.
Все в городе только привыкают к этому, но у меня, кажется, начинается дежавю.
Нет, никогда в жизни мне не приходилось жить с мыслью, что меня преследует какой-то маньяк, я никогда раньше не чувствовала, что моя жизнь находится в опасности. Но я чувствовала, как начинаю сходить с ума из-за себя самой. И сейчас, когда это снова повторяется, мне кажется, что эта цикличность никуда не пропадёт. Никогда. Это было, когда родители перестали быть частью моей жизни, и это случается сейчас, когда, кажется, я сама перестаю быть частью своей жизни. Всё вокруг меня рушится, и я даже не знаю, происходит ли это по взмаху крыльев бабочки или из-за того, что когда-то махнула рукой я сама.
Раскрыв глаза, словно меня кто-то резко вырвал изо сна, я устремила взгляд в потолок, и никакого облегчения от того, что надо мной никто не нависал, у меня не появилось. Я сглотнула ком в горле, к чему-то готовясь. Ноги были наготове, чтобы вот-вот спрыгнуть на холодный пол, руки по-прежнему сжимали простынь, сердце в бешеном ритме словно пыталось вырваться из груди, а я начала странный обратный отсчёт. Но во всём этом пропала необходимость, когда я неожиданно для себя вскочила с постели, стараясь избавиться от взявшейся из ниоткуда одышки. Я пыталась рассмотреть в темноте свои руки, ноги, но в этом всём не было смысла, пока я не дотянулась до выключателя. А когда свет озарил мою комнату мягкими лучами, я заметила, что у меня снова началась странная дрожь по всему телу. Но это было для меня не так важно, как то, из-за чего я отбросила все попытки уснуть.
Я бросилась к письменному столу, выдвигая ящики в поисках чистого листа бумаги. Стараясь делать всё как можно тише, я наводила только больше шуму: если мне и удавалось отодвинуть стул, то это сопровождалось громким скрипом, ящики в последний момент закрывались с грохотом, несмотря на мои попытки быть как можно осторожнее и мягче в движениях, стакан из-под воды, мирно стоявший на столе, совершил тройной аксель, прежде чем, напугав меня до смерти, всё же устоять и не разбиться вдребезги посреди ночи. И когда я всё же нашла чёртов лист и ручку и в конце концов уселась за стол, всё то, что я хотела сделать буквально минутой ранее, тут же вылетело из головы.
То, что я могла сделать наверняка, — поставить дату. Если это будет рисунок, который можно будет, скорее, назвать чернильным кошмаром из кругов и прочих каракулей, или какое-нибудь невзрачное письмецо, то люди будут знать, в какой именно день своей жизни я официально начала сходить с ума.
25.04
Что дальше?
Кому:
Действительно,
кому? Разве это… нужно хоть кому-то, кроме меня? Вряд ли. Мало кого волнует то, что творится у тебя в голове. Но, к счастью или нет, у меня есть и по крайней мере были те, кого волновало, что происходит у меня в голове.
Кому: маме, папе. Скорее всего, Филлис, может быть, Майклу. Эштону.
Я не совсем помню, как это делать. Раньше это выходило у меня само собой, но теперь… Я как будто должна что-то сказать, но я не могу этого сделать. Все будет очень сумбурно, беспорядочно. Но это всё равно не имеет никакого значения, да?
Мам, пап. Знаю, я давно не писала. Наверное, это было лучше, чем каждый день строчить вам письмо за письмом. Это было доказательством того, что я всё пережила и что я смогла жить дальше. Но теперь мне кажется, что всё возвращается. Наверное, это слабость? Или я просто слишком устала от всего, что мне просто хочется поговорить с родителями. Не знаю, где вы, но искренне надеюсь, что, где бы вы ни были, у вас всё в порядке. Потому что у меня нет. Я скучаю по вам. Я очень, очень сильно скучаю по вам. Вернитесь. Я устала быть одна. Точнее, нет, я не одна, но мне нужно, чтобы сейчас были рядом вы, а не она. А рядом ли она вообще? Ещё дальше, чем вы. Это угнетает.
Раньше я думала о вас каждый день, а теперь — каждую чёртову секунду. вы должны быть рядом
Филлис. Прости. Знаю, ты всё равно не прочитаешь это. Как глупо, правда? Я разговариваю сама с собой. И что хуже всего — у меня не хватает смелости сказать это тебе напрямую. Мне жаль, что мы отдалились, в этом виновата я и целая груда всех моих секретов. Но я не хочу ставить тебя под удар, не хочу, чтобы твоя жизнь превратилась в мою. Не держи на меня зла. Я держу много зла сама на себя, ещё одна капля будет лишней.
