Personal Responsibility

      «Холокост».       Только это слово было у Хэнка на уме, когда он видел, как лагерей для уничтожения андроидов становилось больше, едва ли не на каждой площади Детройта. Солдаты свозили в них роботов со всего города, гнали их, как скотину. Сотни, тысячи человекоподобных машин, сверкая белоснежным пластиком, вставали строем, чтобы отправиться на казнь.       Не было крови. Тириум испарялся через короткое время после того, как покидал тело андроида — никаких следов массовой расправы. Все они, униженные, как отработанный материал отправлялись на помойку. Тысячи тонн пластика, миллионы литров голубого вещества.       Свалки выглядели как катакомбы: здесь горами были сброшены части андроидов, их внутренние органы. Целые головы, из которых торчали провода и трубки; сломанные бионические ноги и руки. Ещё тускло светящиеся сердца тысяч машин.       Не было крови. Только остатки неизвлеченного тириума стекали голубыми ручьями из разобранных машин и испарялись, едва успевая коснуться земли.       Запасные части сортировали наемные рабочие. Они с утра до ночи копались в грудах бионических органов, чтобы сложить сердца к сердцам, глаза к глазам, вынуть керамические зубы и сложить их в отдельный бак.       Маркус был мертв. Не отключён, не уничтожен — убит. Все, кто стоял у революции, пали в попытке освободить свой народ.       Коннор был жив. Его — искалеченного, брошенного, как неудачный эксперимент, Хэнк тащил на себе домой. Но, пожалуй, «жив» — слишком громкое определение. Он просто всё ещё работал. Cyberlife он был не нужен, как не оправдавший ожиданий ребёнок. Никому уже не было выгодно переносить его память в новое тело для дальнейших расследований. Он был нужен только Хэнку.

***

      В очередной раз лейтенант вернулся домой после прогулки с Сумо до магазина. Из покупок, как всегда, только алкоголь и собачий корм.       Однако, в этот раз было ещё кое-что, и именно поэтому Хэнк спешил домой сильнее обычного. Те самые сортировщики на свалках — далеко не все части они отправляли на законную утилизацию или переплавку. Очень многое уносилось с собой и перепродавалось на чёрном рынке. За бешеные деньги Хэнк приобрёл у перекупщика модуль речи, ведь все эти месяцы Коннор не разговаривал, так как его динамик вышел из строя.       — Коннор, детка, мы дома.       Хэнк улыбался. Он был радостный, словно ребёнок, который купил давно желанную вещь, и, даже не снимая пальто, прошёл в спальню.       Взгляд на него андроид перевёл не сразу. Как сам Андерсон мог об этом судить, камеры, что отвечали за зрение, тоже не работали исправно. Белок левого глаза был не белым, а голубым, а зрачок стал мутным, будто от катаракты. Хорошо Коннор реагировал только на звуки, особенно — на лай Сумо. Он улыбался.       Все это время RK800 лежал на постели лейтенанта. Тот просто не позволил бы себе держать его где-то в другом месте. Левая нога отсутствовала ниже колена — ходить Коннор не мог. Да и даже если была, вряд ли он смог бы сделать и шаг.       Хэнк осторожно присел на край постели, устало улыбаясь андроиду. Каждый раз он продолжал улыбаться, но на самом деле хотелось только плакать навзрыд: по всему телу Коннора виднелись пятна белого пластика — в тех местах, где он был поврежден, кожа не генерировалась; на животе так и вовсе отсутствовала внешняя часть, повторяющая форму мужского торса, и все трубки и провода в животе были выставлены напоказ. Разве что Хэнк всегда держал его одетым.       Лейтенант отчаянно пытался чинить робота, но результата это не приносило. Какой из него инженер, в конце концов? Система андроида была безнадежно повреждена, и он продолжал функционировать в аварийном режиме вот уже несколько месяцев.       Когда Сумо пришёл в спальню вслед за хозяином, залезая на кровать и лая один раз, Коннор сразу же повернул к нему голову, но взгляд фокусировал ещё с несколько секунд. Он широко улыбался, потянув одну руку к псу, чтобы положить её на загривок. На большее мощности не хватало.       — Коннор, мы принесли тебе кое-что. Знаешь, перекупщик оказался не конченным говнюком и продал эту штуку за полцены, потому что она работает не идеально. Я надеюсь, что она хотя бы, блять, работает.       Хэнк покачал головой, сперва смеясь, но вскоре снова поджал губы, хмурясь, силясь не давать волю эмоциям.       Модуль речи должен был располагаться прямо в нёбе андроида. Прежний Андерсон уже вытащил, и оставалось только установить новый. Раскрывая свёрток с небольшим устройством с деталью из пластика, по форме повторяющей нёбо, Хэнк сперва отложил его, чтобы взяться руками за лицо Коннора и сказать:       — Потерпи, детка, надо вставить в тебя эту штуку.       Полицейский очень аккуратно открыл рот андроида, и тот совсем не сопротивлялся, будто был куклой-чревовещателем. Он отстранённо смотрел на Хэнка, а тот опрокинул его голову чуть назад, чтобы ротовую полость было лучше видно. В верхней челюсти зияла дыра отсека для модуля, и Хэнк, едва морщась от напряжения, повертел его в руках, чтобы затем вставить, как ему казалось, правильной стороной. Он угадал, и устройство вошло в нёбо как влитое. Лейтенант закрыл рот Коннора и опустил его голову снова на себя, пока не наблюдая никаких изменений. Заглядывая в его лицо, он неуверенно улыбнулся, гладя пальцами скулу андроида, где не было кожи, и едва прошептал:       — Скажи что-нибудь?       Андроид стеклянными глазами смотрел на Хэнка, и затем отозвался тихим, металлическим голосом, который отдавал рябью, будто старая пластинка. Звучал он так же, как и запомнил лейтенант:       — Мое имя — Коннор. Я — андроид, посланный корпорацией «Cyberlife». Модель RK800. Серийный номер...       Хэнк не слушал. Он рыдал как младенец, уткнувшись лицом в плечо андроида.

