искусство

      Искусство. Изучая данное слово, Маркус, если раньше голову ломал, пытаясь самостоятельно изобразить не то, что заложено в программе, а то, что ему велел слушать изнутри и воспроизводить на холстах Карл, теперь относился к нему совсем иначе. Его сдвиг насчёт свободы — действительно сдвиг, а как иначе объяснить то, что до жизни среди руин он практически, если не считать издёвок Лео, плавал в шоколаде — его сдвиг по поводу свободы других андроидов с каждым днём рождал, выпрыскивая как из-под компрессора, новые и новые признаки девиантности. Заниматься искусством времени особо не хватало, но, размышляя в полумраке о том, к чему же приведёт вся его бессмысленная, странная и слишком мягкая, по сравнению с окружающей действительностью, затея, он рисовал прутиком на влажной поверхности мха с землёй, что облепили трещащие по швам мёртвые стены, рисовал андроидов и людей. Рисовал себя. Джерри, Норт. Рисовал Саймона...       Саймон как будто бы подходил для того, чтобы брать с него образ. Он был каким-то незащищённым, по сравнению с другими, будто бы не был готов к войне и крови, будто бы мирно существовал где-то в тёплом местечке, где сливаются в одно добро и зло, понятия которых до перегрева старался понять Маркус, существовал там, где не было места ни для восстаний, ни для несчастий, ни для Иерихона. Саймон служил искусству, он до сих пор оставался рабом, потому что он был прекрасен и вынуждал Маркуса чертить плечи, вырисовывать глаза, бёдра и пальцы.       На рисунки никто не обращал внимания, конечно Маркус не сомневался — их сканируют, но навряд ли девианты, пусть и отошедшие от своих истинных предназначений, видели в портретах их товарищей по несчастью нечто большее, чем портреты. Художества исчезали, смывались дождём, снегом и андроидами, которые беспрестанно прижимались к этим самым стенам, уставшие и обессиленные. Но Маркус продолжал оставлять зарисовочки, и всё чаще на них появлялся Саймон, как он стоит и смотрит вдаль, потом сидит, сложив руки на груди, тяжело смотрит, словно бы осуждая, затем радостный — засунул руки в карманы и оттопырил пальцы.       Эти позирования Маркус запечатлял на протяжении всей своей жизни. Когда ему дали имя, сразу же после этого счастливого момента, в его базе данных начали откладываться триллиарды человеческих поз, на которые щедро тратилась мать-природа, внедряя умение контролировать позы в их хрупкие тельца. Это пригодилось бы для ориентации в пространстве, так и задумывалось «Киберлайф», однако чем ближе Маркус подходил к своему «очеловечиванию», тем сильнее он разочаровывался в решении компании, которая дала ему увидеть мир. Тогда он начал использовать позы на рисунках и остался крайне доволен, отчего в его системе вновь что-то перемкнуло и он будто бы воздуха вдохнул, будто бы стекло протёрли — стало прозрачно и ясно, что январское небо. Такого даже с девиантами никогда не случалось.       В перерывах от построения Иерихона и составлении планов он продолжал рисовать, украл у охранника карандаш и блокнот, когда их мощная восстанческая бригада выгружала втихоря запчасти, теперь чертил на бумаге, твёрже убеждаясь в том, что так гораздо эффективнее, ибо рисунки не стирались и он получал большее удовлетворение от процесса, нежели на холодных стенах, где прутик ускользает по мху и линии плывут совершенно не в ту сторону, превращая Саймона в настоящего урода. Этого Маркус стерпеть не мог, отчего убедился ещё больше — он чувствует бумагу, её шершавость, ему приятно и значит это только одно — он живой.       Блокнот он прятал под пальто, в потайном левом кармане. Он служил сердцем — когда Маркус встревоженно выступал перед своими андроидами, пока его программные сбои так и искрились кроваво-алым, блокнот будто бы тоже пульсировал, а когда доставал его на свет божий и сидел, прислонившись к двери и рассматривая рисунки — практически везде Саймон, а потом дома, птицы, улыбки — он как будто остывал, становилось легче. Что уж и говорить об ощущениях того, как остро-подточенный карандаш вгрызался в бумагу, как бешеное животное, и глаза Саймона крупным планом, с ресницами и печальной такой бисеринкой зрачка появлялись из-под графита, глядя прямо на Маркуса.       Вот оно какое, искусство. Вот что хотел бы видеть Карл, дорогой Карл, вот что он пытался донести до грубой, теперь и неисправной машины. У него получилось вложить задатки искусства в Маркуса, больной, отчаявшийся человек хотел завести себе друга, а закончил его работу Саймон, который вообще не подозревал, что это сделал, стоя на крыше и покорно сложив руки. Маркус примостился за углом, поплотнее запахнувшись в плащ, и срисовывал его спину, белую-белую, ну совсем как снегопад.       И было от этого Маркусу совсем плохо. Также плохо, как и хорошо.       Тяга к искусству возрастала, перепрыгивала тягу к перевороту, изменениям и равным правам. Фортепьяно, расстроенное, но ещё работающее, стало Маркусу родным после первой же встречи. Он приходил, вспоминал как сегодня они отлично поработали, приютили андроидов, задача которых была ухаживать за детьми, а дети смеялись над ними, кидали в них камни, и как Саймон, присев на корточки, успокаивал одного из этих андроидов - диод кричал красным, андроид был очень испуган. После таких воспоминаний программные сбои Маркуса верещали как ужаленные, наверное такое же чувство испытывают люди, летящие с окон, и Маркус играл — неправильно, плохо, но играл.       