Майкл. Мне жаль, что я втянула тебя в это. Мне жаль, что у тебя проблемы, и я никак не могу на них повлиять. Мне жаль, что я не договариваю. Мне жаль, что ты тоже разваливаешься из-за меня. Может быть, если бы не я, то всё сейчас было бы хорошо. Может быть, если бы я рассказала тебе обо всём, то сейчас всё было бы совсем наоборот. Мне жаль. Как бы то ни было, то, что я обо всём умалчиваю, идёт вам на пользу. Всем вам. Хочу, чтобы вы были в безопасности.
А в безопасности ли мы?
Эштон?.. Я сама толком не понимаю, зачем тебя вписала. Ты меня, скорее всего, ненавидишь. И в этом тоже моя вина. Прости. Я не знаю, что с тобой произошло, не знаю, почему ты ненавидишь меня за моё желание помочь тебе. А ещё я не знаю, почему ты впустил меня в дом и заставил рассказать тебе обо всем. Тебе должно быть всё равно, разве нет? Но теперь ты знаешь о том, о чём никто не знает из моих друзей, и я… Мне кажется, что это неправильно. И я не могу выкинуть из головы твой чёртов шрам. Что ты не договариваешь? Почему на твоём лице такая же отметина, как на всех убитых, в том же месте, под тем же углом? Тебе, видимо, есть что скрывать.
Но почему же ты так усердно пытаешься показать всем своим видом, что тебе нечего терять?
Я бы хотела сказать это всё лично вам. Не знаю, зачем я это пишу. Может быть, я трусиха, раз не могу сказать людям рядом со мной, как они мне дороги. Я не понимаю, что со мной происходит. Меня словно уносит течение, а я не вижу смысла пытаться плыть против него. Возможно, смысла и правда нет. Но я знаю, вы бы сказали, что нужно хотя бы попытаться.
Мне правда жаль, что я отгородилась ото всех.
Люблю тебя, мам. Люблю тебя, пап.
Филлис и Майкл — я вас не заслужила.
Не знаю, что ты скрываешь, но мне и не хочется знать. Спасибо, что не наплевал и не смешал с грязью.
Когда я поставила последнюю точку, ручка сама собой выпала из моей руки. Я откинулась на спинку стула, хмурым взглядом обводила каждую букву, каждую запятую, все кляксы и смазанные чернила. Я думала, что это мне поможет, но увы. Не помогло. Я подняла голову и увидела в тёмном отражении свой едва различимый силуэт. И на секунду мне показалось, что он исчезает. Страннее того было лишь то, что мне было всё равно. Проказы моего не спавшего почти сутки мозга не вызвали у меня совершенно никакой реакции. Наверное, я больше удивилась тому, что моё отражение там вообще было. Всё вернулось на круги своя, когда я услышала за дверью тихое, но тем не менее тяжёлое шарканье тапок. В щёлке под дверью я заметила загоревшийся свет, и после этого в мою комнату, словно ураган, ворвалась Аланна, держа в руке какую-то книжку.
Секундой позже до меня дошло, что это было.
— Что это такое? — с презрением выплевывала слово за словом женщина, ткнув меня носом в дневник Грейс Перкинс. — Откуда это у тебя?
— Тебя это не касается. — Я судорожно попыталась вырвать у неё из рук свою вещь, но та лишь одёрнула руку и подняла её вверх, как будто поддразнивая меня. — Отдай.
— Полиции, наверное, будет интересно, да?
— Это… Там нет ничего важного. Просто отдай и все!
— Эта девчонка была помешана на тебе. Она писала об этом в свой дневник, а ты его украла, причём втайне от полиции. Сдаётся мне, ты врёшь. — Аланна отошла на шаг назад, пряча за спиной ежедневник. — Ты украла улику, ты ведь знаешь об этом, да? А я, как законопослушный гражданин, должна заявить об этом. Разве нет? — К её лицу тихонько подкрадывалась насмешливая, надменная и злорадствующая улыбка, которая больше походила на звериный оскал, а внутри меня боролись два совершенно чуждых друг другу чувства — страх и безразличие.