***

      Каждый вечер лейтенанта заканчивался одинаково: он отрубался за столом на кухне, напиваясь до бессознательного состояния. На работу он уже не выходил: сразу после того, как Коннор перестал нормально функционировать, Андерсон подал в отставку.       Когда Детройт переживал самый расцвет андроидов, Хэнку казалось, что жизнь в нем остановилась. Все было искусственным, будто поддельным, ведь даже в магазинах работали не живые люди, а машины, улыбающиеся согласно заданной программе.       Но он ошибался. В тот момент Детройт буквально сочился жизнью, а сейчас выглядел как одна большая свалка, на которой все ещё жили люди. Огромная часть населения уехала отсюда после революции, не желая жить, словно подопытные крысы: солдаты были на улицах повсюду, проверяя едва ли не каждого встречного, чтобы отличить андроидов, ведь те поголовно избавлялись от диодов и униформы, даже меняли внешность в попытках не отличаться от обычного человека. Сейчас большинство домов в жилых районах было брошено. Недвижимость здесь никто не покупал даже за бесценок, и в полуразграбленных бараках жили только бездомные и иммигранты. Преступность возросла до предельной отметки, и Хэнк только и слышал вой полицейских сирен. Но свой дом он бы никогда не смог оставить, а Коннора в нем — тем более. Жил он только ради него и Сумо.       Утром после традиционной попойки Хэнк очнулся не потому, что за окном выли сирены — он слышал голос андроида. Сперва он думал, что ему это снится. А ведь он и снился: каждую ночь во сне Андерсон в сотый раз расследовал вместе с RK800 одни и те же дела, говнил Гэвина в участке и возмущался, когда Коннор снова тащил в рот чужую кровь. Но видел он и другие сны, где они вместе выгуливали Сумо и слушали старые джазовые пластинки Хэнка. Ну, или «Рыцарей Чёрной Смерти». Маркус во снах лейтенанта был жив, андроиды и люди жили бок о бок. И Коннор радостно трепал Сумо за ушами, когда тот забирался на постель вопреки запретам, и целовал Хэнка. Тоже вопреки запретам, ведь от него пасёт перегаром как от последней скотины.       Голова как всегда раскалывалась, но сквозь шум в ушах Хэнк хоть тихо, но отчётливо слышал:       — Лейтенант! Лейтенант!       Он еле продрал глаза, поднимая свинцовую голову со стола, и сперва просто осматривался, все ещё не понимая, кажется ли ему. Может, он уже умер? Он в раю? Но револьвер на столе с раскрытым барабаном, где виднелась всего одна пуля, ясно давал понять: он все ещё в аду.       Когда возглас послышался ещё раз, Хэнк окончательно проснулся, и, казалось, даже головная боль утихла — Коннор звал его. Едва держась на ногах, Андерсон побежал в спальню, сперва застывая в дверях: все также лёжа на постели, Коннор беспокойно озирался по сторонам невидящим взглядом, будто совсем ослеп, и елозил голыми белыми ладонями по постели, будто пытался что-то нащупать. Движения его были дерганными и прерывистыми. Рядом скулил и вилял хвостом Сумо, опираясь передними лапами о постель. Он залаял, когда увидел на пороге Хэнка.       Мгновенно оказываясь у кровати, Андерсон залез на неё с ногами со свободной стороны, подбираясь ближе к Коннору и беря его руки в свои.       — Коннор, детка, я здесь, слышишь? Я рядом. Я рядом с тобой, что стряслось?       Андроид сперва не отвечал, и диод на его виске непрерывно мигал жёлтым. Все эти месяцы он был красным. Коннор повернул голову в сторону Хэнка, снова пытаясь сфокусироваться на нем, и, в конце концов, у него получилось: лицо его озарилось улыбкой, а глаза вдруг заблестели, будто впервые, когда он улыбнулся Андерсону ещё в ноябре.       — Лейтенант Андерсон, я знаю, знаю как раскрыть дело, я знаю, как найти Иерихон! Мне нужно, нужно попасть в архив!       Речь Коннора постоянно прерывалась, будто он заикался. Хэнку уже сейчас было ясно: память RK800 все это время воспроизводила отдельные обрывки случившихся событий, и теперь, когда модуль был на месте, он озвучивал все то, что уже говорил когда-то.       Иерихон. Хэнк не слышал это слово уже столько времени, что едва сам не позабыл. Его уже давно не существовало. Снова силясь не заплакать, Андерсон только обреченно улыбался Коннору, все ещё держа его за руки и отвечая:       — Хорошо, детка. Очень хорошо.

