Друг по переписке

Каким же страшным сном стало для Чонгука просыпаться в постели одному. Во сне чувствовать его тёплые руки, смотреть в яркие точки-лучики в янтарных камнях — его прекрасных глазах, а просыпаясь, чувствовать под головой влажную от слёз ладонь. Время в его новой жизни стало ненужным, он готов раздавать его задаром, как старые игрушки деткам из детдома, заниматься благотворительностью и отдавать миллионы секунд тем, кому они нужнее. Теперь он не живёт коллекционером, не держит возле себя сумку через плечо для воспоминаний и его фотографий. Не складывает в длинные ящики хранений, находящиеся под корой головного мозга запоминающиеся минутки, не пытается вспомнить, что когда-то слышали уши, просыпаясь даже в самую холодную ночь, но чувствуя на груди только согревающие руки. Единственное его стремление — дожить до пятницы, вспомнить бар, в котором они когда-то встречались и забыть к нему дорогу. Найти в телефоне навигационную карту, поискать небольшое кафе с тремя звездами, забыть куда делись ключи от машины и уйти за четыре километра от дома, взяв из кармана осенней куртки несколько купюр. Чонгук пересмотрел многочисленное количество фильмов, скупил все сухие салфетки из ближнего продуктового, вместе с чипсами и последним на полке соджу. В фильмах всё по-другому, живут не так, едят не то, пытаются начать новую жизнь, забыть старую, тяжёлую, со страшными потерями и на следующий смеются, будто не теряли близких людей. В их комнатах всё остаётся на местах, после… А Чонгук сразу очистил все полки, убрал его косметику возле зеркала, выкинул в пакет с разными вещами его зубную щетку, убрал в кладовку лишнюю обувь. Как-то пытался вновь расставить по полочкам духи, положить рядом с собой вторую подушку, поставить на тумбу совместную фотографию в милой рамке, но тщетно. Тщетно и ужасно страшно. Чонгук очень хочет вернуть Тэхёна, на столько сильно, что каждый вечер, не веря в Бога, молится и просит с каждым днём всё больше скинуть на него самые тяжёлые испытания, заставить выплачивать за свои грехи, а потом долго плакать, стирать дрожащими ладонями крупные слёзы, и рвать грудь в ужасающем крике, подумав, что Тэхён и являлся его наказанием. Не веря уже ни во что, каждую ночь просит его вернуться, а если не может, то просто просит забрать Чонгука с собой. Он был только на похоронах и еле сдержался, чтобы не прыгнуть к нему в деревянную коробку, обнять худые плечи, расцеловать синеватые щёчки. И сейчас ужасно боится прийти, увидеть знакомое лицо среди десятков чужих лиц, вставленных в каменные надгробья, и, наконец, понять, что потерял его навсегда.

