Ставка

       Когда глупый Тсуна спросил у Реборна, кто такая Бьянки, он ответил честно: третья любовница. И не стал уточнять, что женщин у него было куда больше, чем любовниц, — как и что были они у него прежде, чем он превратился в Аркобалено с проклятой соской, тянущей его Пламя.        Джульетта не жила в Вероне, и Шекспир о ней не написал никогда бы. А еще она была гражданской, и Реборн до сих пор вспоминал её — свою первую любовницу. Долгого романа не вышло, но спустя столько лет Реборн мог признаться себе, что она зацепила его.        Что он, в конце концов, даже любил её.        …Джульетте было шестнадцать. Она была молода, прекрасна и энергична. В ней бурлила горячая итальянская кровь, сдерживаемая холодным русским воспитанием матери-иммигрантки. Джульетта работала с утра до ночи в баре, который, по иронии судьбы, облюбовали мафиози. И Реборн.        Когда в нем появилась симпатичная официантка, мог ли он, не пропускающий ни одной юбки, не заметить её? Конечно, он не преминул познакомиться поближе.        Каково же было удивление Реборна, когда та послала его далеко, надолго и в очень грубой форме на ломаном итальянском с жутчайшим акцентом — и тут же мило улыбнулась, осведомившись с акцентом не лучше, будет ли он еще что-нибудь заказывать. Реборн даже не сразу понял суть вопроса, зато вот экспрессию не принятых в приличном обществе выражений разобрал очень хорошо.        Единственной… нет, пожалуй, главной причиной, по которой Джульетте не окоротили её длинный и острый язычок, было то, что хозяин бара — уважаемый мафиози, входящий в альянс Вонголы, чье имя не называлось из чувства приличия, — оказывал девчонке свое покровительство. Ничего интимного: ему тогда уже нескольких месяцев не хватало до шестидесяти, — просто Джульетта оказалась хорошей работницей. Да и человеком, раз уж на то пошло, замечательным. Когда не посылала лесом по-русски.        Второстепенной причиной, защищавшей Джульетту, была Омерта.        И вот не привыкшему получать отказы Реборну приходилось сидеть в полной растерянности после такой грубости. Джульетта не велась на его, — он с полной уверенностью мог заявить, что прекрасную, — внешность, а о том, что он, между прочим, лучший мафиози, по крайней мере, в Италии, она и знать не могла: гражданская…        Раззадорило ли это? Безумно. Он приметил строптивую красавицу и не мог успокоиться: разве выстоит она перед его обаянием?        Реборн был уверен: шансов нет.        В баре он всё также появлялся по мере возможностей, но чаще, намного чаще прежнего. И обязательно выгадывал время, чтобы попасть на её смену.        Он еще не знал, что она работает практически каждый день, подрабатывая и уборщицей, и посудомойкой, чтобы содержать семью из такой же зашивающейся матери, трех младших братьев и двух племянников, свалившихся на них после смерти тети Джульетты и её отца в автокатастрофе два года назад, — это он выяснил намного, намного позже, когда с мазохистичным настроем копался в прошлом, вороша старые раны.        Но, в конце концов, Реборн стал приходить в бар почти как на никогда у него не появлявшуюся работу (у заказных убийств, к счастью, графика не имелось), принося маленькие презенты и старательно флиртуя, включая своё обаяние на полную катушку.        Джульетта обожала делать вид, что не понимает по-итальянски. Первую несколько визитов Реборн верил беззаветно, даже приобрел итальянско-русский разговорник, чтобы хоть как-то наладить общение.        Обман вскрылся, когда она на чистом итальянском отчитала что-то напутавшую с заказом официантку.        Реборн чувствовал себя полнейшим ослом — в первый, но не в последний раз за время их общения.        Подарки она не принимала ни под каким предлогом: счёт оплачивают только деньгами, синьор.        Очень скоро он понял, что Джульетта обожала косить под дурочку, чтобы отвязаться от — или разозлить — особо неприятного ей клиента.        