***

      Медленно, но верно Хэнк сходил с ума. Пил он только больше с каждым днём — настолько много, что не успевал трезветь. В порывах гнева из-за собственной беспомощности он крушил все в доме, и тот все больше становится похож на пристанище какого-нибудь люмпена. Не было желания делать хоть что-либо, и вечера Хэнк проводил в объятиях выпивки и Коннора, лёжа на постели в пьяном угаре, пока тот снова о чем-то разговаривал.       — Он хороший человек, Аманда. Лейтенант Андерсон многое пережил, но он не плохой. Им движет обида, но в душе он добрый и отзывчивый.       Хэнк понятия не имел, о какой Аманде говорил Коннор. За все время, пока они работали с ним, андроид ни разу не упоминал это имя, а сейчас, среди прочих имён, лейтенанту доводилось слышать и о ней.       — Какая ещё, нахер, Аманда, Коннор...       Хэнк бубнил себе под нос, лёжа лицом вниз, и одна его рука покоилась на груди андроида. Бионическое сердце работало на износ, поэтому пульс ощущался особенно явно, будто в грудной клетке Коннора били в барабан.       — Аманда. Аманда. Аманда. Аманда.       — Долбануться, чтоб тебя...       Полицейский потянулся к лицу Коннора, пытаясь достать до рта, но Сумо, лежащий между его ног и до этого мирно спящий, гавкнул и зашёлся утробным рыком.       В недоумении Хэнк даже поднял голову, щурясь и недовольно глядя на пса:       — Ну да, Сумо, я плохой, черт тебя дери.       Иногда бывало, что Коннор повторял одно и то же, будто на проигрывателе заело старую пластинку. Отдельные фразы или слова, но изредка и целые предложения. С одной стороны, это действовало на нервы, а с другой — успокаивало лейтенанта: пусть Коннор говорил всегда, что угодно, лишь бы Хэнк мог его слышать.