***

Дверь в комнату почти бесшумно щёлкает, скрипит старая ручка с жестоким поворотом вниз и первым в небольшое помещение грациозной волной влетает морозный холод, подзывая за собой высокую фигуру в бежевом поношенном пальто. Ярко перекрашенные волосы уже не отдают уютом, тёплым вечером, кофе или чем-то ещё, по чему скучают оба; руки надёжно спрятаны под плотной кожей мужских перчаток; сапоги, совсем короткие — чуть выше щиколоток — приятно цокают небольшими каблуками по плитке, неторопливо подходят ближе, словно под музыку пикающей машины. — Ну что? — спрашивает парень; присаживается на невысокий стул, стягивает с худощавых пальцев перчатки и пытается согреть у своей шеи ладони — ежедневный ритуал. — Как чувствуешь себя? — задаёт вопрос за вопросом, словно молитвой также, как и получает единственный ответ на всё — молчание, продолжающейся со дня, когда перед глазами ярко горели фары мчащегося на них грузовика. — Я скучаю, ты знаешь, — пальцы еле отпускают горячую шею, с неохотой тянутся к кистям, обездвиженным уже как три месяца, с большим страхом почувствовать кончиками пальцев вместо тёплой кожи холодную, аккуратно касаются мизинца. — Ты совсем не изменился, — шепчут обкусанные губы в ответ на тихое пиликание холодного аппарата, — такой же прекрасный, только не помешало бы немного побриться, — Тэхён совсем тихо смеётся, дотрагиваясь пальцами колючей щетины, мечтая, что его руку ловко остановят у запястья и потянут к нежным губам. К губам, по которым он скучает каждый день. — Я недавно заезжал к твоей маме, Чонгук. Она прекрасная женщина, думаю такой мамы мне не хватало всю мою жизнь, — Тэхён мелко поднимает уголки губ и, придвинув стул ближе койке, где в коме лежал Чонгук, пересел на мягкий матрас больничной кровати, — мы переклевали вместе обои. Скажи спасибо, что теперь на кухне не синие стены, а светло-бежевые, серьёзно. Улыбка на уставшем лице держалась несколько долгих секунд и, словно под влиянием чьей-то могущественной руки или с нажатием красной кнопки с надписью «не нажимать», улыбка за считанную секунду, будто вовсе и не появлялась, исчезает с губ, уже давно не освещающих лицо искренней радостью. — На самом деле, без тебя невыносимо, Чонгук, — после слов, обвиняющих предателя за долгий сон, Тэхён сильно прикусил нижнюю губу. Врачи говорили ему, насколько важно для Чонгука слышать только счастливые новости, только то, что заставит Чонгука раскрыть заспанные веки и увидеть жизнь не только в словах, что говорил Тэхён и его мама, но и в глазах любимого человека. — Помнишь Юнги и Чимина? — в ответ слышалась только действительно гробовая тишина, настолько пугающая и пускающая по венам невыносимое желание зарыдать маленьким ребенком, что Тэхён готов был сделать к кровати последний рывок и впиться в глубоко вздымающуюся грудь дрожащими пальцами, но еле держался, врезаясь в холодную обивку стула ровными ногтями. — Мы недавно собирались вместе в нашем парке, Чимин тогда все утро потратил на готовку маленьких крендельков, и сам же их рассыпал, пока мы гуляли. Голуби точно были в тот вечер в восторге, — он пытался контролировать голос, делать его более мягким и спокойным, но череда воспоминаний, когда он был без него, давали его тембру шанс делать редкие погрешности, звучать иначе, непроизвольно дрожать. Тэхён взял обессиленную руку в свою, тёплую в холодную, — пугающий контраст –, и подвёл тонкие пальцы к губам. Воспоминанием расплывались по обветренной коже приятные пульсации, невозможные, казалось бы, вибрации и желание, сначала мелкое и не такое явное, а потом нарастающее, заполняющее вокруг все органы и немного его холодные пальцы. Аппарат жизнеобеспечения начал пиликать чаще. Потому что пока Тэхён целовал его руку наяву, Чонгук в другой жизни видел сон, где целует мягкие губы хёна. — Я люблю тебя, Чонгук, и всегда буду рядом. Только, пожалуйста, открой глаза, — шепчет, почти задыхается воздухом, невообразимо хочет увидеть красоту его глаз, вновь услышать его успокаивающий голос, прижаться и остаться пойманным сильными руками, что говорит на столько искренне, как и выдуманный во сне Тэхён, так же ярко и по-настоящему. Чонгук и вправду хочет, когда видит, на сколько живыми выглядят движения его губ, как чётко слышит сладкий шёпот, что хочется глотку разорвать от бешенного крика, взорваться, переродиться и на повторе взорваться ещё десяток раз, лишь бы глаза разлепились от глубоко сна, а перед ними встал любимый, сладкий хён. В голове Тэхёна: «пора уходить», «приду завтра», «скоро придёт медсестра и явно будет ругать за то, что тот не послушался и не вышел через положенные пять минут». И хочет повторить то, что делал каждый раз, перед тем, как снова закрыть дверь перед разочарованием, которое до сих пор держит его глаза закрытыми — обнять. Тэхён тянется, тянется будто через километровую пропасть с иглами на самом дне, но не боится, потому что не страшно, когда пытаешься дотянуться до жадно любимого человека. Боже, как бы он хотел дотянуться и до ужасно манящих губ. Он обнимает, целует ключицы, вжимается носом в яркие косточки, пытается вжаться сильнее и совсем теряется; глубоко, с ужасной дрожью в груди вздыхает, закрывает глаза и больше не держит колющих глаза слёз, пока горячие, сильные руки неожиданно начинают прижимать сильнее.