Несколько месяцев. Несколько месяцев он осаждал неприступную крепость с завидным упрямством. Азарт не отпускал его: Джульетта была… очень лакомым кусочком, не считая того, что он встречал не так много отказывавших ему.        В баре появился тотализатор. Пока больше всего ставок делалось на то, что Реборн-таки сдастся. Сам он поставил на то, что сдастся Джульетта.        Это стало еще одной — дополнительной — причиной, по которой он должен был её заполучить!        В какой-то момент ему даже начало нравиться: какая-никакая, но стабильность. Это начинало отдавать традицией и чем-то… уютным?        Джульетта по-прежнему шутила, игнорируя любые романтические поползновения, но оказалось, что и просто общаться с ней интересно. Реборн узнал много нового о России — даже о самой Италии; просто из того, о чем никогда прежде не задумывался.        Джульетта мечтала когда-нибудь поступить в высшее учебное заведение, только не была пока уверена, на кого: лингвистку или всё же врачею. Смотря на её изящные руки, Реборн легко мог поверить в их способность спасать жизни; мог представить — но, слушая, с какой любовью она говорила об итальянском, о культуре и истории, не сомневался, что и лингвистка из неё выйдет прекрасная. И историк, и кто угодно, кем она только захочет стать.        У девушки была не только симпатичная мордашка, но и ум: для Реборна это стало настоящим открытием.        …А ставки всё росли, пока не выросли до таких размеров, что Реборн мог бы купить себе квартиру или даже неплохой домик в черте города, доведись ему сорвать банк: на то, что он преуспеет, поставили двое.        Второго человека, любящего рисковать или просто уверенного в нем, он не знал, да и не стремился узнать: его это волновало мало.        …А потом его не было неделю подряд. Ровно семь дней — он нарочно считал, ожидая, когда сможет зайти в знакомый бар и заказать себе чашку эспрессо, который Джульетта готовила превосходно. Она наизусть знала его предпочтения, а он — её движения, её запах и её голос. И, к своему удивлению, обнаружил, что скучает по язвительной и веселой девушке, которая так упрямо игнорировала его флирт.        Первым делом по возвращении в город стало не получение оплаты, не визит домой отдохнуть и зализать раны, а посещение старого доброго бара с изумительным кофе, который готовила не менее изумительная официантка.        Реборн уже ничего не мог с собой поделать, идя на поводу у привязанности.        …Сейчас-то, будучи Аркобалено, он вспоминал себя-прошлого с ностальгией и твердой уверенностью: дураком был.        Но тогда он вообще мало о чем мог думать, кроме Джульетты.        А она как раз была… странной. Не такой улыбчивой, скорее — какой-то замученной.        Реборн ощутил тяжесть на сердце.        Тревогу. Беспокойство.        За неё.        Это было новым, странным, неприятным чувством, и он вознамерился узнать, что случилось — но Джульетта увидела его и улыбнулась так широко и искренне, как редко кому-либо улыбалась на его глазах. Реборн почувствовал себя самым счастливым на Земле, когда понял, что эта теплая улыбка адресована ему. — Тебе как обычно, красавчик? — насмешливо поинтересовалась она, легкой пружинящей походкой отправляясь к стойке, где иногда помогала бармену.        Реборн ответил ей обольстительной улыбкой, кивнув, но не мог оторвать взгляда от неё: от её походки, от её фигуры, от волны тёмных волос, от её прекрасных голубых глаз.        И как будто Фортуна наконец улыбнулась — в этот день его флирт Джульетта принимала благосклоннее, чем обычно. У Реборна окончательно снесло крышу: он просто не мог поверить, что это происходит. Джульетта, ставшая ему приятельницей и заветной если не мечтой, то целью, отвечала — хоть какой-то — взаимностью!        