— Как законопослушный гражданин, — я медленно приблизилась к женщине, чуть возвышаясь над ней, и стёрла с лица последний след паники или страха, — ты должна работать и должна платить налоги; должна оплачивать счета и должна обеспечивать меня до моего совершеннолетия, ведь ты взялась быть моим опекуном. Но это всё делаю я. И у тебя нет никакого права после всего, что я делала, идти в полицию и докладывать на меня. Не сегодня. — Я выхватила у неё из рук небольшую книжку и помчалась прочь из комнаты, быстро спускаясь по лестнице. Аланна не стала ждать и помчалась вслед за мной, прикрикивая и угрожая всё же пойти в полицию.
Я метнулась в ванную, закрывшись на крючок, и спустилась вниз по стенке, пытаясь перевести дыхание. За старой, сдающей позиции стиральной машинкой было место, куда я могла спрятать любую вещь, а Докинз бы её не нашла. Приложив все силы, чтобы сдвинуть с места громадную машину, я попыталась рукой нащупать кусок отходящих обоев, за которыми была небольшая дырка. Вскоре потрёпанный дневник оказался вне риска быть обнаруженным. Я с облегчением выдохнула, откинув голову назад и ударившись затылком о кафельную плитку.
Когда же это всё закончится?
Я вздрогнула, когда дверь справа от меня начала ходить ходуном, а у меня за спиной, вернее, за стеной, у которой я сидела, послышались недовольные возгласы моей тётки, которая долбила кулаками везде, где только можно, чтобы просто-напросто выломать дверь и вытащить меня из моего укрытия.
— Лучше выйди, пока я не вытащила тебя собственными руками!
Я молчала.
— Тебе это не сойдёт с рук, что бы ты ни задумала! Я ведь вижу, что ты, маленькая дрянь, что-то скрываешь! То, что я нашла у тебя дневник мёртвой девушки, только доказывает это. Я не позволю
такому жить в моём доме, ясно?
Она продолжала долбить кулаками в дверь, пока я, прижав к себе колени и закрыв глаза, медленно вела счёт до ста, надеясь, что к сотне она прекратит тщетные попытки и оставит меня в покое. И дело было вовсе не в том, что я боялась, что она может что-то сделать, — я знаю, это ограничится синяком или царапиной, которых через неделю след простынет. Меня волновало то, что я могу сорваться. Такого никогда не случалось, никогда я не позволяла себе делать что-то в ответ. Но сейчас, когда из её рта так и лилось дерьмо о том, что я сумасшедшая, что я опредёленно имею причастие к убийству Грейс, что я — монстр, которого она рассмотрела с самого первого дня моего пребывания здесь, мои кулаки сжимались сами собой, и я никак не могла унять гнев внутри себя. Конечно, Докинз, как всегда, говорила сущий бред, она делала это всегда. Но сейчас что-то было по-другому. Как будто она… поймала меня с поличным, а мне хочется, чтобы она замолчала. Замолчала к чёртовой матери, и больше ни слова не слетало с её пересохших морщинистых губ.
Я должна быть спокойна. Девяносто четыре.
— Я тебе не попугай, Бетани! Выходи сейчас же, иначе будет хуже!
Зажмурив глаза, я руками прижала колени крепче. Девяносто шесть.
— Я не закрою на это глаза, слышишь? Если ты в чём-то виновата, ты должна за это ответить. Я исполню свой долг, и тобой займутся, я тебе обещаю.
Её голос стих, и на несколько секунд в доме воцарилась блаженная тишина. Девяносто восемь.
— Поверить не могу, что ты свалилась на мою голову! Поразительно! Видимо, твой папаша с детства замечал, что ты какая-то ненормальная, да? Знала я, что от этой Мелиссы ничего хорошего не может быть. Даже дети такие же двинутые, как она. И как Артура только угораздило!
Я вцепилась ногтями в ледяной кафель, царапая его и чувствуя, как мои ногти вот-вот обломятся. Я почувствовала противный металлический привкус во рту, и только потом заметила, как сильно пульсирует губа. Девяносто девять.
— Вовремя же они от тебя избавились, да?
Сто.
Резко подскочив, я почувствовала лёгкое головокружение, но оно отошло на второй план, когда я всем весом надавила на дверь, сломав к чёрту крючок и сильно задев Аланну, отчего та даже удивлённо охнула. Нет, я не могу больше здесь находиться. Я в пару шагов пересекла всю кухню и схватила со стула свою ветровку, надевая её по пути к двери.
— Ты что, совсем уже охренела?! — с нарастающей злобой в голосе произнесла женщина.
