1476

Когда один из стражей выбивает из руки Аудиторе меч, внутри у Эцио что-то дёргается. Он беззащитен. Ему не выстоять без оружия. Бежать. И Эцио бежит. Не разбирая дороги, расталкивая толпу. От стражи не скрыться — стоит ускользнуть от одного поста, его замечает следующий. «Держите мальчишку», — слышится отовсюду и назойливо стучит в висках. Дыхание давно сбилось, в глазах начинает плыть, но адреналин в крови, вспыхнувшая ненависть и злость на обидчика дают немного сил. Эцио не хочет оборачиваться. Не хочет видеть, что его ждёт, если он хоть на миг остановится; но бросает взгляд за спину и, заметив двух легковооружённых стражей — единственных, кто мог ещё его догнать, (всё-таки, его разгульный образ жизни хоть где-то пригодился), скрывается за углом дома и ныряет в стог сена. Грудь часто вздымается и опадает. Должно быть, хриплое дыхание Аудиторе слышно всей Флоренции. И едва слух ловит топот ног и лязг доспехов, Эцио закрывает глаза и, кажется, даже перестаёт дышать. Голова кружится. Эцио — бесстрашный герой? Для Кристины — любимый молодой человек, отвадивший от неё отпрыска Пацци; для Клаудии — отважный старший брат, проучивший неудавшегося ухажёра; для Флоренции — очередной «зеленый» мальчишка, бегающий по крышам, лишь бы вовремя попасть к своей пассии; блудливый наследник казненного банкира, последний из «заговорщиков», беглец — кто угодно, но не герой, и, тем более, не бесстрашный. Сердце стучит, будто предательски старается рассказать всем, где спрятался последний сын Аудиторе. Кричит: «Вот он! Совсем рядом!» И Эцио всей силой вжимается в твёрдое дно телеги, стараясь раствориться в своём укрытии. Не издать ни звука. Успокоить бешено бьющее тревогу тело. Когда всё стихло, ноги сами принесли его к мастерской. Домой ему путь заказан — люди гонфалоньера его там ждут. К матери и сестре он идти не готов. Кристина? Эцио вдруг замирает у входа и на секунды перестаёт беспокоиться о своей безопасности. Почему он пошел не к ней, к взаимно любимой девушке, а к едва знакомому — даже не другу и не приятелю. Так почему? Он совсем не знает этого человека, кроме как «он очень талантлив» и «стоило бы брать тебе с него пример», однако стучит в дверь, веря, что этот самый очень талантливый и правильный человек сможет ему помочь. Эцио не успевает снять капюшона, как дверь открывается. На пороге стоит Леонардо и, едва видит визитера, сбрасывает свою улыбку, какой одарил его при последней их встрече. Он хватает Эцио за запястье и затаскивает внутрь. Тот и не сопротивляется. Он разбит. Опустошён. Его душу вывернули и растоптали. Он просто стоит, пока да Винчи закрывает ставни и запирает дверь. — Идём, — Леонардо буквально тащит за собой парня. Ведёт вверх по лестнице, приобнимая за плечи. Стоит им войти, плотно прижимает дверь. — Я слышал, что произошло. Мне жаль, Эцио. Аудиторе едва заметно кивает, не поднимая головы. Мнётся у входа, то ли не зная, как поступить, то ли забыв, как двигаться. Леонардо стоит на расстоянии вытянутой руки — это Эцио видит, не поднимая глаз. Делает шаг. И другой. И кладёт голову на плечо художника, ничего не говоря, но шумно вздыхая, и этот вздох объясняет намного больше, чем слова, которых в голове крутилось слишком много. Леонардо, не проронив ни звука, обнимает. Кладёт руки на спину едва держащемуся на ногах парню, слегка сжимая белые одежды. — Они казнили всех, Лео, — сипло выдыхает Эцио, сжимая кулаки. — Всех: отца, братьев. Господи… Эцио не выдерживает. Ноги подкашиваются, и ему остаётся только хвататься руками за держащего его Леонардо. Да Винчи чувствовал, как плечи юноши дрожат при каждом рваном вдохе. Он подтолкнул Эцио к кровати, не расцепляя рук, а тот послушно доплёлся и сел. Эцио подался вперёд, утыкаясь лбом в живот Леонардо, пряча лицо и тихо выдыхая. Он чувствует, как ложатся тёплые ладони ему на плечи, как мягко проводит Леонардо рукой по волосам. В комнате висит тишина, нарушаемая только прерывистым шумным дыханием Эцио, зато снаружи все еще дают о себе знать последние события. Даже отсюда слышны крики, брань, но и это не заглушит тихого стука тяжёлых слёз, которые, сорвавшись с кончика носа, разбились о деревянный пол. Леонардо на пару мгновений отстранился, только лишь для того, чтобы сесть рядом. Он обнял Эцио за плечи, заставляя разогнуться из весьма неудобной позы. — Я могу как-то помочь? В ответ Эцио вцепился в руку Леонардо, предупреждая все его действия и покачал головой. — Просто, — дрожащей рукой Эцио стёр с щёк вновь скатившиеся слезы. Мокрые пальцы снова обхватили запястье изобретателя, оставляя на коже бледные следы. Слова давались юноше с огромным трудом. — Просто побудь со мной ещё немного. — Конечно, — тёплая рука прижала голову Эцио к плечу мужчины. Он повернул голову, утыкаясь носом во влажные от пота волосы, невесомо целуя тёмную макушку. — Конечно. Эцио совсем не меняется в лице. Солёные капли обновляют дорожки на щеках, и этого хватает, чтобы