Fucking romantic

В середине рабочего дня бумажная волокита доканывает Гэвина настолько, что он, никому ни слова не говоря, слетает прочь со своего кресла и выскакивает из общего кабинета на улицу. Трясущиеся руки судорожно шарят по карманам куртки, все не могут найти желаемое, и маты рвутся с губ, просачиваются меж стиснутых зубов — хорошо, что Ричард остался внутри и не слышал этого сейчас. Давно хотел вымыть Риду рот с мылом, но каждый раз признается, что без матов их общение совершенно другое — блеклое и как будто ненастоящее. Гэвин охотно верит. Верит, потому что и сам без мата ни дня прожить не в силах. Иногда это кажется ему труднее, чем бросить курить. Хотя оно так и есть. Пачка как будто затерялась в таких бескрайних, казалось бы, просторах карманов, и трясущиеся пальцы цепляются за ткань, трясут, чуть не рвут, прежде чем детектив с запоздалой досадой вспоминает, что выкурил всё вчера. Блядь. Приехали. Внезапно — несказанная удача, фактически спасение. Затерявшаяся в подкладке одинокая сигаретка — помятая, много повидавшая, собравшая до черта пыли внутри — её Гэвин вытаскивает с таким трепетом, какого ни к кому другому не проявляет. Теперь — зажигалка. Щелкаешь несколько раз — не загорается, падла. Продрогшие от налетевшего осеннего ветра руки, непроходящие под глазами синяки, давняя гематома где-то на плече, и жуткий недостаток табачного дыма — ничего радостного, как и всегда. — Хочешь шоколадку? Гэвин стоит спиной и закатывает глаза, хотя прекрасно понимает, что и это от Ричарда не укроется — ну не умеет кусок пластмассы сидеть на заднице ровно. Зато хорошо умеет таскаться за своим человеком, доебывая по поводу и без. Ветер приносит за собой первые капли очередного дождя, и настроение у Гэвина скатывается ниже плинтуса. Он не оставляет упорных попыток прикурить, зажав сигарету губами. — Хочешь? Блядский шепот на ухо — Рид инстинктивно вздергивает голову, осматривается, замечая вдалеке идущих под зонтами людей — у него практически отлегает от сердца, и рука перестает предательски трястись, хотя, казалось бы, дрожала секунду назад так, что он не смог бы сжать её в кулак. Ричард держит его за плечо, прижимая к себе. От него почему-то пахнет какао. Гэвин с детства ненавидит какао и всё шоколадное — даже пончики выбирает придирчиво. От таких сладостей у него чаще всего сводит зубы. — Иди на хер со своей шоколадкой. Почему-то выдернуть ткань куртки из чужих, сильных, но все равно поддавшихся этому движению пальцев — это дело чести. И не потому, что к дверям участка приближаются вернувшиеся патрульные, и не потому даже, что над ними в это время пролетает полицейский дрон, к которым Рид всегда относился настороженно и несколько враждебно. Просто как же ещё могло быть? Ричард от своего тоже не отступает — Гэвину известна его цель заставить себя перестать курить. Сигарету он не выхватывает, а молча кивает проходящим мимо копам и, как только они скрываются, снова наклоняется к уху детектива: — Ну только одну дольку, Гэвин. Каждый раз, когда тебя ломает. — Так я быстрее сдохну от сахарного диабета, и даже сваренный тобой кофе меня не спасет. Убери это дерьмо, пока я не сблевал прямо под ноги какому-нибудь ублюдку. Ублюдок — имеется в виду Ричард, однако Рид, разумеется, никогда этого не уточняет. Он сплевывает и закидывает в рот пару пластинок жевательной резинки с двойной мятой — если до ноздрей Фаулера дойдет хотя бы немного табачного дыма, то он обнюхает каждого, чтобы найти виноватого. Вот ведь старый хрен — даже в кабинете своем учует. Впрочем, Гэвин может похвастаться тем, что никогда ему не попадался. Ещё неприятнее, херовее, уж черт пойми как выразиться — возвращаться за свой захламленый стол, глянув мельком в сторону Ричарда. Жестянка сидит в кресле с таким видом, словно вечером намеревалась присунуть ему, по меньшей мере, раза три-четыре. Рид и сам не знает сейчас, устроила ли бы его такая перспектива. Скорее всего, он пошлёт Ричарда на хуй. Ещё точнее — засунет его долбаный шоколад ему в пластиковую задницу. Мерзость. Через несколько часов он вновь ощущает потребность в никотине — она почти такая же, как потребность в Ричарде. Получая желаемую дозу, на него накатывает неимоверное желание бросить курить прямо сейчас. Вот так, внезапно и резко, чтобы чертова привычка и опомниться не успела. И андроида хочется послать к черту — так же внезапно. Гэвин выбирает момент, почти близок к цели, и всякий раз промахивается — в тот день, когда он хочет претворить замысел в жизнь, Ричард скручивает его на постели и вымещает всю силу своей любви. Недавняя девиация — вот что это за херня, которая его подстёгивает всякий раз. Гэвин утыкается в подушку лицом и соглашается на ещё один виток этого дерьма. Но сейчас курить хочется ужасно, и отвращения он совершенно не ощущает — опять лезет инстинктивно к себе в тесный карман пальцами… — Шоколадку? У Ричарда не лицо, а морда объевшегося сметаны кота. И протянутая яркая обёртка — кислотная, раздражающая рецепторы не самым лучшим образом даже сейчас, когда Гэвин не взял ни кусочка. Он чуть не давится жвачкой, резко закашлявшись. — Пончик мне притащи, тостер. Рид помнит, что было сказано насчёт пончиков, и всё равно требует своё. Ричард посылает его желания на хуй. У Ричарда хотя бы нет зависимостей и привычек, и ему легко, блядь, говорить, как легко бросить курить, пить, крыть матом эту жизнь и прочие вещи, по непонятной причине считающиеся неправильными. Гэвин съедает принесённый пончик. Хорошо, что без шоколада. — Это ты взял мои сигареты, — констатирует он факт. Ричард не отвечает, однако глаза у него блестят так, что ни малейших сомнений не остаётся. Бесполезно покупать новые — жестянка и их утащит ей одной известными способами. — С тебя на сегодня хватит. Гэвин зол, и даже не знает, на что больше — на свою чертовски сильную зависимость или на заботу Ричарда, грубую, упрямую, как и он сам. Собственно, Рид ничего другого получить с этого мудака и не рассчитывал. Ему просто. Хочется. Блядь. Курить. Он сам не помнит, как вдруг ни с того ни с сего уснул за собственным столом. Всунутый кое-чьей блядски заботливой рукой шоколад тает на пальцах — Гэвин спросонья пачкает им щеку. — Черт! В участке тихо и темно — всюду, кроме их стола, где лампы слепят, и всё до сих пор кажется заваленным документами, между которых видно ботинки Ричарда, со скуки играющего со своим ножом-бабочкой. — Начнёшь курить слишком много — зарежу, — произносит он нарочито спокойно, бросив взгляд на Рида. Ричард в полумраке — зрелище покрасивее, чем какие-то ебаные звёзды в ночном небе и отвесные скалы. Это его, Гэвина, Ричард. Его доза полнейшего пиздеца. Тот, кто ведёт его под локоть к туалетам, не стесняясь по дороге слизывать с пальцев шоколад. Детективу кажется, что эта омерзительная липкость с кожи никогда не исчезнет, но сухой, шершавый язык кошки творит чудеса, как и холодная вода, и её шум в ушах, и понимание того, что они остались здесь совершенно одни, и некому их контролировать. После сна жажда сигарет начинает грызть беспощадно, но влажная ладонь Ричарда, выплёскивающая в лицо Риду воду, умеет отрезвлять. Боготворить его за это, что ли? Не дождется, ведро с гайками. Гэвин подставляет голову под ледяную струю, тут же отпрянув и отряхиваясь, как пёс, наплававшийся в реке. От начинающейся ломки он чуть не ломает кран резким движением вновь затрясшихся пальцев, и только Ричард, — блядский ходячий тостер, — вдруг накрывает своей холодной рукой его собственную. Это прикосновение прошивает Гэвина насквозь, словно молния — он стоит, глядя на себя в зеркало, и шумно втягивает носом душноватый, противный воздух. Рука Ричарда все такая же, как и всегда — держит крепко и надёжно, и его холодный нос утыкается Риду куда-то за ухо. Интимный жест, который невозможно простить и за который в то же время нельзя ударить. — Ты справишься, кожаный мешок. Не дрейфь. Гэвин ему почти верит. Ему кажется, что Ричард сам стал псом — побольше, чем он сам, с более сильными лапами и сильным чутьем, обнюхивающим хозяина. Скажешь ему об этом — получишь по лицу непременно. Справится. Непременно справится. Всё что угодно, лишь бы отсрочить появление рака лёгких или что там бывает, когда много дымишь. Ричард ещё останется жить хрен пойми сколько — так почему Гэвин должен умирать, чтобы на его место пришел кто-то другой? Этого не будет. «Сигареты. Дай мне сигареты…» В ладонь вместо помятой пачки ложится долька молочного шоколада — нерастаявшая, ароматная, приторно-сладкая, цвета химозного дерьма, напичканная консервантами и ароматизаторами, мерзкая, до тошноты противная… — Спасибо. Гэвин отправляет шоколад в рот, заедая им все свои проблемы, зависимости и всю свою ненависть. Хотя бы на короткий срок. Словно в благодарность он получает поцелуй в шею, и только ради ещё одного такого, пожалуй, готов не курить и питаться этим сраным шоколадом хоть весь день.