Я краем глаза видела, как она то убирает, то прикладывает ладонь к носу, при этом её дыхание начинало стремительно учащаться, словно у дикого разъярённого зверя. В какой-то момент она подозрительно затихла, но меня это волновало меньше всего. Я наспех надевала ботинки, ища на тумбочке оставленный днём телефон и роясь в карманах своих вещей в поисках каких-то денег. Я ни ногой сюда не ступлю. По крайней мере до тех пор, пока отсюда не выветрится дух Аланны, нагнетающий меня даже в её отсутствие. Я мимолётно глянула в разбитое зеркало на стене, у которого недавно отвалился небольшой кусочек. Над тёмной дырой я увидела вздыбленную копну тёмных волос, видневшихся прямо из-за моего плеча. Я затаила дыхание, ожидая подходящего момента, чтобы рвануть прочь из дома. Но он так и не наступил.
В следующее мгновенье я почувствовала спиной удар о стену, и в глазах появились странные тёмные пятна, из-за которых я не видела половины всего, что происходило. Звуки эхом отражались в голове, больно ударяя по затылку, который словно дал трещину и был готов вот-вот осыпаться, как самая хрупкая вещь на планете. Я чувствовала на своей коже её дыхание и была готова поклясться, что она вот-вот вцепится зубами мне в глотку. Моё сердце едва ли не выпрыгивало из груди. Я была бы рада, если бы сейчас — именно в это мгновенье — оно остановилось. Страх перед Аланной был самым,
самым худшим из всего, что я могла почувствовать.
— Думаешь, можешь вести себя, как тебе только заблагорассудится, и ничегошеньки за это не получишь? — она выдыхала слова прямо в моё лицо, и от запаха алкоголя и сигарет меня начало воротить по новой. Я закашляла, и боль в голове только усилилась. — Я превращу твою жизнь в ад, дрянь. Ты получишь по заслугам.
— Единственное, что я заслужила, — это чёртова грамота за эти сраные пять лет с тобой в одном доме, — прошептала я, чуть приоткрыв глаза и увидев кровоточащий нос Аланны. После этих слов я почувствовала рядом с шеей её ледяные руки, крепко схватившие воротник моей футболки. Несмотря на хилость, ей удалось чудесным образом чуть приподнять меня.
— Я что-то не расслышала, а? — Докинз приблизилась ко мне, и приторно-сладкий запах её духов вперемешку с запахом выпивки вызывали во мне дикое желание сейчас же выбежать на свежий воздух. — Даю тебе последнюю попытку. У тебя два варианта: либо ты соглашаешься со мной, по-умному разрешив ситуацию, либо ты молчишь, что не менее неплохой вариант. Так что, я всё понятно объяснила?
— Хорошо. Я скажу кое-что. — Я покачала головой в знак согласия, и Аланна всем видом показывала то, что она довольна. Наклонившись к ней, я заглянула прямо в её глаза, метавшиеся из стороны в сторону и не понимающие, к чему я клоню. — Сэму повезло, что он смог от тебя уйти.
Секунда — и моя голова встретилась со шкафчиком для посуды, отчего я, не выдержав, взвыла во весь голос. Аланна своими худощавыми руками вновь взяла меня за шкирку, трясясь от злости и несколько раз ударив спиной о стену, крича при этом несвязные между собой вещи и плюясь во все стороны. У меня больше нет сил. Слёзы капали с подбородка на футболку, а мои всхлипы, кажется, были усладой для ушей Докинз. Я чувствовала себя, как чёртов ребёнок, которого отчитывает злобная мать за беспорядок. От чувства уязвимости у меня подкашивались коленки, а на весу меня держала только хватка Аланны.
Я ненавижу её.
Я НЕНАВИЖУ ЕЁ.
— Почему я только ещё не придушила тебя собственными руками?! Как ты смеешь разговаривать со мной?! Если бы не я, ты бы жила на улице! Ты после этого смеешь упрекать меня в чём-то? Смеешь говорить о Сэме?! У тебя нет прав ни на что! Ты — животное, слышишь? Животное, которое я взяла под своё крыло!
— Пошла ты к чёрту! — сквозь слёзы выкрикнула я, и снова почувствовала, как воротник начинает стягиваться вокруг моей шеи, оставляя красные следы на коже. — Отпусти меня! Хватит!
— Клянусь, если ты не замолчишь, я тебя придушу!