Он судорожно вспоминал, убрано ли дома, заметны ли раны, не вызовет ли подозрения порез на правой руке, пожалел, что не зашел в душ, а потом мысленно махнул на всё это рукой: снимет номер в гостинице.        Закажет для неё самый шикарный ужин.        Купит самый шикарный подарок.        И вообще сделает всё, что захочет.        Реборн не мог сказать, что любит Джульетту, но он точно сильно привязался к ней. Было в ней что-то невероятно цепляющее: то ли жизнерадостный характер, то ли робкая и скромная сторона, которую она ему показала, призналась, что бывает не только острой на язык официанткой, но и мечтательной девушкой, разрывающейся между языкознанием и медициной…        …Мог бы Реборн-будущего дать наставление Реборну-прошлому, он, наверное, сказал бы просто: «Не торопись и подумай о том, чтобы на ней жениться».        Но у Реборна были только молодая горячность и… да, неопытность: много ли опыта могло быть у киллера, привыкшего завязывать романы на одну ночь?        Он даже не почуял никакого подвоха: милая Джульетта отвечала взаимностью. Милая Джульетта — просто гражданская. О каких вообще подвохах может идти речь?        Джульетта отпросилась с работы пораньше, и улыбчивый бармен — сын хозяина бара, — отпустил её, украдкой показав Реборну большой палец. Знал бы он, как бухало сердце в груди первоклассного киллера!        Всё пересыхало в глотке, когда милая Джульетта шла рядом с ним по улице, улыбалась ему, позволяла обнимать себя за плечи…        Но хуже стало, когда они добрались до отеля и на предложение ужина милая Джульетта покачала головой, загадочно улыбаясь, и поманила Реборна к себе. — На ужин я хочу тебя, — томно прошептала она в полумраке гостиничного номера.        После едва ли что-то могло остановить Реборна.        Он не ожидал, что будет первым, — но от того ночь стала еще прекраснее.        Джульетта наконец была его. Целиком и полностью. Без остатка. Стонала его имя, обнимала его плечи, целовала его губы.        И Реборн был самым счастливым мужчиной на Земле.        Ночь.        Наутро её не оказалось в номере. Записки не было — не было ничего, кроме его вещей. Она не передала ему ничего через персонал.        В груди стало как-то… пусто. Он хмурился, но вдруг понял: уж в баре-то её обязательно найдет! Это было внезапным озарением: ну конечно! У неё же работа! Наверняка она просто опаздывала и сильно торопилась, потому не оставила и весточки. А может — понадеялась, что он сам поймет…        Он успокаивал себя догадками, но даже так дорога до бара превратилась в настоящую пытку. Реборн не позволял себе бежать, если от этого не зависела жизнь, но сейчас очень хотелось побыстрее увидеть её. Убедиться, что вчерашняя ночь не была мороком, иллюзией, обманом. Убедиться, что всё было по-настоящему. Узнать, что это не последняя их ночь.        Он был удивлен понять это: он жаждал не просто продолжения. Он искренне надеялся, что такие ночи войдут у них в привычку — но ещё будут свидания, долгие прогулки, на которых он сможет слушать её удивительный голос и впитывать знания, которыми она обладала…        Тотализатор в баре свернули. Это бросилось в глаза сразу: огромная доска со ставками всегда стояла на самом видном месте, рядом с барной стойкой. Сердце пропустило удар.        Раз.        Джульетта сидела — в джинсовом платье и белой рубашке, а не рабочей форме; два, — на высоком барном стуле, закинув ногу на ногу, и считала купюры. Заметив Реборна, она улыбнулась ему — только не было в этой улыбке вчерашней теплоты.        Исключительно грусть и сожаление.        Три. — Твоя часть выигрыша, — постучала она по деревянной столешнице с пухлой пачкой денег. Бармен молча протирал бокалы. Реборн перевел с него взгляд на Джульетту, которая уже спрыгнула со стула и направлялась к нему. — Никогда не думала, что стану такой дорогой шлюхой, — покачала она головой, собираясь пройти мимо.        