При исполнении

Сводки новостей не умолкают ни на минуту и повторяют одно и то же друг за другом, словно болтливые сороки в лесу. Передают весточку из клюва в клюв, и каждая старается перекричать своих товарок. «... молодой детектив...» Словно в мире не произошло ничего трагичнее, чем это. Доппо уверен, что где-то сейчас разворачиваются военные действия объективно гораздо более масштабные, чем в его душе. Но его собственные проблемы кажутся самыми важными сейчас даже ведущим новостей. Благодарить их за ложное сочувствие не хотелось. «... в возрасте двадцати двух лет...» В офисе темно и пусто, хотя обычно слышно хотя бы тихий гул кондиционера, шелест обёрток от конфет, тихую музыку из наушников. Все будто вымерли разом, хотя вымер лишь один. «... при исполнении...» Куникида смотрит на свои дрожащие руки, но совершенно не видит их. Дело не в очках. Он вообще не уверен, что теперь будет способен смотреть на мир так, как раньше. «... погиб при исполнении.» «... смертельное ранение...» Просто шальная пуля! Она ничего не задела! Его можно было спасти! Он все еще жив! «... спасший жизни четырнадцати человек, среди которых — трое детей.»

***

— Эй. Доппо потягивается с характерным хрустом в затёкших после сна суставах и приоткрывает один глаз, чтобы взглянуть на сугроб из одеяла возле себя. Раннее морозное утро, а без теплого футона не хочется вообще находиться на ногах. Вероятно, Осаму думает о том же самом, поскольку вставать отказывается. — Думаешь, я смогу когда-нибудь спасти кого-то? Стать хорошим человеком и детективом? — послышался тихий голос Дадзая, приглушённый одеялом. — Я в этом уверен. — Почему? Честно обдумывая вопрос и рассматривая его со всех сторон, как дети новенькую игрушку, Доппо отвечает не сразу — ищет наиболее удачный вариант развития диалога. И в итоге выбирает самый искренний: — Потому что ты хочешь доказать самому себе, что способен спасать? Куникида готов поклясться, что Осаму улыбается сейчас, хотя видит только его лохматую макушку. — Возможно. Если я спасу тебя, могу рассчитывать на свидание в ресторане? — Ты меня? — смех Доппо немного хрипловатый после сна. — Думаешь, такое и правда случится? Но если вдруг... можешь рассчитывать и на что-нибудь большее. Я ни в чем тебе не откажу, солнце. Этим бо́льшим оказался гроб, который Куникида так ни разу и не увидел. Его не переубедили ни осуждающие взгляды Акико и директора («вы же были так близки, Доппо!»), ни умоляющие влажные глаза младших. Прощаться он не стал, бросать первую горсть земли на крышку на правах самого близкого — тоже. Почему-то они все считали, что Куникиде было стыдно за то, что это его спасли в момент слабости, а не наоборот, но причина была в другом. Осаму так никуда и не ушёл. — Ты должен лежать в земле! В ледяной, мать её, земле в деревянном ящике! Дадзай молчит, словно каменное изваяние, и с интересом рассматривает отверстия от пуль на груди. Если бы прошли навылет, Куникиде тоже бы неслабо досталось, но его спасло (очень иронично) то, что Осаму принял хоть какие-то меры предосторожности. Лучше бы нет. — Почему ты вернулся?! Я не хочу! Я не хочу снова видеть тебя! — Почему ты так громко орешь? — совершенно невинным голосом интересуется Осаму и склоняет голову набок, улыбается немного виновато, как нашкодивший ребенок. — Что-то случилось? Не помню уже, когда Куникида-кун прогонял меня в последний раз. «Молодой детектив в возрасте двадцати двух лет» укоризненно надувает губы и скрещивает руки на груди, и Доппо кажется, что даже направление намотки бинта на его руках не изменилось. — Ты обещал мне рестораааан! — канючит Осаму, навязчиво стараясь заглянуть в лицо напарника, и Куникида невольно отходит назад — стеклянные, совершенно неживые карие глаза. — Я же спас тебя, да? На губах Дадзая появляется радостная улыбка, как только Доппо медленно кивает, но тут же меркнет от осознания того, что что-то пошло не так: — Почему ты не рад?.. Я что-то сделал не так? Я... не всех спас. — Да. Не всех... — повторяет Куникида пересохшими губами. Он искренне не хочет говорить этого, закрыть рот и остаться немым до конца жизни, лишь бы Осаму не узнал всей правды. — О. Мне жаль, — обычно не замеченный в искренности Дадзай сейчас определенно разочарован. — Там было так много человек, знаешь. Я растерялся, наверное, впервые в жизни! Хорошо, что ты в порядке! Я рад. Рад, что смог помочь тебе наконец! И что ты не пострадал, Доппо. От этой искренней улыбки, в кои-то веки полной света и желания хотя бы приблизиться к смыслу жизни, Куникида не может сказать ничего больше и только снимает очки, закрывает лицо дрожащими руками и трясётся словно в лихорадке. Даже когда призрак подходит ближе и привычно обвивает руками за шею, чтобы поцеловать. — Это все неправда, неправда... ты же умер, я сам видел... ты перестал дышать на моих руках, — горячо шепчет Куникида, почти физически ощущая, как его крыша едет куда-то не в ту сторону, куда должна у нормальных людей. На щеках от глаз и вниз остаются яркие полосы ногтей. — Ты ведь... ты ведь точно умер. Тебя похоронили, я знаю... все новости только и говорили об этом... даже Мафия... — Я умер? — тихо переспрашивает Дадзай, и последние следы радости совсем исчезают с его лица. — Так я... не смог спасти тебя? — Лучше бы не смог, — всхлипывает Куникида и вдруг громко, совершенно горько рыдает, падая на колени и расцарапывая лицо отросшими ногтями. Он так долго держал все это внутри, не позволяя никому заглянуть внутрь и увидеть обнаженные нервы. Призрак Осаму начинает испуганно метаться по комнате в поисках выхода, его полупрозрачное тело постепенно растворяется в воздухе, словно раздраженный художник щедро выплескивает воду на свежую краску. Захлебывающийся рыданиями Доппо уже не ощущает, как на его плечо ложатся невесомые руки, как Дадзай крепко жмётся к нему, уже почти исчезнувший, и что-то тихо шепчет в ухо. Он не хочет уходить насовсем.

***

— И этого проверьте, детектива. Медсестра коротко кивает и мельком смотрит на свою коллегу, взгляд которой становится сочувствующим. Куникида Доппо, молодой детектив в возрасте двадцати двух лет, попал к ним в психиатрию почти сразу после смерти своего напарника. Исцарапанный собственными ногтями, с бегающим взглядом, так хорошо знакомым всем сотрудникам клиники, он был буквально пойман с поличным на попытке суицида и принудительно отправлен на лечение. Всего лишь с одной смертью погибшего при исполнении мир рухнул для одного человека.