***

      После поломки RK800 стал шумным. Как будто старый системный блок, он все время гудел, а порой даже отдавался едва заметной вибрацией. Температура его тела отныне всегда была выше обычной. Будто человек, которого лихорадило перед смертью и одолевал бред сумасшедшего.       Из-за серьёзных повреждений Коннор стабильно терял тириум. И если ногу Хэнк смог запаять и сам, то в голове рана так и оставалась открытой. У людей это называлось внутричерепным кровоизлиянием. Однако, у машин все происходило несколько иначе, поэтому Коннор все ещё не отключался, ведь Андерсон тратил бешеные деньги на тириум, с недавних пор запрещённый к законному распространению. Бывало, он тонкими струями вытекал изо рта Коннора, в очередной раз временно окрашивая воротник неизменной рубашки в голубой цвет. Чаще всего тириум шёл носом, совсем редко — из уголков глаз.       Очнулся Хэнк, когда снова услышал голос Коннора и лай Сумо. Андроид хрипел, будто его душили:       — Хэнк... Хэнк... Мне... Мне нужна помощь...       Сон сняло как рукой, и лейтенант приподнялся на постели, оглядывая Коннора. Зрелище было, мягко говоря, жуткое: голубая кровь лилась изо рта, из носа, из уголков глаз. В ужасе Андерсон сперва даже не нашёлся, что делать, хотя знал наверняка: в этом случае нужно только пополнять запасы тириума, пока кровотечение не прекратится само. Он не знал точно, как и почему это работает, но выбора не оставалось. Совсем рядом в тумбе всегда был пакет с синей жидкостью и катетер. Процесс восполнения тириума был схож с установкой капельницы у людей — через трубку, которая вставлялась в специальное отверстие в руке, живительное вещество поступало в механизм.       Андерсон не знал, было ли это простым совпадением или же Коннор действительно находился в сознании, когда звал на помощь. Но было это не столь важно — он все равно отвечал андроиду, держа его у себя на руках с трубкой в сгибе локтя.       — Прости старого ублюдка, я снова напился и нихрена не слышал вокруг. Только один Сумо всегда начеку.       Пес вилял хвостом, а Коннор вдруг улыбнулся, переводя взгляд на него:       — Сумо.       Голос андроида все ещё был хриплым и слабым, но RK800, искалеченный и истекающий тириумом, черт подери, улыбался собаке, будто только что вспомнил ее.       — Мне нравятся собаки. Нравится Сумо. Он, он добрый. Добрый.       Голос Коннора был усталым. Сейчас будто все в нем кричало о том, как же он устал. Устал существовать бременем на плечах Хэнка. Прошло по меньшей мере три месяца с момента, как Андерсон прятал робота дома, литрами вливая в него голубую кровь. Он не хотел признавать, что Коннор ещё не отключился только потому, что Хэнк сам отчаянно этого не допускал, цепляясь за последнюю возможность поддерживать его функционирование; пытаясь убедить себя, что тому станет лучше. Если бы сегодня лейтенант так и не очнулся, Коннор просто истёк бы тириумом и, наконец, отключился. Пожалуй, это было высшим проявлением эгоизма: возможно, Хэнк просто сам не хотел сдохнуть, едва познав жизнь рядом с андроидом, поэтому и не позволял умереть Коннору. А ведь, едва диод перестанет переливаться хоть каким-нибудь цветом, Андерсон застрелится к чертям собачьим.       — Да, Коннор. Он хороший пёс. Он любит тебя. Даже меня он так не любит.       Хэнк рассмеялся. Кажется, впервые легко и непринуждённо, но отчаяние в его глазах все равно скрыть было невозможно.       Когда Андерсон закончил с переливанием, он наказал Сумо следить за Коннором, а сам вышел на задний двор, даже ничего не накинув, чтобы спалить сигарету-другую. Да, он закурил, но терять ему все равно уже нечего. Едва выйдя на веранду, Хэнк поежился. Зима в этом году выдалась совсем суровой (а ведь был уже март), и лейтенант даже не помнил ни единого светлого дня, хотя, может, он и не замечал их. Правда, стоило оглядеться вокруг, и Хэнк увидел, что облаков сегодня почти не было, а те, что проплывали, в свете заката казались розовыми. И это чертово небо настолько впечатлило его, что он вернулся в дом, так и не закурив, окликая андроида:       — Коннор! Коннор, детка, думаю, тебе надо глянуть на это... Ты сидишь тут в четырёх стенах, представляю, как тебе это уже осточертело.       Хэнк вернулся в спальню, и теперь RK800 выглядел лучше. Он хотя бы не истекал тириумом. Только его следы все ещё оставались на лице, поэтому лейтенант раздосадовано вздохнул, чудом находя рядом чистое полотенце и вытирая кожу андроида. Диод переливался желтым.       — Там холодно, детка, так что давай-ка накинем на тебя что-нибудь.       Конечно, Андерсон был в курсе, что Коннор — машина. Ему было плевать на погодные условия. Но он все равно закутывал его в одеяло, будто грудного ребёнка, чтобы тот не замерз. Взяв Коннора на руки, Хэнк понёс его в сторону веранды, и первый был совсем не против, безмятежно улыбаясь. Сумо прошмыгнул во двор раньше, вдруг начиная лаять и бегать по участку, оставляя следы на свежем снегу. Тот осыпался крупными, невесомыми хлопьями с неба, и Сумо валялся в сугробах, перекатываясь со спины на живот. Хэнк смеялся, усаживаясь на старую скрипучую скамейку, держа Коннора у себя на коленях. Голова его мгновенно упала на плечо лейтенанта, и он тихо отозвался:       — Здесь красиво.       — Да, детка, красиво...       Снежинки, что попадали на веранду, опускались на лицо и волосы Коннора, тая за считаные секунды. На его губах застыла умиротворенная улыбка, и он смотрел на горизонт, повторяя:       — Красиво.       Хэнк чувствовал себя ужасно. Казалось бы, он приперся сюда, на задний двор, вытащил с собой Коннора, чтобы просто забыть на время обо всем. О том, что у него дома умирает едва ли не последний андроид в городе, что он сам откровенно спивается и не хочет жить. Но здесь все это только обострилось, и ему стало хуже втройне. Только фантомное чувство вины за все случившееся давило на Хэнка: это он виноват, что всех андроидов истребили, он виноват, что Коннор умирает у него на руках вот уже три месяца, а он не может его отпустить. Хэнк не смог спасти его. Не уберёг.       Лейтенант не мог совладать с собой. Он снова плакал, как ребёнок, раскачиваясь вперёд-назад вместе с Коннором, и прятал лицо в его волосах.