Реборн, внутри которого натянулась тугая струна, схватил её за запястье. Она поймала хмурый взгляд, требующий ответов, — и продолжила улыбаться с сожалением.        С чертовым непонятным сожалением!        Идиллическая картина, которую он уже успел нарисовать, рушилась со скоростью несущейся с вершины горы лавины, которая обещала погрести его под собой. — Объясни, — потребовал он, сгорая от гнева и дурных предчувствий.        Он уже понимал, но ему нужно было… подтверждение. — Что именно? Твоя ставка сыграла — как и моя. Мы оба получили деньги и замечательную ночь, — она передернула плечами и приняла задумчивый вид, словно припоминая что-то.        Реборн крепко стиснул зубы, сдерживая крутящуюся на языке нецензурную брань. В ушах шумело: лавину было уже слышно. — Что-то еще? Ты же не думал на мне жениться. Брось, Реборн, такой повеса, как ты, не посвятит свою жизнь скромной рабочей мышке из дрянного бара, — насмешливо протянула Джульетта.        Бармен возмущённо закашлялся, но его проигнорировали.        Слова выходили у Джульетты так естественно, словно она верила в говоримое, больно жалили — и Реборн и рад был возразить, но — что? Что он мог сказать? Что это не так? Нет, так.        Он хотел её заполучить.        Заполучил.        Он хотел, чтобы ставка сыграла.        Ставка сыграла.        Зачем теперь-то цепляться за Джульетту? Какой смысл?        Она смотрела на него огромными голубыми глазами, внимательно отслеживая эмоции. И вновь улыбнулась. Печально. Горько. Словно через силу.        Сам Реборн не мог найти в себе силы не то что улыбнуться — банально что-то сказать. Впервые чувствовал себя настолько… жалким. И перед кем? Перед какой-то девчонкой! — Я так и думала, — мягко, тихо заметила она, легко отцепляя его пальцы от запястья.        И ушла.        Реборн осел на барный стул, смотря на пухлую пачку денег. Вкуса долгожданной победы он не ощущал. — Идиот, — беззлобно сообщил бармен, наливая ему виски.        Реборн не просил, но это оказалось очень кстати. Он опрокинул стакан как воду, опять не почувствовав вкуса.        Ставка сыграла. Он получил, что хотел. Но как же тепло, что разливалось в груди, когда он видел Джульетту? Как же несвойственное волнение, когда она вчера шла рядом, когда улыбалась ему, когда позволяла обнимать её? Как же опьяняющее чувство, когда она стонала его имя?        Его охватывало желание защищать её, держать в руках, целовать. Не отпускать…        Как же тяжесть на сердце, когда он увидел её уставшей и измученной вчера? Как же будущее, что он уже представлял себе? Их прогулки? Их свидания?        Их будущее.        Их.        Это уже давно не было просто азартом от игры.        Он… привязался к ней. — Джульетта завтра выходит замуж, — наливая второй стакан, как бы между прочим сообщил бармен.        …Ему было жаль киллера, но еще жальче — Джульетту, которая сегодня сообщила о добровольном увольнении. После того, как прорыдала целый час в подсобке, а бармену пришлось её успокаивать и выслушивать историю её несчастной жизни.        Раздался звон.        Реборн вскочил, смотря на осколки стакана, который он бросил в стену прежде, чем понял, что сделал.        Звенел разбитый стакан. Звенело что-то разбитое внутри.        Какого черта?! Какого черта вообще творит эта Джульетта?!        Бармен вздохнул. — Я внесу стоимость стакана в твой счет, — заметил он, доставая другой и повторно наливая виски. — У Джульетты три дня назад мать умерла. Ей очень нужны были деньги, чтобы содержать братишек и племяшек. А тут один богач с предложением руки и сердца подошел… В общем, не трогай её, усёк? — мрачно посмотрев на Реборна, пригрозил он.        Его отец имел авторитет. Сам он… знал людей. Конфликт не стоил того.        И киллер машинально кивнул, глотая безвкусный виски.        Что же, ставка сыграла…