Мама для Дракона

Где-то плачет ребенок. Я не могу понять, в какую сторону идти — не видно ни зги, а звуки, кажется, доносятся со всех сторон сразу, эхом ударяясь о невидимые в темноте стены и сливаясь в многоголосый вой. Я почему-то точно знаю, что это всего лишь мальчик. Маленький совсем, грудничок, если не вовсе новорожденный. И ему очень-очень страшно. С удивлением обнаруживаю, что стою по щиколотки… В воде? Она не холодная и не тёплая — совсем никакая, что, наверное, должно бы казаться странным, но удивления не вызывает. Зачем удивляться своим же снам? Рука нащупывает камни, холодные, шершавые, с трещинами и такие неожиданно реальные по сравнению со всем остальным. Только остановиться на этой мысли почему-то не получается. Иду осторожно, по стеночке, и с каждым шагом темнота вокруг тает, изрезанная в туманные клочья холодным светом. Луна полная — сияющий диск на чёрном бархате неба. Белая дорожка на тёмной глади ведет к странному возвышению, и я скорее чувствую, чем вижу — это именно то, что я искала. Плач отчаянный, надрывный, и с моим приближением становится только жалостливее. У малыша волосы в неверном лунном свете отливают голубым и серебром, глаз пока не видно, щурятся перед новым криком, а кожа необычайно бледная. Или снова виновата луна? На руки испуганный сверток одеял беру точным, отработанным на племяннице движением, и ребенок в тот же миг будто бы удивлённо замолкает, открывает глаза… Не человеческие, совсем не человеческие глаза. Кошачьи, змеиные… Драконьи? Что-то внутри на краткие секунды дрогнуло, но мне удаётся совладать с собой и начать осторожно качать все ещё молчащего кроху. — Откуда ты такой? Где твоя мама, малыш? Мальчик издал жалобный звук. — Тебе одиноко и страшно, да? Знаю, я не та, кого ты ждал. Потерпи немножко, потерпи… По поверхности воды бежит рябь, и я чувствую, как начинаю задыхаться. Мир вокруг тает, словно его никогда и не было, вновь заставляя ослепнуть. Горло сдавило, будто удавкой. И сил нет даже на то, чтобы шевельнуть пальцем. — Что теперь… Сейрю? — чей-то голос доносится словно сквозь толщу воды, некоторые слова не разобрать, но мне сейчас не до этого. Нужно сделать вдох. — Старейшина уже… Отдадут. Давай же, ну! В груди засаднило, спертый затхлый воздух с хрипом ворвался в лёгкие на отчаянном вдохе, чтобы тут же превратиться в кашель. Голоса становятся громче, и я, сбросив наконец оцепенение, переворачиваюсь на бок, откидывая лежавшую на лице ткань. Все тело пронзает колющая боль, непослушные руки тянутся к шее, нащупывают глубокий болезненный след, однако мысли сейчас — словно замороженные мухи, неспособные даже сложить два и два. — Что за… — Старосту зови! Дышать резко становится легче, а рана под пальцами горит клеймом, точно опаленная огнем. И с каждым вдохом сознание все больше ускользает, тяжелеют веки. Я проваливаюсь во тьму.