Какой-то резкий рывок вытащил меня из лап этой чёртовой садистки, и, почувствовав землю под ногами, я слегка качнулась, но чьи-то руки тут же привели меня в порядок. Я не видела ничего вокруг себя, не видела даже собственных рук, которыми пыталась нащупать на голове кровь от удара об угол кухонного шкафа, и тем более не видела ног, на которых могла едва устоять. Боль так и колотила по вискам, и огня в масло придавал крик Аланны. Но я не была уверена, на самом ли деле эта идиотка продолжает надрывать горло, или её слова эхом разносятся по всему моему черепу, ударяясь о стенки. Я нащупала рядом с собой стену и оперлась на неё рукой, стараясь привести дыхание в порядок и рассмотреть, кого же к чёрту занесло в наш дом.
Что-то загородило мне свет, отбрасывая довольно большую тень, отчего глаза открывались не с таким трудом, как пару минут назад.
— Ещё хоть пальцем её тронешь — и полиции придётся патрулировать тебя лично, ясно? — Знакомый голос. Только когда я прокрутила эту фразу дважды в своей голове, я смогла понять, кто это сказал.
Эштон.
Он схватил меня под руку и повёл к двери, а когда мы вышли за порог, послышался оглушительный хлопок, и я даже повернулась, чтобы убедиться, что дверь не слетела с петель. Хотя мне уже должно быть всё равно. Мой быстрый шаг и вровень не мог идти с его обычным, поэтому каждый раз, когда я пыталась его догнать, чуть не падала на землю. Стоило нам отойти от дома на несколько метров, как парень тут же опустил свою руку, словно ничего и не было. Что это было?
Я остановилась. Эштон заметил это только тогда, когда дошёл до своей калитки.
— Ты идёшь или тебе хочется ещё добавки от неё?
— Что ты там делал?
— Тебе больше важно то, почему я по счастливой случайности оказался поблизости, или всё-таки то, что теперь тебя больше никто не колотит о стенку?
— Сейчас комендантский час. Никому нельзя выходить на улицу, — с непониманием говорила я очевидные теперь для каждого жителя Прескотта вещи. Я видела по взгляду Эштона, что ему было всё равно, и это пугало меня только больше. — Ладно, это… Это, наверное, неважно, извини. Голова раскалывается. Я сейчас думаю не о том, о чём нужно.
Последний час никак не укладывался у меня в голове. Пытаясь вспомнить, что произошло, все картинки перемешиваются в голове, из уст Аланны я слышу одну-единственную повторяющуюся фразу: «Клянусь, если ты не замолчишь, я тебя придушу!» В следующее же мгновенье — письмо родителям, Филлис, Майклу и… Эштону. «Спасибо, что не наплевал», — только это и крутилось в голове, когда я смотрела на отвернувшегося Ирвина. Сейчас, спустя считанные минуты, это всё кажется каким-то нереальным, как какой-то просмотренный фильм. И только пульсация на голове даёт понять, что всё что ни на есть настоящее.
Мою тень обрамил мигающий из-за спины красно-синий свет, постепенно приближавшийся к нам. Я обернулась и увидела недалеко от нас полицейскую машину, из окна которой не без интереса выглядывал коп, устремив взгляд сначала на меня, а потом на Эштона.
— Комендантский час на улице, не в курсе? — с издёвкой в голосе произнёс молодой сотрудник полиции. — Всем велено сидеть дома до шести часов утра, без исключений. Что вы делаете на улице?
— Не спалось как-то. Решил, вот, на чай пригласить сестру по несчастью, раз такое дело. — Эштон надменно улыбнулся копу, что тот воспринял, очевидно, не как дружелюбный жест. — Это наши дома. Не думаю, что ради каких-то двадцати метров стоит рыть подземный тоннель, верно?
— С вами всё в порядке?
Сперва я не поняла, что полицейский обратился ко мне. Только потом, когда я почувствовала, как что-то капнуло вниз, стало понятно, почему я привлекла его внимание. Рукой я неряшливо утёрла кровь из носа, кажется, ещё больше испачкавшись.
— Да, просто… Сосуды слабые. Всю жизнь с этим мучаюсь, — заверила я мужчину, вдобавок усмехнувшись, из-за чего к затылку накатила новая волна боли.
— Если вы не против, мы пойдём. — Эштон перевёл на меня свой взгляд, вмиг нацепив на лицо маску серьёзности, и кивнул в сторону своего дома. Держа рукав ветровки у носа, я чуть опустила голову, избегая встречи со взглядом двух полицейских в машине. Сердце снова колотилось в бешеном ритме, потому что не хватало мне только в личном деле сведения об аресте за нарушение комендантского часа. Но эти ребята, кажется, решили просто махнуть на каких-то странных типов рукой, за что я им премного благодарна.