парень сильнее впился в руки друга и скрыл лицо в его воротнике. Леонардо чувствует, как с каждой секундой все сильнее мокнет его шея и рубашка; и как все сильнее и сильнее трясут беззвучные рыдания человека с такой беспечной до сегодняшнего дня жизнью. Эцио знает — как только несчастливая весть дойдёт до его матери и сестры, настанет его черёд стать защитником и опорой. Слабым он не покажется на глаза родным. Не посмеет. Всё, что произойдет здесь, станет тайной для него и для Леонардо. Ни один судорожный всхлип, ни одна упавшая слеза, ни одна мольба о помощи — ничто не покинет эту комнату. Эцио тихо хрипел — на большее у него сил не оставалось. На несколько десятков минут он смог забыться, смог прикрыть глаза и упасть в объятия надежного, пусть и плохо знакомого, ему человека. Можно ли повзрослеть за один день? — Если надрыв чего-то внутри называется взрослением — вполне. На плечи семнадцатилетнего Эцио вмиг рухнул такой груз ответственности, какой не приснится и половине жителей всей Италии. Парень не знал, не имел представления о том, как теперь поступит, что с этим всем делать. Его растерянность и отчаяние рвались наружу и впитывались в ткань одежды. Если бы Леонардо знал, как утихомирить эту бурю, рвущую душу бедного ребенка, он бы все отдал, чтобы ее успокоить. И если бы его молитвы что-то могли изменить, он бы любому Богу молился. Эцио обмяк в руках Леонардо, засыпая неглубоким, тревожным сном. Леонардо так сидит еще минут пять, потом осторожно, насколько может, перекладывает Эцио головой на подушку и освобождает тело от крепежей, ремней и пояса. Стягивает с ног сапоги и укладывает парня по-человечески. Эцио хмурится и заметно сжимает ткань одеяла. В уголках глаз собирается влага. Леонардо встает на колени у кровати, одной рукой накрывает руку Эцио, второй несколько раз проводит по темным волосам. Спустя время поверхностное дыхание сменяется глубоким и размеренным, создавая иллюзию спокойствия. Даже все это время пребывавшее напряжении тело Аудиторе расслабляется, а хмурое лицо приобретает умиротворенное выражение. «Оно к лучшему», — думает Леонардо, укрывая Эцио незанятым краем одеяла и садясь рядом, думая, стоит ли оставлять юношу одного в таком состоянии. По пробуждении Эцио честно надеялся, что последние события оказались кошмарным сном, а в чужой кровати он только потому, что сильно выпил прошлым вечером и просто ничего не помнит. От этого же и болит голова, и тело делается ватным. Он с трудом заставил себя подняться и убедить себя, что все это явь. Сейчас он мыслит здраво, или, по крайней мере, старается. Нужно рассказать обо всем семье, если они еще не узнали сами. На душе скреблись кошки, но сейчас Эцио чувствовал себя значительно лучше. Здравый смысл, наверное, не придет к нему еще долго, но адекватно оценить ситуацию — сейчас — он в состоянии. Аудиторе встал с кровати, босыми ногами коснулся пола. Ступни неприятно обдало сквозняком, и парень поджал пальцы, но к двери шагнул, игнорируя рядом стоящие сапоги. Эцио толкнул дверь, ведущую в мастерскую, чем обратил на себя внимание ее владельца. Леонардо поднялся со своего места, жестом приглашая Эцио к себе. — Как ты себя чувствуешь? — Тошно, — Эцио кивком поблагодарил за предложенный стул и стакан воды. — Сколько я проспал? — Около двух часов, — Леонардо сел рядом. — Голоден? Позволь угостить тебя? Уголки губ Эцио впервые за их встречу дернулись вверх, измученно изображая некое подобие улыбки. — Прости, я не могу, — Эцио покачал головой, сжал переносицу пальцами и зажмурился, приводя себя в чувства. — Нужно рассказать моей семье о том, что случилось. — Конечно. Эцио чувствовал на себе взгляд Леонардо, пока надевал сапоги и разбирался с замысловатым обмундированием. Как ни странно, чувствовал он себя спокойно, словно все идет так, как идти должно. Эцио много думал — очень много думал — практически всё время, которое он не уделял разговору с изобретателем. В свои семнадцать Эцио редко размышлял о том, что будет ждать его, скажем, через пару лет. Все было решено за него заранее — отец настаивал на банкирском деле; собственно, Эцио против и не был. Но жизнь повернулась иначе, и вмиг повзрослевшему Аудиторе придется изучить азы и окунуться совершенно в другое ремесло. Эцио никогда не предполагал, что однажды попробует вендетту на вкус. — Grazie, Леонардо, — у самой двери Эцио оборачивается, оказываясь к изобретателю вплотную. Протягивает руки и заключает его в крепкие объятия. — За все. — Я рад помочь, — Леонардо сжимает Эцио в ответ, что тот с трудом может вдохнуть, но эта тяжесть даже приятна, — Заходи, как найдется минутка. Удачи. И, Эцио, — Леонардо отстраняется, оставляя одну ладонь на плече юноши, второй проводя по его волосам, — береги себя. Эцио кивает. Он не может дать обещания, но он обязательно постарается. Эцио снова благодарит Леонардо и, накинув на голову капюшон, выходит за дверь. Теперь все изменится. Все будет иначе.