Блокнот лежал на крышке, ветер тихо перелистывал страницы и на них, под музыку и завывание бурана в трубах, ласково улыбался нарисованный Саймон, успокаивающий андроида, совсем уж по-человечески взяв его за руку.       —Я делаю это для тебя — хотелось сказать Маркусу, но вместо этого он сурово посылал Саймона то на пост, дабы охранять Иерихон от нежеланных гостей, то на сбывание оружия, которые пылилось на складах, отчего Норт гневилась, а сказать он почему-то не мог. Желание набрасывалось, когда Саймон горячо отстаивал свою позицию в каком-то споре, желание просило вот так вот подойти и сказать «Остынь. Я тебе сейчас сыграю, а ты пролистай блокнот», но анализируя такой ход со стороны Маркус приходил к однозначному выводу, как же смешно это будет выглядеть и чего доброго он потеряет всё доверие андроидов, показывая, какими великолепными глупыми поступками он умеет заниматься, в то время как их народ гибнет под гнётом человеческого бездушия.       А есть ли душа у него?       Маркус потрогал блокнот под плащом. Он слабо отдавал теплом, что казалось совершенно невозможным, снаружи плела смертельную вязь метель, а сам Маркус был хоть и тёплым от постоянного перегона энергии в батареях, но никогда не согревал блокнот через рубашку и свитер. Может быть Саймон внутри грел этот блокнотик?       Такой появившееся из ниоткуда вопрос застал Маркуса врасплох — это звучало нелогично, и подобно тому, ... , что люди называют «мило»?       В Маркусе было заложено множество функций, связанных с искусством. Так, он мог нарисовать картину, достойную Лувра, всего за пять минут. Мог сочинять стихотворения и с выражением зачитывать их перед андроидами заместо речей о свободе слова. Но всё это не являлось искусством как таковым, всего лишь попытка приблизиться к нему, через панели передач и провода. Поэтому Маркус никогда не рисовал и не играл по следам своей программы, он пробивался через неё и рисовал так, как хотел Карл и так, как хотелось ему. В итоге получался Саймон. Теперь уже всегда, гуляющий по крыше, меняющий какую-то запчасть, садящийся за фортепьяно и небрежно трогая клавиши.       Маркус резко поднял взгляд от бумаги. Что?       Саймон действительно сел на скрипучий стул, оглянулся, пугливо, опасаясь, как бы никто не застал его за этим преступлением и провёл по фортепьяно рукой. Звук, дребезжащий, как кристаллы, затронутые серебром, взметнулся вихрем из снежинок, попав в плен к ветру и полетел за горизонты Детройта, становясь всё тише и тише.       Послушав то, что у него получилось, андроид замялся и как будто бы отстранился от фортепьяно. Его белая-белая спина согнулась, хотя андроиды сгинаются только тогда, когда им нужно что-то поднять, просто так он бы не сделал это, нет, и он убрал руки, пока не совсем красивый звон таял вдалеке. Затем он встал, и вот тут то Маркусу стало неприятно, ничего подобного он не испытывал и система его, перегруженная, разбитая, взревела от боли. Ну что же это, что такое?!       Быстро спрятав блокнот под плащ, оставив уголок угрожающе торчать из кармана, Маркус вышел из-за угла, снег, наваливший небольшой холодной кучкой, стряхнулся с подола от его уверенной походки. Изнутри всё кипело, разрывалось и это уловил Саймон, обернувшись в смятении и лёгком испуге. Не бойся, это всего лишь Маркус, твой Маркус, ты точно также говорил тем испуганным андроидам сегодня — «не бойтесь». — Маркус, это ты..., — его голос, записанный кем-то давным-давно на диктофон, звучал вкуснее звона клавиш. Лобные биокомпоненты засверкали, загорелись, Маркус почувствовал тепло с левой стороны груди и подумал что снова это непонятное, нелогичное, необъяснимое явление появляется вновь, освещая его блокнот. — Я нашёл это фортепьяно и... — Вот. Смотри, — ответил Маркус, разгораясь всё больше, бромным огоньком. Прошёл мимо Саймона, слегка коснувшись его и призывая идти за собой, как и всегда, но на этот раз пускай идёт он один, а другие андроиды, чувствуя накалившуюся температуру и подтаявший снег под подошвой, рассматривают происходящее с других ракурсов. Сел за фортепьяно и, ненароком выронив блокнот, принялся стучать по клавишам, проводя и вправо, и влево, и удивительно — пока Саймон стоял, зачарованно слушая чуть поодаль, получалось, получалось играть не по программе, и звуки исходили цветастые, жаркие и по-настоящему красивые. Живые.       Мелодия очень старая. Не записанная в «Киберлайф», не готовая к употреблению в далёком, технологическом будущем. Но мелодия, потрясшая Саймона до глубины... Души.       Его голубые глаза проанализировали блокнот. Рисунки — Саймон, Саймон, Саймон — он, он, это же он — и блокнот теплом, живородящим, спасительным, согрел его руки после соприкосновения с ними.       — Маркус, — тихо пробормотал он, сливаясь с музыкой, предназначенной ему и уронив рисунки, горячие, как слёзы, также предназначенные ему, в снег. И непроизвольно подошёл ближе, вслушиваясь и ломая очередной барьер, подпуская девиантность и разглядывая игру справедливого зачинщика неудобств с недопустимым для андроида любвеобильным восторгом.       Как-будто по трубкам передач обоих текла вовсе не голубая кровь. Там застряло что-то более неопределённое, тяжёлое, закупорило все ходы и выходы, как тромб. Как вирус, атаковавший и злобно хохочущий в тепле рук, левой стороны груди и блокнота. Как возвышенное искусство. Как бескорыстная, чистая, человеческая любовь.