— Я принесу лёд.
— Всё в порядке, кровь почти не идёт.
— Тебе сейчас лучше вообще помолчать.
Через минуту парень вернулся с пакетом льда, завёрнутым в платок. Для меня было неловким всё, что происходило в этот момент, включая то, как Эштон осторожно приподнял мою голову,
сам убрал мою руку от носа, глядя на месиво на моём лице,
сам приложил лёд и велел держать. При этом ни одна мышца на его лице не дрогнула, и вид его как был до чёртиков ледяным, так и остался.
— Это твоя мать?
— Сестра отца. — У меня язык не поворачивался назвать Аланну тётей. Теперь-то уж точно.
— Почему она тебя так ненавидит?
— Мне кажется, она ненавидела меня всю жизнь. Даже тогда, когда меня не было.
— Твой отец чем-то насолил ей?
— Тем, что не загубил на корню свою жизнь. В отличие от неё.
— Почему ты осталась с ней, а не с родителями?
— Это допрос?
Мы оба замолчали.
— И часто она так взрывается? — Я старалась избегать взгляда Эштона, но когда я всё-таки случайно заглянула в его глаза, то не увидела никакого потрясения, которое обычно сопровождает людей, когда рассказываешь им о подобных вещах. Нет, ему не было всё равно, ведь тогда бы он не задавал вопросы. Он, скорее, интересовался тем, как это происходило
у меня. Как будто до этого дня он встречался с подобным, причём не раз.
— Раньше обходилось небольшими синяками и царапинами. И то это было… У неё не было цели сделать мне больно физически. В порыве гнева она могла метать предметы, какие-то могли случайно попасть в меня и всё в этом роде. В последний раз у меня была ссадина на лице. Но я никогда не чувствовала, будто во всём была виновата она, что это из-за неё я постоянно ношу какие-то пластыри. Мне даже казалось, что в какой-то степени виновата я сама. Вдруг я и правда сама виновата?
Он выслушал меня, а потом молча вошёл в кухню, гремя шкафчиками и чем-то стеклянным.
— Ты можешь быть виновата в чём угодно, Бетти, — громко говорил он, наливая в какую-то ёмкость какую-то жидкость, — но в том, что она швыряет тебя, словно уличную шавку, виновата только она. Не ты.
Я подошла чуть ближе к кухне, стараясь быть максимально тихой и незаметной. Эштон стоял спиной к приоткрытой двери, держа в руке стакан со спиртным, о чём было нетрудно догадаться. До меня донёсся тихий, едва слышный шепот парня, который, кажется, и не должен был быть услышанным: «В этом всегда виноваты только они». Он сделал глоток и с грохотом поставил стакан на стол, но выходить из кухни не торопился. Парень задумался о чём-то, что привлекло к себе всё его внимание, и не обращал внимания на звуки, которые случайным образом исходили от меня. Несмотря на почти полною обездвиженность Эштона, наблюдать за ним было гораздо интереснее, чем за чем-то динамичным: взгляд был устремлён куда-то туда, в место, которого нет в нашем пространстве, палец ненавязчиво стучал по стакану, словно в поиске определённого звучания, ритма, а сам он, как какая-то тёмная материя, одетый во всё чёрное, навис над столом, растворяясь в собственных мыслях.
— Если хочешь, можешь остаться на ночь, — послышался его голос. Когда он обернулся, то не удивился, что я стояла прямо напротив него. В этот момент я заметила, что нос перестал кровоточить, и неуверенно убрала подтаявший лёд от лица, не зная, куда его деть.
— Будет лучше, если я пойду к друзьям.
— Не боишься лишних вопросов?
— Ты задал мне целую уйму. Похоже, чтобы я сломя голову бежала отсюда?
— Выглядишь так, как будто вот-вот рванёшь.
— Не хочу, чтобы ты спрашивал о том, о чём я не люблю говорить.
— Тогда тебе лучше уйти.
Я отдала ему пакет со льдом, не поднимая голову и рискуя при этом спровоцировать ещё один «кровавый водопад». Но что-то не давало мне спокойно смотреть на его лицо и не замечать при этом его странный шрам, как было раньше. Я стараюсь об этом не думать. И тот факт, что он сейчас, возможно, спас мою жизнь, только подтверждает, что я должна закрыть на это глаза. Ещё одну головную боль в виде паранойи я просто не выдержу.