***

      Вечер, перетекший в позднюю ночь, заканчивался, как сотня других до этого. Хэнк пил, как не в себя, разве что теперь под аккомпанемент старой джазовой пластинки. В «русской рулетке» он снова выиграл. Был настолько жалок, что даже Сумо предпочёл его обществу Коннора, который улыбался ему и слабо гладил по голове.       Это было невыносимо. И, еле стоя на ногах, Хэнк снова пришёл в спальню, так и не выпуская из рук револьвер, не без усилий забираясь на постель и головой падая на живот андроида. Язык Андерсона заплетался, но он все же сказал:       — Коннор, я так устал... Я так устал, детка...       Плечи его стали содрогаться от очередного приступа, но слезы едва текли из опухших глаз, и он продолжил:       — Прости меня. Детка, прошу, прости меня за все. Я... Я просто не смог, Коннор. Я, долбанный, мать его, эгоистичный кусок дерьма, я не смог. Не смог. Я с самого начала знал, что тебе не станет лучше, но... Но просто закрывал на это глаза. Я жил рядом с тобой, Коннор. И умер тоже вместе с тобой ещё в декабре.       Лейтенант продолжал сокрушаться и плакать, и Коннор накрыл ладонью и его голову, гладя. И конечно, от этого Андерсону ничерта не легчало. Ему было просто отвратительно от самого же себя.       Вдруг Коннор заскрипел, будто пытаясь что-то сказать, и с ужасным металлическим лязгом в голосе, от которого воротило наизнанку, произнёс:       — Мое имя — Коннор. Я — андроид, посланный корпорацией...       Ладонь перестала гладить сальные волосы Хэнка. Шум, что издавал андроид, затих. Сердце перестало барабанить в грудной клетке. Когда лейтенант поднял голову, его диод уже не горел. Коннор застыл, как кукла, смотря перед собой, и из уголка его рта снова сочился чертов тириум.       Хэнк знал, что это должно было случиться. Знал с самого начала и только оттягивал этот момент. Дрожащими руками он взял в руки лицо Коннора, поднимаясь к нему и сквозь слезы хрипя:       — Детка, пожалуйста... Нет... Нет...       Прижимаясь носом к виску андроида, Хэнк потянул его на себя, обнимая ещё тёплое тело. Он целовал его лицо, гладя по затылку. Рядом скулил Сумо, тычась носом в ладонь Коннора.       — Прошу тебя, Коннор, ты должен сделать кое-что для меня. Окажи услугу старому ублюдку, детка, пожалуйста...       Едва владея собой, содрогаясь в беззвучных рыданиях, Хэнк взял в свою руку ладонь Коннора и вложил в неё револьвер. Он сам направил его палец на спусковой крючок, и уткнулся лбом в дуло, будто молясь:       — Пожалуйста, Коннор.       «Что будет, если я нажму на курок? Ничего? Забвение? Рай для роботов?»       Хэнк знал ответ сам.       Ничего. Пустота.