...помнишь?..

      …а помнишь, как мы впервые встретились? Это было самым глупым случаем во всей моей жизни — я на тебя упал, поскользнувшись на дороге. Ты сидел на кортах, как порядочный гопник, говорил о чём-то с друзьями, пил, а я шёл, смакуя запах недавнего дождя… и поскользнулся, падая прямо тебе на спину. Я тогда уже было составил мысленно завещание, понимая, что конкретно попал… но ты либо был пьяный вдрызг, либо был слишком добрым, поэтому даже то, что ты сам носом встретился с землёй, не испортило твоего настроения. Ты нарёк меня прынцессой… как банально, каждая девушка потом называлась точно так же. Может, ты меня за девушку принял? Да, скорее всего. Ты помнишь, как я тогда испуганно смотрел на тебя, молясь, чтобы ты не бил меня — помнишь, я тогда даже не своим голосом извинился? Я, если честно, всегда боялся боли, ты не знал?       …а вторую встречу ты помнишь? Мне долгое время было страшно выходить на улицу. Я помнил твоё лицо — оно пугало меня. Я помнил лица твоих друзей, но они пугали даже сильнее. Из двух зол я выбирал меньшее, крутя твой образ в мыслях. А потом у меня дома кончился хлеб. Просто хлеб. И я пошёл за ним в ближайший продуктовый, ах, как романтично! Ты был недалеко от него. И я молился, чтоб ты меня не заметил, потому что идти в другой магазин как-то не хотелось. Вот теперь-то ты до меня докопался. Ты был трезв, сжимал в пальцах дурно пахнущую шаурму — не люблю это блюдо как раз за запах. И ты подошёл ко мне, сказав, что никакая я не прынцесса. Я не отрицал, сказав, что никогда ей и не был. Ты предложил выйти побазарить, только вот на моё едкое замечание, что мы вообще-то на улице, а я не просто так иду в магазин, ты показал кулак и спросил, хочу ли я получить в бубен. Мой ответ поверг тебя в шок: «Лучше сдохну». Ты вряд ли подумал, что от твоего удара в мой «бубен» я помру с вероятностью в сто процентов, а потому заявил, что суицид — это, вообще-то, плохо. Воспользовавшись твоим небольшим замешательством, я юркнул в магазин, только вот ты последовал за мной и прямо возле кассы заявил, что теперь мы можем выйти. Мою шутку, что выхожу я только замуж, ты не оценил, а лишь глупо гыгыкнул и спросил, гей ли я. Я в ответ просто промолчал.       Помнишь, как мы вышли? Ты капал соусом на землю, а я наблюдал, как он течёт по твоим пальцам. Я ещё тогда усмехнулся, что от тебя течёт только шавуха. Эту шутку ты оценил, сказав, что на бабу я всё равно очень похож. На вопрос, зачем тебе со мной говорить, ты не ответил… почему, не напомнишь? Ты меня вообще тогда с миром отпустил, сказав, чтоб я больше ни на кого не западал. На поправку, что «не падал», ты не отреагировал… помнишь же, почему, да? Это сейчас я знаю, а ты можешь помнить, тогда-то я ещё ничего не знал.       …а помнишь, как ты изволил мне признаться, что я запал тебе в память и что тебе хотелось бы со мной пообщаться? Я тогда удивился. Ты был без группы поддержки, состоящей из других гопников, ты был один. Даже без бутылки пива! За ним мы, кстати, потом и пошли… только, хоть убей, не вспомню, зачем мы пошли в другой район… ах, точно, ты сказал, что там дешевле, и продают после десяти вечера. Ты не знал, что я в холодильнике храню пару баночек пенного, а я не хотел вести тебя к себе домой, начиная понимать, что к чему. Тогда мы провели прекрасную ночь, слоняясь по городу. Ты рассказывал, где и кого вы с братанами завалили, как от ментов бегали, как ты тёлок клеил… а я слушал, понимая, что твоё лицо начало мне сниться не просто так, ой не просто так…       …а помнишь, когда нас за следующей такой прогулкой спалили? Я никогда так быстро не бегал, да и в заброшках не прятался… я долго не мог понять, почему ты держишь меня за плечи, почему побежал, когда я на автомате дал дёру, услышав приближение твоих друзей… Помнишь, что на втором этаже той заброшки кто-то оставил старый матрас, на котором мы и просидели всю ночь, закутавшись в одну твою олимпийку. Помнишь, как я дрожал тогда, прижимаясь к твоей широкой груди, а как заснул, уткнувшись тебе в подмышку носом, помнишь? А как ты гладил мои волосы, думая, что я не чувствую того, как касаешься их губами, прижимая меня к себе ещё теснее, что у меня в лёгких воздуха не хватало? Помнишь?..       …а первый поцелуй ты помнишь? Мы тогда снова гуляли. Не знаю, в какой именно момент мы стали держаться за руки… наверное, после той самой ночи на заброшке. Но мы шли… просто шли. Говорили ни о чём, о музыке, наверное… не помню. Да и неважно. Мы узнавали друг друга в таких пустых разговорах, а потом… а потом ты наклонился к моему лицу и поцеловал. Посреди безлюдной улицы… моё сердце тогда чуть из груди не выскочило! Я не хотел, чтоб этот момент когда-нибудь заканчивался… как вспомню твой взгляд, у меня снова начинают шалить нервы. Твои глаза были затуманены, хотя мы сегодня не пили… я тогда потянулся за ещё одним поцелуем, а ты на него с радостью ответил. Помнишь же, да?       …помнишь раз, когда ты остался у меня ночевать? Я мыл посуду, проклиная себя за недальновидность, а ты подошёл и обнял меня со спины, снова целуя в макушку. Тебе очень нравилось то, что какая-то часть волос у меня гладко выбрита, а другая мотается чёлкой… а мне нравилось, как ты их целуешь. Ты потянулся вперёд, вжимаясь в меня всем телом… я почувствовал твоё возбуждение, пусть мне поперёк живота врезался край раковины… только ты просто выключил воду, не забывая потереться о меня, заставляя мои коленки подкоситься. Ты прижал меня к себе, забираясь холодными намоченными руками под не менее мокрую майку, вызывая у меня сдавленный вздох… потом ты повёл меня в мою же комнату и у меня был лучший в моей жизни секс. Казалось, я сойду с ума от наслаждения, когда ты касался моей разгорячённой кожи, когда целовал меня, кажется, всего… Помнишь?       …а как ты притащил домой живого цыплёнка? Ко мне, причём, домой! Сказал, что это маленькое солнышко, которое обязано жить с другим твоим солнышком. Не помню точно, я назвал тебя дураком, вроде… но оставил его себе, решив, что не убудет от меня. Ты обещал посещать его каждый день… и сдерживал своё слово! Ох, вспомни только, сколько бедный Мистер Цып за время житья у нас… бедная его психика. Помнишь, как он проснулся на самом интересном?       …а помнишь, как мы в первый раз поругались, потому что ты решил, что долгое время не виделся с друзьями, а они притащили девушек на встречу? Увидев вас под своими окнами, я думал, что из этого же окна и выброшусь, потому что девушки на тебя так смотрели… застав меня рыдающим дома, ты разозлился, что я слишком ревнив, но потом успокоился сам и успокоил меня. Я тебе от обиды понаоставлял засосов, чтоб неповадно было… помнишь, как ты и на это ругался? Ты тогда меня даже отшлёпал, точно зная, что боли я боюсь, даже такой… Только твоё наказание меня постепенно переросло в постельную игру, где ты беззастенчиво издевался надо мной, доводя до исступления, просто играясь с моей пятой точкой… оставил даже без разрядки, садист! Помнишь?       …а помнишь, как ты меня друзьям представил? Они смотрели на тебя, как на придурка, но ты сказал, что ты со мной только потому, что я на бабу похож и не залечу… домой я, правда, пришёл в слезах. К себе я тебя не пустил тогда, прорыдав в ванной всю ночь. И только Цып был со мной… правда, ты наутро притащил цветы, заявив, что я не просто дырка. Я был всё равно обижен. Долго обижен, месяц или больше… а потом сам не выдержал и накинулся на тебя с желанием на время побыть как раз дыркой… ты тогда ещё мучал меня долго… но всё равно взял, потому что сам не мог сопротивляться. Помнишь же, да?       …а помнишь, как ты, сразу после этого примирительного вечера, с утра ушёл, а вернулся только через неделю? Ты знаешь, сколько я за это время пережить успел? Ты ничего так и не объяснил… и я до сих пор не знаю, где именно ты был… только свежие засосы намекали мне на произошедшее. И, знаешь, я тогда тебя простил… и сейчас бы простил. Ты вернулся, сказав только, что был занят… а я был слишком счастлив встрече с тобой, ведь я на улицу всё равно боялся выходить — твои друзья очень странно на меня смотрели… помнишь? Можешь точно вспомнить, как и когда наша жизнь из странной и нетипичной романтики стала банальной бытовухой?       …а помнишь, как ты ушёл? Окончательно ушёл. Тебя не было видно неделю, вторую, третью, месяц… на звонки ты не отвечал… даже Цып умер. Я не знаю, от чего. Я не понимаю, как я сам не умер…       Помнишь? Помнишь, как я встретил тебя вчера на улице, а ты шёл под ручку с той же самой девкой, которая на тебя заглядывалась? Я не успел её рассмотреть. Я кинул тебе в лицо труп мёртвого цыплёнка, замотанного пищевой плёнкой, которого я хотел похоронить в ближайшей ещё не замёрзшей реке. Ты смотрел на меня, как баран на новые ворота, а в руке сжимал бутылку пива, которая была почти пустая… и, кажется, она была далеко не первой, да и не последней за этот вечер.       Помнишь?       Нет?       Я тоже… я тоже не помню, знаешь. Я не помню, как несколько раз пытался поднести лезвие к венам, не помню, как сдавался, понимая, что боли я боюсь больше, не помню. Я тоже. Я тоже ничего не помню. И не просыпаюсь в слезах, когда мне снится твоё лицо. Я его тоже не помню! Нечего помнить — нечему сниться, не от чего рыдать.       А помнишь, как говорил, что я — тот, кого ты искал всю жизнь, что ты любишь меня?       Помнишь?       Нет?       Я… я тоже. Я тоже ничего не помню.       Вообще ничего. Не думай. В этом письме я написал не то, что помню, я всё это придумал. Просто придумал, понимаешь! Ничего этого не было! Потому что… помнишь… ты говорил, что никогда ничего не забываешь.       Раз даже ты ничего не можешь вспомнить, то значит, ничего не было? Ни Цыпа, ни цветов, ни заброшки… знаешь, я там был недавно, она, оказывается, высокая… этажей тринадцать. А тот матрас всё ещё там. Знаешь, кажется, что на нём остались частички тебя.       Помнишь, как дойти до той заброшки? От моего дома, до продуктового, оттуда три квартала влево и один вверх. Не помнишь? Тогда я тоже. Тогда я тоже ничего не помню.       И я сейчас не сижу на том матрасе, прижимаясь к ледяной стене вместо твоей груди, дрожа от холода и строча это слишком большое сообщение. Сообщение, которое я не отправлю. Которое я оставлю лежать в черновиках, потому что интернет тут не ловит, как и сеть. Сообщение, которое будет открыто на экране телефона, который разрядится задолго до того, как кто-то найдёт эту глупую мобилку со слабым аккумулятором. Помнишь, ты говорил, что мне надо бы его заменить… а я не слушал… но оно и к лучшему, ничего же не было!       Сейчас я поднимусь наверх, да, к крыше. И это будет не больно, я знаю. Если смогу упасть так, как нужно, то больно будет только чуть-чуть. Совсем чуть-чуть!       …ты ведь помнишь, что я боюсь боли? Я и тебя сначала боялся, понимая, что ты можешь меня убить одной левой. Как жалко, что ты не сделал этого сразу.       Помнишь? Нет? Хорошо. Тогда я тоже. Я тоже ничегошеньки не помню!       Влад шагнул вниз. Шагнул, стараясь падать головой вниз, чтобы сломать шею и повредить мозг сразу же, не имея шанса на жизнь. И в перевёрнутом и очень быстро движущемся виде увидел фигуру, облачённую в голубой спортивный костюм, которая поднимает мобильник.       — Бля, у Влада такой же был, — пробормотал он, только искорёженное тело, лежащее во дворе недостройки, уже не слышало. Слава глянул на экран перед тем, как спрятать находку в карман. — Жаль, скоро сядет... Ну, да похуй, заряжу, да сбыть будет можно. Злат, располагайся, тут самое романтичное место в городе!       — И чей-то свежий труп, валяющийся под окнами — часть атмосферы. Кстати, это не тот ли придурок, раскидывающийся дохлыми животными? — ехидно заметила девушка, только её уже обвили тёплые руки, закутали в олимпийку и поцеловали в макушку, затыкая. На обнаженную кожу девушки капнула одинокая скупая слеза — дань горькой памяти.